Поэтому с момента сигнала тревоги — шутки в сторону. Отныне, до самого возвращения с пожара, улыбок больше не будет — если, конечно, тревога не учебная…

Учебную пожарный нюхом чувствует, это была боевая.

Командовать во время тревоги не надо, каждый обязан знать, что ему делать. Кто стоял ближе к люку, скользнул по шесту вниз, другие затопали со второго этажа по лестнице. Раз — каска на голове, два — боевка надета, три — пояс с карабином вокруг талии — и по машинам. Распахнулись створки ворот, машины выползли во двор и рванулись одна за другой на улицу.

С момента сигнала тревоги до выезда — сорок четыре секунды, привычно отметил Гулин. Его рекорд был тридцать пять, но и сорок четыре тоже совсем не плохо. Жаль, что люди, которые острят и анекдоты сочиняют, не видят, как пожарные выезжают по тревоге… Через три, три с половиной минуты будем на месте, и за эти минуты нужно привести себя в боевую готовность.

Четыре красные машины, весь боевой расчет караула, мчались по расчищенной от снега главной магистрали города, ревом сирен предупреждая водителей всех видов транспорта и пешеходов: «Будьте осторожны! Дайте дорогу!» Впереди автоцистерна (две с половиной тонны воды), в кабине — водитель, Гулин, связной Гриша Локтев и в задней кабине четверо; за цистерной автонасос, насосно-рукавный автомобиль, и в нем девять человек; автомобиль газодымозащитной службы — газовка, и в ней отделение газодымозащитников, тоже девять человек, и замыкала колонну автолестница, ведомая Потапенко, рядом с которым сидели двое — им лестницу устанавливать и выдвигать. Итого двадцать пять человек — полный боевой расчет, ибо в этот день никто не болел и не был в отпуске.

Только что ржали до слез, думал Гулин, а теперь небось молчат — не к теще на блины едут, а на пожар, и не куда-нибудь, а на высотку. Сам Гулин в дороге всегда молчал, чтобы в короткие минуты пути отключиться от всего ненужного, перестроить свою психику. По опыту знал, что эти минуты самые волнующие, потому что ничто другое так не воздействует на нервную систему пожарного, как неизвестность. Конечно, опасность тоже влияет, но неизвестность куда сильнее. Как в книгах про фронтовиков — пока не увидишь врага. Увидишь, вступишь в бой — в бою думать о собственной судьбе некогда, там тобою овладевают совсем иные чувства, и только, когда бой заканчивается, позволяешь себе подумать: ну, пронесло на этот раз, и спасибо. А в дороге нужно молчать, накапливать в себе силу и злость, готовность увидеть самое худшее, доложить о прибытии, получить от штаба приказ и пойти в атаку.

— Вот шмякну тебя… — выругался водитель, обгоняя заюливший «Запорожец» и грозя ему кулаком.

— 13-я, полный боевой расчет на Некрасова, 21, — слышалось по радиосвязи. — …Некрасова, 21…

На пожар высылались все новые подразделения, и Гулин вдруг весь напрягся, даже похолодел: ведь он — ближе всех, он — первый! Первый!

С того смехотворного случая, с мансардой, прошло лет восемь. Не раз с той поры ему приходилось быть первым РТП, но все это были не очень серьезные пожары; в пожарах более сложных он всегда оказывался подчиненным, выполнял приказы, и, как считалось, исполнял их отменно. Но — исполнял!

Информация была скупая, он еще не знал подробностей, но кожей чувствовал, что на сей раз дело очень трудное — и ему быть первым РТП. Пусть несколько минут, пока не приедет начальство, но все равно — первым.

Он представил себе Дворец искусств, в котором часто проводил учения, и по спине снова пополз холодок: только бы горели не нижние этажи! Ветер, как назло, северный, в самый фасад Дворца, пламя с нижних этажей пойдет наверх, да еще подвалы там — не подвалы, а катакомбы, врагу их тушить не пожелаешь: гаражи, склады…

Сейчас, совсем немного, и он появится… вот за этим кварталом… Уже тянет дымом, высотка — как дымовая труба, тяга там огромная… Люди бегут, в мороз и ветер многие без пальто и шапок — оттуда? Машина круто свернула налево, на улицу Некрасова — вот он!

— К центральному входу! — Гулин выпрыгнул из кабины на заснеженный асфальт, отбросил от себя какого то гражданина (вцепился в него с криком: «Людей спасайте!») — и начал оценивать обстановку.

Из окон Дворца искусств начиная с пятого этажа вырывалось пламя и валил дым. Сначала Гулину показалось, что все здание объято пламенем, но он тут же сообразил, что высотная часть, водруженная, как огромный куб, на десятиэтажное, стометровой длины, основание, не горит — не дошел туда огонь. Полыхают с пятого по восьмой этажи, выше — только дым… Но что его ошеломило — так это неумолчный гул, не такой, как на стадионе, когда атакует любимая команда, а какой-то непонятный, абсолютно неуместный в центре города, неумолчный, грозный и страшный гул.

Это кричали люди. Одни высовывались из окон, другие уже стояли на подоконниках, молили о помощи, кричали и те, кто уже выбрался вниз, на асфальт, словно криком своим облегчали душу тем, кто остался, — и это было страшнее всего: слившиеся в один сплошной гул вопли сотен людей.

Несколько мгновений Гулин стоял и впитывал в себя впечатление: эмоции — побоку, профессионалу эмоции вредны. И передал в радиоцентр: «Прибыл к месту вызова, Некрасова, 21, из окон пятого и вышележащих этажей до высотки пламя и дым, большое количество людей просит о помощи, приступаю к спасению, пожару номер пять! Пожару номер пять!»

