А. Какая, к черту, паника, когда люди с ума сходят! Ребенок тут…

Д. Вы же мужчина, товарищ, постарайтесь, успокойте женщину с ребенком.

А. Он у меня, а не у женщины! Скажите им…

Д. Хорошо, хорошо.

А — ПО

А. Вы сказали, что банкет в ресторане? Дыму-у…

Д. Там много машин, повышенный номер, не беспокойтесь.

А. А про банкет сказали? Тут народу…

Д. Сказала, товарищ, не беспокойтесь.

А. Давайте, давайте.

А — ПО

А. Я нам звонил, сейчас с 10-го бросаться будут!

Д. Нет, вы постарайтесь, чтоб не бросались, со всего города лестницы, сейчас спасут. Постарайтесь, если сможете.

А. Это сделаю.

Д. Пожалуйста, очень прошу, со всего города лестницы, из области.

А — ПО

А. Скажите, что нам делать? Мы с 17-го, мы задыхаемся. Что нам делать? Бежать по лестнице вниз и упасть, так сказать, на полпути… или прыгать головой вниз…

Д. Прыгать не надо и другим отсоветуйте, не надо паники, вас будут эвакуировать. Туда и газовки, дымососы поехали, лестницы, силы большие.

А. Вы знаете, свербит в душе. Сейчас падать начнем.

Д. Это понятно, машины уже прибыли, очень много.

А. И выйти некуда, темно… 17-й этаж, вы представляете, и все завалено дымом. Ничего не видно… Значит, помогут?

Д. Обязательно, уже сейчас.

А — ПО

А. Пожарная охрана?

Д. Да, слушаю вас.

А. Понимаете, какая штука. Я из дому ушел и забыл газ выключить. А я далеко и решил на всякий случай…

Д. Позвоните соседям, пусть проследят.

А. Я с ними не разговариваю, такая гадюка…

18.45.

Д. Позвоните и помиритесь.

А — ПО

А. Слушай, пожарная, спите там? Это из Дворца говорят!

Д. Слушаю вас.

А. Кого вы прислали к нам, совсем неграмотных! Давайте нам лестницу.

Д. К вам поехали все лестницы, уже выручают.

А. Они к другому окну!

Д. К вам тоже подадут, товарищ.

Л. Когда я сгорю? А, с вами…

А — ПО

А. Алло, алло, алло!

18.48.

Д. Слушаю вас.

А. Подавайте машины со двора, во двор. Ваши машины въехали там с внешней стороны, надо во двор. Потому что люди стоят на высотке и просят, чтобы их спасли.

Д. У вас уже работают машины.

А. Вы не поняли, внутрь, внутрь!

Д. Хорошо, у вас будут сейчас машины внутри.

А — ПО

А. Девушка, я сейчас с 10-го прыгать буду!

Д. Пожалуйста, не прыгайте, потерпите, прошу вас. А. Девушка, как хоть вас зовут?

Д. Мария.

А. Увидимся ли, дева Мария?

А — ПО

А. Девушка, это Ольга Воронова из музея, Ольга Воронова.

Д. Слушаю вас.

18.50.

А. Нине Ивановне скажите, я Ольга Воронова… я сейчас на 10-м, в выставочном зале… Нестеров Саша в киностудии, Нестеров Саша, запомните… я сейчас туда бегу… Нестеров Саша, запомните, Нине Ивановне передайте, Нестеров Саша в киностудии, если можно, лестницу туда… Передайте Нине Ива…

На этом телефонная связь с Дворцом искусств была прервана.

Второй РТП

Нестеров — Младший

Мне сказочно повезло: вот уже третий день я валяюсь на диване, на самом законном основании бездельничаю и скулю при каждом неосторожном движении. Я понимаю, что это очень смешно, и не злюсь на Деда и Бублика, которые радостно хохочут. Ничего не поделаешь, вволю отсыпаться, бездельничать и читать книги — это удовольствие, а бесплатных удовольствий не бывает.

— Они, нынешние, как балерины, — поясняет Дед Бублику, — им бы не пожары тушить, а ванны в Кисловодске принимать. Форточку открыл — у него насморк, ноги промочил — ангина, голос начальник повысил — давление.

