Цвет жизни

Другой товарищ Тараса был почти вдвое выше Соловья. Гибкий и сильный, с копной рыжих волос на голове, с расстегнутым всегда воротом рубахи, он был признан своими босяками главарем. Вполне мужицкая фигура и размашистая ухватка мало подходили к его кличке Кошка. Только глаза напоминали днем зеленые щелки, а ночью фосфористые, они улавливали любую тень, издали различали походку городового от запоздалого пешехода.

Босячата с бахвальством рассказывали друг другу про свои сегодняшние похождения. Когда очередь дошла до Тараса, он, как и его товарищи, тоже не поскупился на краски и рассказывал самые невероятные вещи. Он ни словом не обмолвился про морковину, на которую так неудачно покушался, а сочинил историю про кошелек. Этот кошелек он якобы вытащил у самого городового, пробежал пять кварталов и только на шестом вынужден был бросить его, так как погоня начала стрелять. А затем, переврав историю с разбитой витриной, перешел к случаю с офицером в гостинице и мечтательно закончил:

– Вот если бы хапануть этот чемоданчик! Слово даю, что там контрабандный товар. А иначе почему же он мне трешницу дал?

– Трешницу?! – переспросил Кошка, не веря своим ушам, и зло заорал: – Значит, ты брехал, что у тебя полтора рубля!.. А где остальные?

Но Тарас не очень-то напугался. Хоть положение было незавидным, оставлять мать без продуктов он не собирался. Решил вывернуться:

– Это он только сказал про трешницу, а когда полез в бумажник, там оказались одни десятирублевки и мелочи полтора рубля.

– Брешешь… По твоим фонарям вижу! – зашипел Кошка и так стукнул кулаком по столу, что звякнула посуда.

Припертый к стенке перекрестными вопросами, Тарас наконец сознался, что у него есть еще полтора рубля, которые он оставил для продуктов больной матери и должен сейчас же купить их и отнести домой.

– Не помрет! – грубо оборвал Кошка и, вскочив с табуретки, решительно скомандовал: – Вынимай! Не отдашь?.. Тогда мы из тебя мокрое сделаем.

Тарас знал, что сопротивляться этому атаману нет смысла, и выбросил на стол серебро.

Соловей сдвинул свою фуражку на затылок. При виде серебра его глазенки загорелись.

– Ты не ерепенься, – уже подобревшим тоном повел речь Кошка, когда Соловей с деньгами ушел за спиртом к знакомой торговке. – У меня мысль есть насчет твоей матери. Ты говоришь, что в том чемодане хорошие вещи?

– Да.

– И номер пустой?

– Как моя требуха полчаса назад.

– Тогда чего же мы сидим здесь, будто слепые у церкви?

И Кошка стал шепотом развивать план, как можно завладеть богатым чемоданом.

В «обжорке» было шумно. Солдат без ноги и руки, оперевшись на костыль, пел. Голос у него был настолько сильный, что временами заглушал гармошку своего слепого товарища в синих очках. Солдат пел с чувством, многие слушали его внимательно. И Тарас тоже.

За «великую» РоссиюИ за «белого» царяНа горах Карпатских в зимуРезвы ноги потерял.Как добрался до деревни,Никому-то не узнать,А в дому не милу жинку —Богатея увидал.Облилося сердце кровью,И я в городе бренчу,Ночью холод, а днем голодЗа «великую» терплю.Люди-братья, не казнитесьРазнесчастною судьбой.Беречь резвы научитесьОт войны этой лихой.

Закончив одну песню, солдат затягивал другую. Все они были грустные, будто вырывались с кровью из самого сердца. За певцом, в темном углу, парень шептал что-то на ухо толстой пьяной женщине. Она кивала головой и зевала. Кто-то пьяно спорил. Свет керосиновой лампы с трудом пробивался сквозь затхлый прокуренный воздух и слабо освещал серые стены. Тарасу невольно вспомнились распрекрасно-патриотические военные картины, украшающие ярко освещенный гастромический магазин…

Наконец вернулся Соловей со спиртом. Спирт разбавили водой и выпили. Соловей покорно одобрил предложение Кошки. Решили бросать жребий, кому идти в гостиницу.