И, убедившись, что понят правильно, приступил к руководству тушением пожара. Через несколько минут уже будет другой РТП, но сейчас РТП — он. Так и будет впоследствии проходить по всем документам: лейтенант Гулин первый РТП на Большом Пожаре.

— Всем разойтись! — бешено закричал он в толпу окруживших его растерянных, с безумными глазами людей, и — трем подбежавшим милиционерам:

— Помогай, братва, всех зевак — к дьяволу! Командиры отделений ко мне!

Теперь важнее всего правильно поставить задачи. Двадцать пять человек — это не шутка, двадцать пять многое могут сделать. Как «Скорая помощь» — первый укол, а потом уже все другое.

Взгляд на фасад: больше всего людей просит о помощи с правого крыла, туда — автолестницу. Над центральным входом, на уровне четвертого этажа, большой бетонный козырек, туда — трехколенную десятиметровую лестницу и штурмовки. Других средств спасать с этажей пока что нет, но вот-вот придут, по пятому номеру придет все, что есть в городе и области. Автонасос немедленно поставить на гидрант и проложить магистральную линию — уже прокладывают, без команды, молодцы! И линию от автоцистерны тянут — тоже без команды, вот что значит выучка! Пятерых газодымозащитников со стволами Никулькин поведет на автолестницу, остальных взять с собой на разведку через центральный вход…

— Задачи ясны? Выполнять!

Взглянул на часы, было 18.25. С этой минуты началась атака на Большой Пожар.

Из объяснения на имя начальника УПО полковника Кожухова

«…Лейтенант Гулин приказал мне развернуть лестницу у правого крыла. Я говорю, там стоянка и личные машины, а л-т Гулин приказал: „Сбрось их к чертовой бабушке!“, что лично я считаю мудрым и правильным, потому что если эти собственные машины не сбросить, то где разворачивать лестницу? А когда я сказал л-ту Гулину, что эти сброшенные собственники за горло возьмут в смысле возмещения убытков, л-т Гулин справедливо послал меня и велел выполнять, что считаю мудрым и правильным.

Ст. сержант Потапенко И. И.»

Из рапорта л-та Гулина Л. П. на имя начальника УПО полковника Кожухова

«…А если эти владельцы считают, что их машины дороже жиэни людей, то я готов до конца службы платить им из своей зарплаты.

Л-т Гулин А. П.»

Резолюция начальника УПО Кожухова М. В.

«Решение л-та Гулина установить автолестницу на стоянке личных автомашин одобряю. Подготовьте письмо и исполком и проконсультируйтесь с юристами.

Кожухов».

Рассказ старшего сержанта Николая Лаврова, записанный с его слов Ольгой

— Четырнадцать лет в пожарной охране, а такого пожара не видел и, надеюсь, не увижу. Ну, склады там горят, цех или даже дом жилой — там людей спасать нужно считанных, про склады или цех говорить нечего, а в доме что сгорит? Ну, квартира-другая, редко больше, вполне нам по силам тот пожар довольно быстро задавить. А тут что было? Людей — сотни, живых людей! Шесть лет прошло, а помню, будто вчера, как на шторах висели… Ладно, не о тебе речь, про себя ты сама лучше знаешь. Было так. Лейтенант поставил задачу — на козырек. Я и сержант Лиховец побежали через центральный вход на четвертый этаж, разбили оконный проем, вышли на козырек и на веревке подняли трехколенку. Тут же стали работать на пятый и шестой этажи, а Петька Морозов и Дима Карпов таким же макаром притащили на козырек три штурмовки, ну, ты знаешь, четырехметровые лестницы с крюком и зубьями на нем, чтоб не скользило.

Обстановка? Погоди про обстановку, я тебе про одну логическую задачу расскажу. Помнишь историю с полигоном? Я еще совсем молодой был, Кожухов нас с Дедом взял, только Дед находился в танке, а я наверху. Но речь не об этом. Когда потушили, Кожухов привез нас к себе домой — чайку попить. Разговор пошел, а тогда еще был жив батя Кожухова, тоже бывший пожарный, а в молодости моряк, матросом плавал. Вот он и задал нам такую задачу: тонут два человека, академик и вахтер, а ты на шлюпке и она только одного из них выдержит — ну, кого спасать? Спросил и хитро на нас поглядывает. Разгорелся спор, я говорю, академика спасать нужно, пользы от него больше, а Дед — вахтер, думаешь, меньше жить хочет? Ну, я уклончиво, с вами не разберешься, — а Кожухов улыбается, знает батин ответ. «Разберешься! — батя трахнул кулаком по столу. — Сам вылезай, прыгай в море, а людей спасай!» Вот примерно такая и здесь была обстановка, что не знаешь, кого спасать первым: чуть не в каждом окне люди, и каждый только на тебя надеется. Раздумывать некогда, я полез на седьмой, где одна женщина на шторе висела, а другая с подоконника ноги свесила и кричит. Снял я их, а потом… Как снял? Обыкновенно, сначала одну, потом другую… Подробности тебе… Сначала со шторы, она руками намертво в ту тряпку вцепилась, я одной рукой ее за талию, а другой штору осколком стекла перерезал. Трехколенка широкая, почти полметра, так что я ту женщину, а она, слава богу, худенькая была, легко на ступеньку поставил, а дальше она с помощью Саньки Лиховца спускалась. За ней потом снял вторую… нет, ни той, ни другой фамилии не знаю… вторая средних лет, покрупнее, лицо от дыма черное, родной муж не узнает. Плохо ее снимал, боялась, а между тем дверь из комнаты в коридор совсем прогорела, шкафы, бумаги занялись — температурка, давай, говорю, милая, быстрее, нам с тобой здесь делать нечего. Дрожит вся, трясется, но жить хочется, поставила ногу на ступеньку, а снизу Санька: ставь, говорит, другую, не бойся, я держу! И так она спускалась, он ее ноги переставлял со ступеньки на ступеньку. А пока он спускал, я подтянул на веревке штурмовку, закинул ее на восьмой и оттуда еще снял одного…