Дед имеет полное право смотреть на «нынешних» свысока: за свои почти шестьдесят он ни разу не брал больничный, а когда лет пятнадцать назад его в порядке поощрения послали в Кисловодск, через неделю сбежал оттуда, поскольку «никогда не видел стольких бездельников в одном месте».

— Послушался бы Деда, мог сегодня с Бубликом в хоккей играть, — упрекает он. — Вот как Нефертити от поясницы лечится: парная и через газету резиновый клей на эту… на самую… Как рукой снимает.

— Кожу? — спрашиваю я.

— Остряк, — неодобрительно ворчит Дед. — В наше время… А, что с тобой говорить…

Радикулит — наша профессиональная хворь: пожар тушишь — жарко, тебя поливают, а выходишь на мороз — боевка льдом покрывается, рукой не двинешь, два-три человека тебя раздевают. Как раз зимой позапрошлого года я и прихватил радикулит, когда подвал тушил. Испробовал все способы и убедился, что радикулит, как и насморк, лечить бесполезно, он возникает и уходит сам собой. Поэтому я посылаю к чертям приятелей с их абсолютно надежными средствами, а особенно приставучих надоедал (это словечко в наш лексикон ввел Коровьев из «Мастера и Маргариты») прошу достать мне медвежьей слюны. Нужно только догнать медведя, трахнуть его ногой по заду, а когда оскорбленный зверь в бешенстве обернется, аккуратно собрать с его морды слюну.

— Дедушка, ты говорил, что в твое время… — хитроумно напоминает Бублик.

— Обязательно расскажу, — Дед сует внуку портфель, — по дороге в школу.

И подмигивает своему приятелю: старого воробья на мякине не проведешь!

Пора приступать к делу, мне вечером от Ольги достанется, если не выполню домашнего задания: сегодня я обязан добросовестно подготовить первую часть своих «мемуаров», как насмешничает Дед. Ольга поручила ему за этим проследить, а Дед, который в Ольге души не чает и расцветает от ее похвал, со страшной силой на нас жмет, чтобы мы не халтурили.

Сама Ольга взяла отпуск, копается в архивах, потрошит очевидцев, разъезжает по частям и выжимает участников тушения до капли; наконец-то, радуется она, ей пригодилась стенография, которой когда-то обучилась. Пока что главная удача — домашний архив Нины Ивановны.

Я силой заставляю себя возвратиться назад. Шесть лет — нешуточный срок, многие картины, которые, казалось, ничто не вытравит из памяти, уже стерлись, одна налезает на другую; имена, фамилии, этажи, случаи — как все происходило в дыму, так и осталось — в дымке; может память сердца и верней «рассудка памяти печальной», но Ольге-то нужны факты, подробности, их одной только памятью сердца не восстановишь…

Прошлое затягивает, как омут. Большой Пожар был самым впечатляющим, но не единственным серьезным событием в моей жизни; как нельзя решить алгебраическую задачу, забыв основы арифметики, так мне не разобраться в Большом Пожаре — не в тушении его, а чисто по-человечески — не покопавшись в самом себе, в своей жизни.

Говорят, хирурги не могут делать операции своим близким — просят коллег.

Мы, пожарные, такой роскоши позволить себе не можем. Мы обязаны спасать всех — знакомых и незнакомых, друзей и недоброжелателей, всех, кого в состоянии спасти.

Впрочем, хирург, если нет рядом коллеги, сделает то же самое.

Наверное, дело не в этом, я просто нащупываю мысль, способ ее выражения. Может быть, ее следует выразить так: Большой Пожар ассоциируется у меня с ужасом, когда я узнал, что на десятом этаже погибают, или, быть может, уже погибли два самых близких мне человека. Наверное, и это не совсем точно, Дед тоже не вылезал из огня и дыма… Тогда — три? Вы скажете: а ужас при виде других, не самых близких, совсем незнакомых людей, находящихся в смертельной опасности? Это будет справедливо, но справедливо и другое: все мы только люди, и у пожарного, даже с его профессионально высоким чувством долга, человеческие чувства не укладываются в параграфы, точно так же, как у любого другого.