Кошка оторвал от папиросной бумаги тонкую ленточку. На одном конце он написал крестик и, зорко следя за Тарасом, разорвал ленточку на три части. Быстрым движением спрятал между пальцами бумажку с крестиком, а две другие, чистые, бросил в картуз Соловья. Тарас, недавно принятый в шайку, не заметил шельмовства атамана. Первым вынул пустую бумажку Соловей. Вторым полез Кошка. Он долго возился в картузе, взял пустую бумажку и оставил там с отметкой.

– Эх, досталась бы с крестиком… – вздохнул он с нарочитым сожалением о том, что может вытащить пустую.

Выбор пал на Тараса. Пряча робость, он развязно сказал:

– Попробуем и мы…

– Да, это не каждому достается… – опять с сожалением вздохнул Кошка. – Ну, ничего, другой раз и ко мне завернет счастье.

Минут через сорок Тарас вышел из «обжорки» подгримированный и переодетый в приличный гимназический костюм. Этот костюм был взят на одну ночь у хозяина «обжорки» Карпа Васильевича под обязательство, что четверть всей добычи пойдет в его пользу.

Кроме того, Карп Васильевич, мужичок с ласковым взглядом и с бородой, как у святого с иконы, договорился, что весь остальной украденный товар будет продан ему. А уж насчет оплаты обещал не обидеть.

С группой каких-то загулявшихся жильцов гостиницы Тарас проскользнул мимо швейцара и поднялся на второй этаж. Несколько минут просидел он в уборной, обдумывая, куда бы можно было спрятаться. Затем с видом старожила гостиницы прошелся вдоль дверей номеров. Улучив удобный момент, шмыгнул под лестницу и притих там за ящиками.

Лежать было не совсем удобно, но Тарас с этим мирился. Разгоряченная спиртом голова шумела. Была твердая уверенность в удаче. Тарас уже стал мечтать, как он с товарищами будет делить шелковые вещи, белье, табак, часы, может быть, даже деньги или иные дорогие предметы, которые, несомненно, находятся в чемодане.

Все реже и реже стали хлопать двери номеров, меньше людей ходило по лестнице над Тарасом. Гостиница погружалась в сон.

Тараса тоже стала одолевать дремота. Он пробовал щипать себя, кусать губы, мазать слюной глаза, чтобы прогнать сон, но все это плохо помогало.

Затем какое-то болезненное полузабытье охватило его, и перед глазами поплыли обрывки воспоминаний, путаные, как бред. То серебром сверкала на солнце поверхность Волги, над ней струился теплый, как дыхание, воздух, и Тарас погружается в приятную прохладу. Затем все это заволоклось густым облаком, и Тарас уже бежит по улице с большим тяжелым чемоданом и связкой колбасы. Откуда-то появляется мать. Тарас кидает ей круги колбасы. Мать ловит и глядит на сына жалостливыми глазами. Но тут появляется худая ребристая сука, которая жила на соседнем дворе. Тарас был с ней в дружбе, часто давал ей хлеб и учил ходить на задних лапах. Но Стрекоза (так звали собаку) была непонятлива, так и не освоив это искусство. Вслед за Стрекозой появляется уже огромная стая собак. Они множатся, заполняют улицу. Лохматые кобели бросаются на грудь, рвут штанины, ноги. Тарас бьет их по мордам…

Но что это? Собачьи морды вдруг обращаются в городовых, полицейских. Они цепляют Тараса крючками, тащат, хохочут. Он вырывается, орет и в этот момент открывает глаза. К нему возвращается сознание, на лице выступает холодный пот. Он внимательно прислушивается, не слышал ли кто его крика. Но вокруг темная тишина.

Той храбрости, с которой Тарас пришел в гостиницу, уже нет. Улетучилась и вера в удачу. Тарасу уже мерещится, что за ним кто-то следит из темноты. И стоит только выбраться из-под лестницы, как его поймают, начнут избивать, а затем полуживого поведут в тюрьму.

Но когда Тарас думает о заточении, это почему-то не кажется ему страшным. «Тюрьма так тюрьма…» – примиряюще решает он.

Где-то далеко, точно за стеной, четыре раза пробили часы. Тарас вздрогнул. Его уже давно ждут на улице, надо действовать, иначе…

Тарас осторожно выбирается из своей засады. Неслышными кошачьими шагами крадется к знакомой двери. Вот он всунул отмычку в замок. Раздается металлический хруст, дверь с тихим скрипом открывается…

В номере шторы опущены. Темно, как в погребе. Несколько минут Тарас стоит как столб, без движения, прислушиваясь к любому шороху. Но – чиркает спичка по коробку, и комната озаряется светом. Чемодан стоит на том же месте, где и был оставлен, – в углу возле койки.