Потом еще штурмовки принесли, стали спасать с верхних этажей. Технология здесь простая: залезаешь по трехколенке на шестой этаж, тебе подают штурмовку, цепляешь ее за подоконник седьмого этажа, залезаешь — ну, остальное вроде бы должно быть ясно, дело техники, как говорят в футболе… Нет, тушили мы потом, сначала только спасали. Сколько? Точно скажу: шестнадцать человек, это мы потом, когда вместе собрались, подсчитали. А больше ничего интересного, ей-богу, не пытай, что знал, то сказал.

Добавление капитана Рагозина к рассказу старшего сержанта Лаврова

— Он тебе самого интересного не рассказал! Я тогда уже штаб развернул, меня на части разрывали, начальство со всего города прибыло, но хоть уголком глаза, а смотрел, такое не часто увидишь. Дело было так. К окнам, которые над козырьком центрального входа, автолестнице не добраться — ступени от входа вниз идут, машине никак не развернуться. Так что на этой вертикали спасать можно было только с козырька. Про первых Лавров тебе рассказал, а про двоих человек с девятого этажа, которые готовились прыгать, промолчал. А медаль, между прочим, ему именно за этих двоих дали! Они стояли на подоконнике девятого, мужчина и женщина, их фамилии можно установить, из скульптурной мастерской, кажется. Как сейчас вижу: мужчина одной рукой держится за раму, другой женщину обнимает, оба кричат, вот-вот прыгнут… Знаешь, иные так и поступают — лучше об асфальт, чем гореть, не выдерживает человеческая психика. А на этой вертикали между седьмым и девятым этажами окон нет, есть только декоративный карнизик чуть повыше седьмого. И вот что эти ребята придумали: Лавров вскарабкался на карнизик, встал во весь рост к забросил штурмовку на девятый — удлинил ее, можно так сказать, своим телом! За ним поднялся и Лиховец, полез, как циркач, на штурмовку, поднялся к тем двоим и стал их осторожно спускать. Цирковой трюк, но без страховки! Представляешь? Стоит на узком карнизике Лавров, как живая кариатида, на вытянутых руках держит штурмовку, по ней спускаются люди, с нижней ступеньки переступают на плечи Лаврова и по нему сползают вниз… Не видел бы своими глазами, ни за что бы не поверил. А ведь было, было! Из того, что видел на Большом Пожаре, сильнее всего и врезалось в память: кариатида-Лавров, Вася, когда тебя на крышу поднимал, и Коля Клевцов с его цепочкой.

Рассказ сержанта Володи Никулькина, записанный с его слов Ольгой

— Вы, Ольга Николаевна, восторженный человек: Лавров герой, Лиховец герой… Какие они герои, мы просто свою зарплату отрабатываем. А вот лавровый венок, так и запишите, нужно надеть на лысину Ивана Иваныча Потапенко. Можете сами расколоть Нефертити, он сейчас на пенсии «козла» забивает, а не хотите его от «козла» отрывать — пожалуйста, расскажу. На стоянке у правого крыла Дворца было штук шесть-семь машин, один «Жигуль», помню, еще без номера, новорожденый, да и остальные машины при нашей бережливости еще до внуков побегали бы. Но автолестница не коляска, ей простор нужен. В докладных было написано, будто лейтенант сказал: «Сбрасывай их к чертовой бабушке!», но если по секрету, строго между вами, то сказано было истинно по-русски, лично я, как человек, воспитанный на книгах Тургенева, не берусь даже воспроизвести. У Нефертити глаза шарами: как это — сбрасывай, а кто собственникам машин платить денежки будет? Тогда лейтенант коротко и ясно, что не всякий интеллигент поймет, повторил задачу, Нефертити усвоил, с ходу рванул и расчистил стоянку от машин. Потом много шуму было, Нефертити даже похудел, пока не наступил полный хеппи-энд: полковник отбил и лейтенанта и Нефертити — Госстрах оплатил.

Теперь про нашу тридцатиметровку. Вот публика думает, что раз от земли до девятого этажа как раз тридцать метров, то лестница до него и достанет. А где, спрашивается, геометрия, Эвклид и Лобачевский? Училась публика в школе или она на уроках в морской бой играла? Лестницу-то не установишь вертикально, а максимум под углом 75 градусов, то есть от силы на высоту восьмого этажа. Вот в столице, говорят, есть шестидесятидвухметровка, такая, как в картине «Безумный, безумный и еще раз безумный мир» — помните, она вращалась, и люди с нее слетали, очень смешная ситуация для зрителя, уплатившего полтинник. Так будь у нас та лестница или хотя бы пятидесятиметровка, а она через пятнадцать минут приехала, мы бы с ходу поснимали кучу народу.

Прошу прощения за уход в сторону, продолжаю про Потапенко. У Ивана, может, крупные нелады с юмором, но зато дело свое он знает лучше любого профессора: в одну минуту привел в устойчивое рабочее положение лестницу и за полминуты запустил колена к небу, откуда я вынес на свежий воздух одну красивую даму.