Полковник Савицкий, которого я еще застал, не раз внушал нам, молодым офицерам: «На пожаре вы должны отрешиться от всего земного. Ваше дело — спасать и тушить, об остальном будете думать потом, после пожара».

Савицкий был мудр и справедлив, я много слышал о нем от Деда еще ребенком и привык верить, что все, исходившее из уст полковника, — истина в последней инстанции. Верил — до Большого Пожара, когда вдруг осознал, что от всего земного, то есть глубоко личного, никак отрешиться не могу. Наверное, чтобы спасти тех, двоих, на служебное преступление я бы не пошел (скажи я слово — и пятидесятиметровку передислоцировали бы с левого крыла на правое), но в рамках своих обязанностей я имел право на риск! Мы все в тот вечер не знали, выберемся ли живыми, одни рисковали больше, другие меньше, и я наделил себя полным правом поставить на карту — все.

Из рассказа Николая Лаврова на меня большое впечатление произвел вопрос Кожухова-старшего: кого спасать — академика или вахтера. Далеко не простой вопрос, да и ответом на него я не был удовлетворен. Ну, освободишь место в шлюпке для обоих, сам погибнешь, а справятся ли они со шлюпкой? Нет, на этот заковыристый вопрос ответ куда сложнее, если он вообще существует — с точки зрения человеческой этики. Другое дело Полярный Закон: «Спасай товарища, если даже сам можешь при этом погибнуть. Помни, что жизнь его всегда дороже твоей» — вот с этим ни поспоришь, тут все ясно.

А произвел впечатление тот вопрос потому, что передо мной возникла точно такая же дилемма: кого в первую очередь спасать, эту пару или другую? И я без всяких размышлений и колебаний сделал выбор, хотя никогда не забуду двух других лиц, умирать буду — не забуду… Но о выборе своем тоже никогда не пожалею.

Вот и попробуй отрешись от всего земного…

В нашу жизнь Ольга не вошла, а ворвалась, когда мы еще учились в восьмом классе.

Вдруг появилась новенькая — коротко остриженная, вызывающе гордая и дерзкая девчонка, которая, не тратя ни одной перемены на изучение обстановки, с ходу начала всеми командовать и за какую-то неделю прибрала класс к рукам — и мальчишек и девчонок. Точно определив лидеров — Диму, Славу и меня, новенькая, буквально загипнотизировав класс, чрезвычайно быстро, так, что мы не успели опомниться, сбросила нас с пьедестала. Ее насмешки были остроумнее наших, суждения свободнее и оригинальнее, познания неожиданно широкие — она уже прочитала такие книги, о которых мы и не слыхивали, к тому же она превосходно плавала и бегала стометровку, разгромила лучших школьных шахматистов и была не то что красива — красота пришла к ней потом, но, как говорилось, «смотрелась»: стройная и гибкая, движения порывистые, но в то же время пластичные, как у пантеры; и серые глаза, большие и смелые глаза человека, привыкшего быть первым.

Весь класс затаив дыхание следил за нашим соперничеством — мы ведь не собирались сдаваться, строили всякие планы, даже отлупить ее хотели, но, к всеобщему разочарованию, острого конфликта не состоялось: Ольга, как она это и в будущем часто делала, вдруг круто изменила фронт, взяла инициативу на себя и предложила нам дружбу — вчетвером.

Несколько лет мы были неразлучны: ради нас, поступивших в Ленинградское пожарно-техническое училище, она тоже поехала учиться в Ленинград. Кажется, она чуточку предпочитала меня, впрочем, Дима и Слава были другого мнения. Ольга же своего мнения не обнародовала. Не стану вдаваться в подробности, все это было тысячу раз до нас и будет после нас: она влюбилась в молодого кинорежиссера, возглавлявшего молодежную любительскую студию в нашем городе, и вышла за него замуж.