Тарас пробует вскрыть его, но не может. Замок сложный, отмычка его не берет. Тогда он открывает окно. На противоположной стороне улицы маячат две тени. Тут же условный знак – визг дерущихся кошек… Значит, можно действовать. На припасенной тонкой длинной веревке он спускает чемодан вниз, а сам обезьянкой соскальзывает по водосточной трубе. Только теперь он облегченно вздыхает.

Чемодан оттащили далеко в сторону, на перекресток улиц. Отсюда хорошо видно во все стороны и можно не бояться погони.

– Давай глянем, чё там, – с решительным нетерпением предложил Кошка.

Тарас возразил, мол, опасно, и вообще, не мешало б на всякий случай отволочь ценный груз еще подальше. Но атаман, храбрясь, громко приказал:

– Вскрывай! Может, там барахло одно…

Оторвали крышку. Все трое нагнулись к чемоданному нутру.

– Бумаги хреновы!.. – досадливо зарычал Кошка. И тут же резко двинул Тараса в бок. – А еще вперед лезет… Сова чертова!.. Тебе только по садам яблочки хапать. Больше ни на что не годишься…

Сбитый с ног Тарас закипел злобой и чуть не набросился на Кошку. Но рассудок взял верх. Все равно атамана не одолеешь. Чувствуя свое бессилие, с ненавистью подумал: «Погоди, тварь рыжая, дай срок, припомню…».

– Какие-то тетради… Исписанные все, – подтвердил Соловей, роясь в чемодане.

Тарас угловато встал, тоже стал выбрасывать из чемодана на тротуар какие-то листовки и брошюрки в надежде, что хоть на дне попадется что-то ценное. Но, к его великому огорчению, до самого дна были только плотно уложенные листки.

– Ни одной порядочной вещи! – Тарас выругался по адресу офицера, а потом немало удивился: – Не иначе как дурак… А еще три рубля заплатил. Я бы и копейки за эту дрянь не дал.

Переругиваясь, воры насовали в карманы листовок для закурки и, вконец разочарованные, закинули разбитый чемодан в кусты при дороге.

К утру ветер успел хорошо подсушить грязь. И теперь подхватывал выброшенные на тротуар бумажки и гнал их вдоль улицы.

Глава четвертая

Приказчик гастрономического магазина Бояринцев саженными прыжками летел за вором, разбившим витрину. Казалось, никакая сила не могла задержать этот стремительный бег. Тяжелый топот разносился далеко по переулку.

Вдруг, вместо того чтобы снова заорать: «Держи вора!», Бояринцев, споткнувшись, взревел и, неуклюже подпрыгнув, с разбегу бахнулся в лужу. Кряхтя и чертыхаясь, стал медленно вылазить из липкой, как тесто, грязи. Хорошо, что в ночи никто не видел этой картины, а то позору было бы еще больше.

Безуспешно смахивая и стирая грязь с лица, живота и коленей, он, сильно хромая, побрел обратно. Боль ниже правого колена, куда угодил булыжник, брошенный Тарасом, была нестерпимой. Кроме того, саднили щека и ухо, которым досталось при падении.

Всю дорогу Бояринцев отборными ругательствами крестил вора. Грозил и клялся, что все равно узнает его и поломает все ребра. И чем ближе он подходил к магазину, тем сильнее хромал. Но причина была не только в ноге. Бояринцев всё более понимал, что самое страшное еще впереди, и потому невольно замедлял шаги.

Приготовив оправдания и набравшись смирения, чтобы выслушать брань хозяина магазина, каковым был его родной дядя, он робко открыл дверь.

Тем временем приземистый, в отличие от племянничка, дядя, точно резиновый, прыгал из одного угла магазина в другой, кружился, топал ножками, поминал всуе бога, одновременно ругаясь самыми грешными матюками. Толстый, с пухнущим лицом, он походил на пузатый графин с жигулевским пивом.

Увидев расхристанного и грязного Бояринцева, дядя схватился за свою лысеющую голову и завопил:

– О, боже ты мой, боже ты мой!.. Сколько ж раз я приказывал тебе… Христом богом просил, чтоб ты, сволочь, меньше жрал, а смотрел бы за магазином. Чтобы днем разбили витрину!.. Позволить запереть себя… Боже мой, боже мой… Я тебя, свинью, проучу, – брызгая слюной и тыча в лицо племянника кулаками, орал хозяин.