Слева, в трех метрах, кричал из окна мужчина, фамилию но спросил, документов не смотрел; ору в переговорное устройство Потапенко — двигай меня к этому товарищу, а Потапенко руками машет — запрещено по наставлению маневрировать лестницей с находящимися на ней людьми, ибо люди, в данном случае я, могут невзначай сорваться и откинуть сандалии; я ему несколько слов, он сманеврировал, и я принял этого мужчину, которого уже хорошо припекло… Дальше было однообразно и для вас, Ольга Николаевна, скучно: маневрировали, снимали людей, лезли в помещения и прочее. Не скучно?.. Помню, из одного окна дым столбом, штора свисает, а на шторе, как груша, девчонка лет шестнадцати, черная, что негритянка, из последних сил держится. Я ее подхватил, поставил на лестницу, а она: «Это я вам звонила, я Валя! Чего уставился? Люди там, в соседнем зале!» Я-то уставился на нее потому, что волосы у нее обгорели, но молчу, киваю, работаю стволом в окно, включаюсь в КИП и лезу в помещение. «По дыму» работать — последнее дело, нужно очаг горения найти, а как его найдешь, если ни черта не видно? Пробираюсь в коридор — мама родная, лучше бы я с тобой дома сидел и смотрел телевизор! С фонарем в шаге ничего не видно — дым да огонь, и с какой стороны тот зал — спросить забыл. Зачернил стену, пол — это у нас так говорят, значит стволом прошелся, водой смочил, шаг-другой, вижу дверь. Толкаю — закрыта, стучусь — молчат; значит, мне в другую сторону, что ли? А вдруг не слышат? Ковырнул ломиком, выбил дверь, влетаю, закрываю за собой, чтоб дым не впустить — а у двух окон расположился, ждет меня не дождется целый коллектив художественной самодеятельности: шесть или, не помню, семь девочек в сарафанчиках с лентами и молодой удалец в красных сапогах, волосы льняные — Лель из сказки! Я их хвалю, что дверь не открывали и дыму не напустили, ломиком осторожно вырываю оконную раму и ору во все легкие, чтобы мне лестницу побыстрей подали. Подают, прикалываю Валиным подружкам и Лелю готовиться к спуску, девочек выстраиваю — и тут мой удалец прыг на подоконник! Я его за шиворот: женщин вперед! А он в крик, он — солист, он — фигура! Пришлось эту фигуру силой сдернуть с подоконника и кое-что ей объяснить — коротко, но вразумительно. Я потом его в эстрадном концерте видел, хорош, сукин сын, лихо отплясывал, девчонки обмирали… Ну, спустил я на лестницу девочек, потом удальца, а там, внизу, их в одеяла закутали, и больше я с лестницы не работал, пошел в КИПе по коридору лейтенанта искать, очень по нему соскучился…

Рассказ бывшего лейтенанта, а ныне капитана Гулина, записанный с его слов Ольгой.

— Ты у нас своя, с тобой можно без экивоков: поначалу я малость струхнул. Ну, не в том смысле, что за себя боялся, а потому, что такого пожара никогда не видел и как тушить его, пока что имел весьма слабое представление. Первое впечатление: не потушить нам его, «отстоим» Дворец до самого фундамента. Дымовая труба — твой Дворец, по лифтовому хозяйству и лестничным клеткам дым с воем идет, а за ним огонь, в считанные минуты получается типичный ад. Вот почему мы их так не любим — высотки.

У меня хватило ума понять, что силами одного караула помешать распространению огня я не смогу, а раз так, до прибытия главных сил моя задача: объявить пожару номер 5, спасать людей и произвести глубокую разведку. Послал Колю Лаврова на козырек, Ивана Потапенко с Володей Никулькиным на правое крыло, часть людей — прокладывать рукавные линии и обеспечивать воду, а семерых газодымозащитников и связного Гришу повел через центральный вход в разведку. Так что пошли мы не с голыми руками, наше оружие — стволы были с нами, да еще ломики и топоры, без них в пожаре делать нечего. На первых четырех этажах людей уже не было — выбежали, а пятый — ловушка! Не знаю, сбежал ли кто с пятого вниз, потому что весь лифтовой холл, куда выходят оба коридора — в сплошном огне: обшивка лифтов и холла, покрытие полов — синтетика, все горело синим пламенем; как потом узнали, на левой и правой лестничных клетках было практически то же самое. Помял ногой рукава — полные, есть вода, не подвели мои орлы! Дали мы из двух стволов, зачернили по-быстрому и разделились: я с тремя направо, Дед с тремя налево. Что Дед там делал — пусть сам тебе доложит, но ситуация у нас была похожая, вплоть до деталей: пейзаж из кошмарного сна. Даже не огонь в коридоре, а круговерть, будто он, коридор, круглый, как туннель в метро, и пламя охватило его круговое — с черным дымом внутри. Это вот почему получилось: стены в синтетических финских обоях, потолки подвесные декоративные — из пластика, полы лаком покрыты, дорожками — тоже хорошо горит вся эта дрянь, и дым от нее не такой, как от дерева, а ядовитый, без КИПа в таком дыму три вдоха сделаешь — и отключился… Вот палас у тебя под ногами… Знаешь, сколько ядовитых газов он дает при сгорании? Около сотни, и от каждого можно запросто убраться из этого мира. Ну, думаю, берегись четвертый этаж, на пятый я водички жалеть не буду…