В молодости подобного рода шок проходит быстро, тем более что пострадавших было трое; годом спустя, окончив училище, мы переженились, причем, чтобы не было недомолвок, удачно; однако, странное дело! — Ольга повела себя с нами так, будто ничего не случилось. Странное — потому что просто дружбы между молодым мужчиной и молодой женщиной я лично не наблюдал и не очень-то в нее верю, как бы мне по этому поводу ни возражали, остаюсь при своем мнении. Итак, мы постоянно, чуть ли не ежедневно встречались, забегали друг к другу на работу, неизменно бывали вместе на всякого рода междусобойках и рождениях; убедившись в чистоте наших отношений, жены не преследовали нас ревностью — во всяком случае, открыто. Хорев, Ольгин муж, тоже нам не мешал, слишком был уверен в превосходстве своей творческой личности, да и не только творческой — красив был, как голливудский актер-любовник; словом, все так продолжалось, пока уход из жизни моей Аси не нарушил равновесия — наши отношения с Ольгой уже не могли оставаться прежними, в них появилась принужденность.

Чтобы разрубить этот узелок, нам нужно было пройти через Большой Пожар.

Вечером Ольга потребует от меня отчета, а мне не до него. Редкий случай — я один: проводив внука в школу, Дед отправился проведать Нину Ивановну (небось пирогов с луком захотелось!); ребята не звонят, Ольга роется в архиве УПО, «Мастера и Маргариту» я в очередной раз прочитал, а после такой книги мне никакой другой читать не хочется. Вот тут, в предисловии, Булгакова называют «известным» — а почему не великим? Впрочем, Достоевского тоже долго не именовали великим. Люди не склонны оценивать по достоинству современников, ибо признать современника великим — значит как-то принизить себя; потомки бывают великодушнее, не не ревнуют покойников и охотно отдают им должное. Может, Бублик на выпускном экзамене скажет, что Булгаков был гениальным, а учитель не моргнет глазом?

Я лежу и думаю о том, что даже поджигателей, людей, которых я больше всего ненавижу, Булгаков сумел сделать симпатичными: Азазелло, Коровьев и Бегемот — единственные черти в мировой литературе, с которыми я хотел бы посидеть в дружеской компании и выпить на брудершафт. Пожарный в компании с поджигателями — вот так штука!

Ольга зря нас ругает: одно дело — любить свою профессию, и совсем другое — ломать мещанское представление о ней, рекламировать себя, доказывать, что мы тоже не лаптем щи хлебаем. Нас учили не защищаться, а всегда нападать, идти в атаку, и каждый из нас про себя гордится тем, что пожарные — единственные в мирное время люди, повседневно ведущие боевые действия. Война началась с пожаров, велась в сплошных пожарах и закончилась ими; для нас они остались как будничная работа. Когда Ольга говорит, что хочется в жизни сделать нечто большее, чем съесть положенное по статистике количество мяса и выдышать положенную порцию кислорода, мы про себя думаем, что так и делаем: по той же статистике пожарные гибнут и получают травмы больше людей всех других профессий, выручая из беды тех, кто сочиняет про нас анекдоты или заливается смехом, слушая их с эстрады.

Я вовсе не хочу создать впечатления об исключительности нашей профессии: мы тоже не ангелы, среди нас есть и хорошие люди, и плохие, храбрецы и трусы, праведники и подлецы — с той только разницей, что трусам и подлецам у нас не ужиться, они не выдерживают испытания огнем. Еще древние знали, что огонь очищает — в самом широком смысле слова; очищает он и пожарную охрану от случайно попавших в нее людей. Мы, пожарные, давно усвоили, что никто не станет нами восхищаться, как космонавтами или ребятами, что поднялись на Эверест; знаем, что никто, буквально никто из нас, даже легендарные ленинградские пожарные в блокаду, не получил за тушение пожаров Золотой Звезды; привыкли к тому, что нас куда чаще ругают и проклинают, чем хвалят и награждают; усвоили, знаем, привыкли, но молчим об этом и если все-таки вспоминаем, то в своем узком кругу: ни с чем не сравнимое чувство удовлетворения своей работой пересиливает обиду. В войну Дед горел в танке четыре раза и привез три ордена; потом, после войны, он потушил несколько сот пожаров, среди них был и Большой, но только единственный раз, за полигон, заработал медаль. Ну, раз так принято, значит, надо, мы люди не гордые. Когда нам сочувствуют, что есть День работников торговли, День труженика бытового обслуживания и так далее, но нет Дня пожарных — мы отмалчиваемся: для нас День пожарных — 365 раз в году.