Бояринцев краснел, пыхтел, отдувался, вытирал фартуком с лица грязь и пробовал оправдываться.

– Где же день… В девять часов… С каждым может так, Ананий Ермолаич. Это ж разбой форменный. И ни одного городового, – соврал он.

– Я тебе, мерзавец, дам разбой… Городового ему не было!.. – еще яростнее набрасывался дядя. – Не родня ты больше… За твой счет вставлю стекло… Всё вычту. И завтра же… Завтра же расчет!.. – Хозяин орал фальцетом и топал ножками. – Разориил!.. Скинь фартук мой, скинь! Во-он!.. Чтобы и духа твоего тут не было… – Сорвав фартук, он сунул кулак в лицо разорителю… Размахнулся еще раз, но Бояринцев уже попятился к двери и без боя отступил на улицу.

Оставшись в магазине один, Ананий Ермолаевич еще долго бушевал, негодуя на неблагодарного неумеху-племянника…

Попав, кроме дядиных кулаков, еще и под дождь, Бояринцев окончательно уверился в том, что он самый несчастный человек на свете, что горю его нет предела…

С детства Арнольд воспитывался в небольшом имении отца, как в теплом гнездышке. Но несколько лет назад умер отец, вслед за ним и мать. Имение пошло с торгов за долги, мальчика из милости взял к себе дядя Ананий Ермолаевич. Как только Арнольд с грехом пополам окончил гимназию, дядя сразу же поставил племянника за прилавок. Ни на что другое тот был не способен.

Но молодой Бояринцев считал себя не последним человеком на этой земле и верил в свою счастливую звезду. Отвертевшись от военной службы, он подыскивал богатую невесту и мечтал о собственном магазине.

Жизнь рисовалась ему, как красивый пирог, начиненный разными яствами. Надо только суметь завладеть этим пирогом, и тогда – кромсай его с любого конца… В своих же способностях «завладеть» Арнольд самовлюбленно не сомневался и уже начинал понемногу копить деньги. Но по близорукости и душевной недальновидности Бояринцев не замечал, что Ананий Ермолаевич, каждый день недосчитывая выручку, внимательно следит за ним и уже давно считает племянника в своем доме обузой. А теперь, ухватившись за удобный случай, любезный дядюшка одним махом подрубил, как тот изъяснялся евангельским примером, «бесплодную смоковницу»…

«Куда ж теперь идти… И что делать?» – растерянно думал Бояринцев, очутившись на улице. С горя и досады он зашагал на окраину города, к известному в определенных кругах грязной репутацией заведению Елизаветы Широковой. Там всегда и спирта дадут, и одежду можно отчистить от грязи…

Уже далеко за полночь, перед рассветом расслабленный Арнольд шел от Широковой на вокзал, где думал вздремнуть часок-другой. Холодный предутренний ветер хлестал его по лицу. Но в голове кружились спиртные пары, и Бояринцев, не замечая холода, лихо шагал в расстегнутом пиджаке. Временами он даже начинал заводить:

У саратовской гармошкиТонки, толсты голоса…

Но тут же спотыкался на неустойчивых ногах и замолкал.

Обида, нанесенная дядей, уже не казалась теперь такой непоправимой, какой представлялась с вечера.

Натолкнувшись на фонарный столб, усталый Бояринцев с нежностью облапил его. Затем, опустив отяжелевшую голову, смутно различил на земле какие-то ровные белые бумажки. Взял один листок, с трудом поднес его поближе к носу. И тут же руки заметно задрожали, а из головы стал быстро выветриваться хмель. При свете фонаря широко раскрытыми глазами он вновь и вновь прочитывал крупный заголовок:

«Долой царя и его прихвостней-генералов! Долой братоубийственную войну!»

Сама собой ожила в сознании, казалось, давно забытая картина. Когда была объявлена война, по городу двинулись крестные ходы с хоругвями да иконами и патриотические манифестации с портретами императора. Обычно в первых рядах шли заводчики, гласные думы, купцы, офицеры, порядочно обрюзгшие отставные военные. За ними чиновники, журналисты, гимназисты, лавочники, малочисленные мастеровые, горожане из простых. В таких выступлениях Бояринцев участвовал с большой охотой, стараясь пристроиться ближе к первым рядам.