Теперь тебе важно понять, почему я из всех своих сорвиголов больше всего лелею и холю именно газодымозащитников. Не один я — все мы, кто на боевой работе. Вот поинтересуйся у Деда, кого он брал в свое отделение: сказать смелых — мало, смекалистых — не только, сильных — недостаточно! Все эти качества, да еще вдвойне — это и будет газодымозащитник. Полковник своих дежурных по городу гвардией называет, да я теперь и сам дежурный, но лучше бы он гвардией называл не нас, а газодымозащитников. Они — разведка, они всегда первыми в огонь лезут и последними из него выходят… если их не выносят. Ты Деда про подвалы расспроси, про пожар на Демьяновских складах; таких, как Дед, нынче днем с фонарем не найдешь, хотя из молодых хорош этот прохвост Уленшпигель. Шкуру ему спущу! Вчера только сел за обед, звонок, жена трубку снимает, в лице меняется: Никулькин звонит, горит!», я за трубку — что горит? «Душа горит, товарищ капитан, по пятому номеру! Сын родился, обмыть надо, сами приедете или выслать за вами автолестницу?» Так я о газодымозащитниках. Дед в маске работать не любил, только с загубником, чтобы лицо было открыто, потому что у него была феноменальная способность определять очаг пожара щекой: какая щека больше нагревается, с той стороны и огонь. Мы многие так делаем, но, бывает, ошибаемся, а Дед на моей памяти — ни разу. А как в дыму ориентировался! Васька тоже хороший пожарный, но до Деда он еще не дотянул, у Деда талант был. Ладно, о нем пока хватит. Стали мы проходить коридор… Температура — уши в трубочку сворачиваются, на боевках капрон закипает, работать можно исключительно ползком. Зачернили вокруг себя и внизу, легли на пол с Витькой Коротковым, водим стволами, а сзади двое нас поливают — без этого и полминуты не выдержали бы, да так поливают, что от нас пар столбом. Проходим несколько метров — и в помещения, есть ли кто живой: дверь открыта — значит, вряд ли, задохнутся в дыму, а ежели закрыта — стучим, не открывают — вышибаем. Одних выносим, других выводим на лестничную клетку, а там уже врачи из «Скорой»… По-настоящему, Ольга, в том коридоре запомнился такой случай. Вышибли одну дверь — она уже занялась, прогорала, вот-вот дым ворвется через прогар в помещение, а там зал большой, студия народного творчества с выставкой, и людей в этом зале человек пятнадцать, а то и больше. Дверь за собой прикрыли, но знаем, что не надолго это прикрытие, следует спешить. Дыму там уже было порядочно, хотя окна они выбили и все у окон столпились — дышать. Скажу тебе, Ольга, как много от человека зависит: никакой паники, хотя большинство — женщины. И женщина же руководит: твоя, знаю, приятельница — Лидия Никитична Горенко. Докладывает, так, мол, и так, здесь сотрудники и посетители, подскажите, как быть дальше. Я — в окно: вижу, силы подходят, разворачиваются, а автолестницы пока нет, не прибыла. Потапенко с другой стороны работает, да и у него, наверное, своих дел по горло. Словом, решаю людей выводить через коридор на лестничную клетку, но одно дело одного-двоих вывести, и совсем другое — такую массу. Ладно, рискую, а что еще делать? И тут Лидия Никитична ко мне бросается: резьбу, говорит, спасите, резьба, говорит, семнадцатого века, цены ей нет, потомки не простят и прочее. Я ей — в окно сбрасывайте, она — нет, разобьется, а без резьбы, говорит, никуда не пойду. Посмотрел я ей в глаза и понял — не пойдет, сгорит вместе с этой резьбой. Ладно. Хватайте, кричу, кто что может, только в одну руку, второй будете прижимать ко рту и носу мокрый платок, или рукав оторвите — вот вода из ствола, смачивайте быстро! Выстроил я их гуськом, сам взял какого-то деревянного старика под мышку и дал ЦУ: как выйдем в коридор, вдохнуть предварительно поглубже и бежать со всех ног направо к холлу. Впереди Гриша, я — замыкающий. Вывели, только одна женщина споткнулась, расшиблась обо что-то, ее я на плечах…

А попутно был такой важный эпизод, он в описание пожара вошел, но как причина пожара, двумя строчками, а тебе нужно знать подробнее. Вышибаем мы одну дверь, а оттуда орут: «Закрывайте за собой, дьяволы!» Вбегаем и видим такую картину: за столом сидит мужик, наливает в стакан чай из термоса, а в углу, прикрытый тряпьем, кто-то лежит — нехорошо лежит, глаз у нас наметанный; окно, как почти везде, выбито, задувает ветерок со снегом, но мужик — это вахтер оказался, по фамилии Петров, предусмотрительно укутался в драный дворницкий тулуп. Я велел доложить, кто есть кто. Докладывает: вот этот самый бедолага, кто в углу лежит, пол в коридоре циклевал, в порядке отдыха перекурил, а окурок выбросил, и попал, видать, тот окорок в нишу, куда уборщицы прячут всякое вредное барахло, вроде тряпок и бутылок с химикатами. Вот и заполыхало, а он вместо того, чтобы «караул» кричать, сам стал тушить, пока его по прихватило; на крик люди выбежали, похватали огнетушители, только огнетушители для такого пламени — слону дробинка, момент загорания-то упустили… А пока сообразили и догадались в 01 позвонить, прошло но его, Петрова, словам минут десять, а то и пятнадцать, вот и убежал огонь на верхние этажи… А ты знаешь, как огонь по этой чертовой химии бежит? Со скоростью пять-семь метров в секунду, догони его!

— Ну а потом, — закончил Гулин, — много всего было, пусть твой Вася излагает, ему виднее, он после меня РТП стал. Да и про моих ребят он все знает, мы ведь рядышком три недели в госпитале валялись, о чем только ни вспоминали…

Кто виноват?

(Рассказывает Ольга)

Мои пожарные редко бывают единодушны — не упускают повода поспорить, но на сей раз сошлись в одном: честь и хвала Гулину, который без колебаний и сомнений объявил пожару номер пять! Вообще-то начальники караулов редко берут на себя такую ответственность: объявишь, как говорят ребята, с перепугу повышенный номер, сорвешь со всего города силы и начальство, а пожар окажется пустяковый, трех-четырех стволов на него более чем достаточно; начальство особенно ругать не станет, разве что не слишком ласково посмотрит, а вот товарищи долго будут посмеиваться и, что еще хуже, выражать сомнения в уровне профессионального мастерства.

Пятый номер для пожарного звучит грозно, как SOS: все, кто видит и слышит, обязаны немедленно и безоговорочно идти на помощь. С той минуты, как Гулин объявил пятый номер, к Дворцу искусств по тревоге выехали практически все пожарные машины города и близлежащих районов области, все свободные в этот день от службы офицеры и рядовые, которых удалось оповестить. Город оказался оголенным, только часть сил осталась на особо важных объектах.

Итак, все сошлись в одном: тон задал Гулин. Если бы он сначала пошел в разведку и лишь потом объявил пожару номер пять, было бы потеряно минут десять, не меньше. Теперь, конечно, трудно определить, сколько жизней спас Гулин своим решением, но все полагают, что никак не меньше двадцати-тридцати. И это не считая того, что на те же десять минут раньше началась операция по спасению людей, находящихся в высотной части! Так что по самому большому счету товарищи считают Гулина одним из главных героев Большого Пожара; даже нашумевшая история с собственными машинами — и та оказалась к его чести: за человеческие жизни не жаль заплатить любую цену.

— Кстати, о героях, — сказал Вася, когда я закончила читать рассказ Гулина. — За каждый пожар, на котором мы рискуем собой, кого-то надо было бы всенародно выпороть!

— Выпороть? — возмутился Дима. — Филантроп! Ремней нарезать из филейной части!

— С мертвых не спросишь, — заметил Дед. — Тот полотер за свой окурок расплатился сполна.

— Кто же тогда виноват? — спросила я. — Уборщицы с их тряпьем и химикатами?

— Что с них возьмешь, — отмахнулся Слава. — Суд правильно решил: директор Дворца и главный инженер! И за уборщицами недосмотрели, и ремонт внутренних лестниц затеяли, и оповещения не обеспечили… За такое я бы их не условно, а по-настоящему наказал.

Вася покачал головой.

— Скользишь по поверхности, капитан Нилин, а жизнь, капитан Нилин, это не каток. Но будь ты верхоглядом, как справедливо заметил однажды полковник Кожухов, ты бы понял, что и окурок, и уборщицы, и лестницы, и оповещение — следствия, а не причины. Суть явления в ином, ищи ее глубже.

— Если суть, то не надо было строить высотку, — твердо заявил Дед. — Ишь, размахались, вавилонские башни им нужны!

— Будем смотреть в глаза реальности, — сказала я, — высотки строили и будут строить, в наше время отказаться от них так же невозможно, как от сверхзвуковых скоростей. Но не надо уходить в сторону, мне важно понять, где собака зарыта. Вы как-то говорили, что в современном жилом доме при пожаре выгорает обычно одна-две квартиры, дальше огонь упирается в капитальные стены, и с ним удается справиться; почему же по Дворцу огонь бежал так, будто его подгоняли плеткой? И кого, как деликатно выразился Вася, за это нужно всенародно выпороть?

— Ольга сегодня красноречива и торжественна, — констатировал Дима. — Как тогда, когда нашла неизвестный автограф Горького. Докладывай, чего выкопала.

— А ведь угадал! — призналась я, раскрывая сумку. — Две прелюбопытнейшие бумаги! Первая — это письмо представителей творческой интеллигенции города на имя председателя горисполкома Агеева. Отправлено ему восемь лет и три месяца назад, то есть ровно за полтора года до Большого Пожара.

— Письмо? — Дима разочарованно пожал плечами. — Подумаешь, сапог Петра Великого, за нею в музее и гривенника не дадут.

— А если к этому письму подколота резолюция Агеева на имя Савицкого?

— Тогда другое дело, — оживился Дима. — Читай, мы все, как говорил то ли Атос, то ли Арамис, обратились в слух.

Надо дружить с секретаршами! Неискушенный человек и не подозревает, что именно секретарша, а не ее шеф, может решить любое дело. Секретарша может доложить, а может промолчать, может подсказать, а может состроить такую гримасу… Секретарша — великая и еще недостаточно исследованная сила современного общества; иной шеф бог знает что о себе думает, а на самом деле он не более чем авторучка в руках своей секретарши. О существовании этого письма я узнала из случайного разговора с Новиком, главным режиссером народного театра; услышав, чем я занимаюсь, он рассказал о том, как «выкручивали руки пожарной охране». Два дня я рылась в архиве, но концов найти не могла, и если бы не дружески расположенная ко мне Татьяна Ивановна, секретарь председателя горисполкома, я бы так и не напала на след этого примечательного документа. Она быстро разыскала и письмо, и, что еще важнее, ответ Савицкого.