Особым благоговением и гордостью наполнялась его душа, когда ему доверяли нести икону или портрет какой-нибудь царственной особы. Тогда он вышагивал осторожно, крепко держа в руках порученную ему драгоценность… Громче других старался петь молитвы, гимн «Боже, царя храни» и другие торжественные песни.

Однажды Бояринцев с группой подвыпивших ребят затесался в толпу запасных, пришедших на призыв. Кто-то стал разбрасывать прокламации. Вскоре налетели казаки и стали разгонять людей. Досталось тогда случайно и Арнольду: казак рассек ему нагайкой щеку. С тех пор Бояринцев далеко обходил всякие демонстрации и митинги.

В своей жизни ему приходилось и красть, и подделывать документы, чтобы избавиться от призыва в армию, и распутничать… Но, пожалуй, никогда не испытывал он такого страха, как теперь, когда держал в дрожащих руках крамольную, сулящую большую беду листовку… «Бежать… Бежать подальше, покуда не увидали полицейские», – очухавшись, решил он.

Трусливо оглянувшись по сторонам, Бояринцев вдруг увидел три тени. Они возились около какого-то ящика и торопливо выбрасывали из него листовки, которые с шуршанием летели прямо на него.

Страх еще больше заледенял приказчика. Ему тут же вспомнились бродившие по городу разговоры о подпольной типографии революционеров, которую давно разыскивают жандармы.

«Это ж те самые революционеры… Они раскидывают по городу листовки…» Эта простая и убедительная разгадка словно молотком ударила его по голове. И он испуганно шарахнулся за выступ ближайшего дома. Но следом в момент пришла другая, можно сказать, спасительная мысль о том, что если этих подпольщиков выследить и сообщить в жандармское управление, то на этом можно не только подработать, но и начать в люди выходить. Ведь однажды такую службу уже предлагал Бояринцеву знакомый жандармский офицер.

От принятого решения на душе стало легко, даже радостно. Теперь ему уже не надо возвращаться к распрекрасному дядюшке, он не будет кланяться этому заботливому скряге. Прячась за углами и выступами домов, взволнованный Бояринцев стал выслеживать «революционеров».

Почти на самой окраине города от тройки один отделился. Но вот и последние две тени, пройдя несколько кварталов, стали прощаться. Положение осложнялось. «За кем идти?» – растерянно размышлял теперь уже бывший приказчик.

А между тем «революционеры» уже разошлись в разные стороны, дальше медлить было невозможно, и Бояринцев, не раздумывая, спешно двинулся в ту сторону, куда пошел Тарас…

Глава пятая

Через несколько часов, уже утром, арестованного Тараса доставили в кабинет жандармского управления. В гимназической форме он совсем не был похож на босячонка.

При аресте Тарасу не предъявили обвинения. Очутившись теперь в просторном полутемном помещении с черными тяжелыми шторами, он долго догадывался, зачем это понадобилось вести его сюда?

За письменным столом сидит офицер, одетый во всё новенькое. Ремни и сапоги при малейшем движении поскрипывают. Он как-то машинально поглаживает то игольчатые усики, то плотную, чуть поблескивающую шевелюру с ровным пробором. Белыми руками офицер держит бумагу и, чуть откинувшись в кресле, читает. Увидев Тараса, бросает на него опытный пытливый взгляд и вежливо указывает на стул:

– Прошу, молодой человек.

И снова погружается в чтение, лишь изредка поглядывая на Тараса.

Тем временем наш арестованный от нечего делать рассматривает развешенные по стенам портреты каких-то важных персон и с показным равнодушием трёт пальцем нос. Офицер всё замечает и усмехается. Он считает себя человеком проницательным и убежден, что арестованный прикидывается простачком.

Наконец, когда вся бумага прочитана, офицер не торопясь подписывает ее и тоном старого знакомого спрашивает Тараса:

– Ну-с… Как у вас идут занятия? Вы в каком классе?

Тарас нарочито широко зевает и нехотя бурчит:

– Ни в каком. Не учусь я. Исключили…

– Исключили! Вон оно что… Как тут вас…… – тянет жандарм, догадываясь, что арестованного гимназиста могли исключить за политические дела. – Тарас Квитко. Квитко… Что-то припоминаю. А это не ваш батюшка на Французском заводе работал? Машинистом? Такой скуластый, рябой? Он?.. Вы, правда, на него мало похожи. Скорее, на родительницу…

Уставясь в лоснящийся натертый пол, Тарас продолжает отвечать уклончиво.