И я прочитала вслух:

«Уважаемый Евгений Андреевич! Завершено строительство Дворца искусств — одного из крупнейших зданий подобного назначения. В десятиэтажный основной корпус и одиннадцатиэтажную высотную часть готовы въехать новоселы — библиотека и краеведческий музей, народный театр и любительская киностудия, литературное объединение и шахматный клуб, мастерские народного творчества, самодеятельных художников, хореографические и музыкальные коллективы… Наконец-то город получит превосходный выставочный зал, кинотеатр, он же концертный зал на две тысячи мест, комфортабельные, размещенные в высотной части гостиничные номера для приезжающих на гастроли творческих коллективов… Уже сегодня дирекция Дворца готова вручить ключи новоселам, но… как шлагбаум, будущим новоселам преградила дорогу пожарная охрана. Вот уже третий месяц всевозможными нелепыми придирками, граничащими с издевательством, она задерживает торжественное открытие Дворца, вызывая возмущение общественности города, многих тысяч людей, добровольно отработавших на строительстве Дворца по сорок-пятьдесят часов. Противопоставив себя интересам города, пожарная охрана…»

— Ну, далее сплошная беллетристика, литературные красивости, — сказала я. — И подписи: Новик, Микулин, Зубов, Хорев, шахматный маэстро Капустин, актеры… И резолюция Агеева на листочке: «Тов. Савицкий! Прошу срочно — словно „срочно“ зачеркнуто, написано „немедленно“ — доложить. Учтите, дело не терпит отлагательств.

— Придирки… издевательства… — негодующе прогудел Дед. — Художники слова! Мы-то слышали, что на полковника со всех сторон жали.

— И вот его ответ, — продолжила я. — Возмущаться будете потом, слушайте внимательно и не перебивайте. Так… номер такой-то, от такого-то числа… Текст: «Хотя проектная организация и строители выполнили ряд требований УПО, при сооружении здания допущены многочисленные нарушения. Деревянные панели отделки стен лифтовых холлов, коридоров и дверей не обработаны огнезащитным составом; в ряде мест не заделаны строительным раствором неплотности в местах пропуска отдельных коммуникаций через межэтажные перекрытия, что может способствовать быстрому распространению огня по этажам; несмотря на наши решительные возражения, полы коридоров и ряда помещений покрыты лаком и синтетическими ворсовыми коврами, стены оклеены синтетическими моющимися обоями; отделка внутренних лестничных клеток, являющихся главными путями эвакуации, также выполнена из синтетических материалов — перила, ковровые дорожки; не смонтированы устройства вентиляционных шахт для удаления дыма с горизонтальной вытяжкой и клапанами на каждом этаже; в помещениях отсутствуют планы эвакуации; отсутствуют наружные пожарные лестницы; коридоры и холлы не оборудованы автоматической пожарной сигнализацией…» И так далее. Ну, что скажете?

— Как в воду полковник смотрел. — Дед развел руками. — Мудрый был змей — Савицкий… Вот они тебе и есть, — причины!

— Между прочим, — добавила я, — Савицкий открыть Дворец отказался, «выкручивание рук» продолжалось еще больше месяца. Но и тогда настоял на своем: подписал с оговорками.

— Не сделай он этого, с пожарной охраны сняли бы три шкуры, — сказал Вася. — Искать бы никого не надо было: бей пожарных! Савицкий, Оля, ответил сразу на два твоих вопроса: и кто виноват? и почему пожар распространился так быстро. Да из его ответа только слепой, как крот, и глухой, как пень, не поймет, что Дворец был крайне пожароопасным — настоящая пороховая бочка! Теперь я еще больше удивляюсь, что мы его все-таки потушили. Ну а что касается полотера и уборщиц — не они, так другие: была бы для огня пища, искра всегда найдется.

— Ну, это уже фатализм, — возразила я. — Ты еще скажешь, что Дворец с первого дня был обречен на пожар.

— Нет, не скажу, — подумав, ответил Вася. — Точнее будет другая формула: в случае пожара Дворец был обречен на чрезвычайно быстрое распространение дыма и огня. Ибо из всех недостатков, о которых писал Савицкий, устранили только один; вывесили в помещениях планы эвакуации. Но раз остальные недостатки устранены не были, пожар развивался стремительно, и посему цена этим планам была ломаный грош.

— Подходим к самому главному, — сказала я. — Конкретно: почему, почему огонь распространился так быстро?

— Вопрос поставлен неточно. — Вася взял лист бумаги и начал набрасывать план Дворца. — Слишком быстро, Оля, распространялся не огонь, а дым. Так, в высотную часть огонь проник минут через семь-восемь после дыма; для высотки долгое время главным врагом был именно дым, настолько ядовитый из-за продуктов сгорания синтетики, что без противогазов находиться в нем было невозможно. Я бы предложил такую схему…

— В основном корпусе дым был не слаще, — проворчал Дед. — Ты Лелю не критикуй, точно или неточно она спросила, а человеческим языком объясни, почему Дворец заполыхал. Они, Леля, в Высшей школе все формулы наизусть вызубрили, теоретики! Таких схем тебе нарисуют, что любое ясное дело вусмерть запутают. Я бы тебе, дочка, так посоветовал: как увидишь, что Васька схему рисует или формулу пишет, выливай ему за шиворот стакан воды.

Я вдруг вспомнила Вету Юрочкину — диспетчера Центрального диспетчерского пункта Дворца. Милая, удивительно скромная девушка, многие еще вышучивали ее фамилию — потому, что женихом ее был Юрий Кожухов, сын полковника. Вету тоже называли в числе виновных — у кого-то хватило совести… Я хотела спросить у ребят, не помнят ли они, кто именно, но не успела — увидела как наяву его лицо: директор Дворца. Он многих тогда обвинил, пытаясь увеличить число причастных…

— К делу, — предложила я. — Кто берется сформулировать: почему пожар распространился так быстро? Только о виновных — потом.

— Проект описания пожара поручили готовить нам троим, — сказал Слава.

— Знай мы тогда об ответе Савицкого… А почему о нем не было ни слова на суде?

— Савицкий в то время тяжело болел, а Агееву вряд ли хотелось извлекать этот документ, — предположил Вася. — Ладно, попробуем сформулировать, не кипятись, Дед, без формул. Итак, пожар начался на пятом этаже — установлено Гулиным на основании показаний вахтера Петрова и подтверждено очевидцами. По лаку и коврам на полах, по синтетическим обоям на стенах и подвесным декоративным потолкам из синтетики же, скрывающим коммуникации, огонь помчался по коридору с линейной скоростью 4–8 метров в минуту. Через две — две с половиной минуты пламя достигло лифтового холла на пятом этаже и начало распространяться вверх и в правое крыло здания. Легко подсчитать, что пламени нужны были считанные минуты, чтобы через лифты и лестничные марши попасть на очередной этаж. Практически через пятнадцать минут после загорания на пятом этаже Дворец пылал.

— Ты забыл, что Савицкий указал еще на одну сверхважную штуку, — добавил Дима. — Во многих местах не были заделаны неплотности в стенах и перекрытиях, мы, Ольга, обычно говорим — пустоты. Пожалел штукатур раствора или план гнал, а маляр заклеил обоями — и никакая комиссия не увидит. Пожар был нужен, чтобы эти волчьи ямы обнаружить! Именно по этим пустотам огонь так быстро и проскакивал из комнаты в комнату, с этажа на этаж.

— И еще система дымоудаления, — напомнил Слава. — Ни Савицкому, ни потом Кожухову не удалось добиться того, чтобы ее наконец смонтировали. А главным-то врагом оказался дым…

— Вася, конечно, прав, — сказал Дима. — Дворец был обречен на чрезвычайно быстрое распространение пожара. Американцы считают, что у пожара три причины: мужчины, женщины и дети. Я бы добавил четвертую, обобщающую: человеческая глупость. К сожалению, за глупость у нас не судят.

Дед махнул рукой.

— Нам виновных искать — последнее дело. Вот ты, Слава, негодовал, что директору и главному инженеру срок дали условно, а что бы изменилось, если б их посадили? Остальным урок? Так такие уроки быстро забываются. Вот сказал бы Савицкий: «Не подпишу, пока все не сделаете!» — и пожара бы не было, а если б и возник, то за полчаса его свободно бы задавили. Но когда на тебя давят со страшной силой — не хочешь, а подпишешь. Откажешься — другого, более сговорчивого, поставят.

— Посеешь ветер, пожнешь бурю, — сказал Вася. — На редкость скверно сложилась на пожаре судьба подписавших то самое письмо. Зубов погиб, Новик так дыма наглотался, что до сих пор кашляет, Микулин чуть не целый год во Дворец войти боялся, Капустин ферзя с ладьей стал путать… Кто еще там был, не помню? А вот ты, Дед, всепрощенец: я бы виновных наказывал на полною катушку! Здесь капитан Нилин прав, не зря Кожухов как-то назвал его вдумчивым и серьезным офицером. Мы с капитаном Нилиным наказали бы их в таком порядке: авторы проекта, строители, потом дирекция Дворца, потом… словом, всех тех, кто отделался легким испугом… — Вася заулыбался. — Знаете, что я вдруг вспомнил? Когда мы пробивались на крышу, Леша все время чего-то лопотал в маску. Выбрались наверх, спрашинаю: «Чего ты бубнил?» А он снимает маску и так мечтательно говорит: «Эх, останемся живыми — посидим в пивбаре, а?»

— Намек понят, товарищ майор! — подхватил Слава. — Бросаем жребий, кому сгонять за пивом!

И вопросительно взглянул на меня.

Я милостиво кивнула.

Когда заходит разговор о Большом Пожаре, мне очень трудно бывает отрешиться от всего, что случилось со мной; спасибо хирургам, шрамы от ожогов почти не видны, но шрам на сердце остался — болезненный и навсегда. Однако я все-таки жива и, в общем, здорова — об этом, как говорит Дима, «чуде» речь еще впереди.

Я сижу за столом в гостиной, раскладываю записи, а мужчины весело пьют пиво на кухне. Я потому и пошла на антракт с пивом, что опасаюсь их бунта. Когда в руках кипит дело, я люблю работать, и моя «потогонная система» сильно их измучила. Все свободное время они добывают для меня материалы и подвергаются моим допросам. Дима и Слава приходят домой только ночевать, их жены дуются, мне то и дело приходится прибегать к закулисной дипломатии, чтобы восстановить семейное спокойствие и мир. Мои старые и верные друзья… они всегда были со мной тактичны, никогда не кололи глаза Хоревым — вот и сейчас Вася, говоря о судьбах подписавших письмо, не упомянул моего бывшего мужа; я бы даже сказала, что всех их очень люблю, если бы в этом не стали искать двусмысленности.

У меня просто из головы не выходит: кто виноват? Может, мудрый Дед, как всегда, прав, и не стоит тратить на это силы и время? Слишком велик круг виновных — настолько, что на каждом оказывается трудноуловимая доля вины. Даже Вета Юрочкина, Веточка, как ее называли, попала в этот круг — не всех обзвонила.