Удивительная вещь! Солнце почти что в зените, оно заливает купол таким нестерпимым светом, что без тёмных очков и шагу не сделаешь; прозрачнейший воздух весь пронизан пляшущими лучами, и эта ясно видимая весёлая пляска создаёт столь убедительную иллюзию тепла, что так и хочется раздеться, позагорать. Только не верь этому ощущению, оно сплошной обман. Слишком белый, самый девственный на Земле снег, возгордившись своей несравненной чистотой, отказывается принимать губительное тепло — солнечные лучи отражаются от поверхности и отлетают прочь, как стрелы, пущенные в стальную стену.

Так уже было миллионы раз: каждый год полярным летом солнце штурмует ледяной купол мощными потоками радиации, а тот, укутанный в защитную белую одежду, успешно отбивается от этих атак. В Центральной Антарктиде солнце с его испепеляющим жаром унижено и оскорблено: в титанической борьбе лёд побеждает пламень.

И только когда на купол пришли люди, на первозданной белизне появились чужеродные тёмные пятна, не умеющие отражать солнечные лучи. Нащупав слабинку, солнце устремилось туда, оно очистило от снега крыши домиков, прогрело поверхность стен, но большего сделать не сумело — неистребимые волны холода с поверхности купола поглотили и это тепло, не дали ему проникнуть сколько-нибудь глубоко.

Вот и получилось, что солнце для Центральной Антарктиды было и осталось огромной и яркой лампой дневного света, холодной, как свет далёких галактик.

— Вперёд, реаниматоры! — Бармин распахнул дверь.

— Че-го? — с угрозой спросил Филатов.

— Медицинский термин, детка. Будешь оживлять станцию.

— Его самого оживлять пора, — съязвил Дугин, входя в дом. — Милости прошу к домашнему очагу!

— Раздевайтесь, дорогие гости! — проворковал Бармин. — Пол у нас паркетный, наденьте, пожалуйста, тапочки!

— Минус сорок шесть, — сообщил Гаранин, смахнув иней с термометра. — Парадокс! В дома на два градуса холоднее, чем на улице

— Холодильная камера, — ощупывая лучом фонарика стены холла, покрытые слоем игольчатого инея, сказал Дугин. — Погреб!

— Николаич, вот это сюрприз! — послышался из кают-компании голос Бармина.

Видимо, люк в потолке был закрыт неплотно, и в кают-компанию навалило снега, на столе возвышалась снежная пирамида, верхушкой своей уходившая в люк.

— Ничего страшного, — успокоил друзей Семёнов. — Даже к лучшему, не надо будет заготавливать снег на улице, отсюда возьмём и на питьевую воду и на систему охлаждения для дизелей.

— Эй, новички! — воззвал Бармин. — Это к тебе, Веня, относится, и к тебе, Волосан. Смотрите и запоминайте. Первая дверь направо — кабинет начальника, ничего хорошего вас там не ждёт и ждать не будет. Зато вторая дверь — ого! Снимите с благоговением шапки — это камбуз!

«Здравствуй, домишко, родной, — с волнением подумал Семёнов. Прошёл из кают-компании в радиорубку, отскоблил снег с окна. — Помёрзнул ты, братишка, за год. Ничего, скоро мы тебя отогреем, пёрышки твои почистим, и снова ты станешь нашим тёплым жильём».

Вошёл Гаранин.

— Мои игрушки в порядке, — поведал он, — хоть сейчас давай погоду. А рация?

— Застыла, зуб на зуб не попадает, — ответил Семёнов. — Будем греть в спальных мешках, отдельными блоками.

— Не припомню, чтобы мы с тобой хотя бы на несколько часов оказались без связи.

— Да, неприятное ощущение, — согласился Семёнов. — К вечеру, Андрей, Восток подаст голос!

— Дома радио всегда выключаю, а сейчас даже утреннюю гимнастику с удовольствием бы послушал.

— Могу устроить, приёмник-то я взял с собой.

— Погоди, ребята в медпункте сервировали стол. Пошли перекусим.

— Аппетита нет.

— У меня тоже. Хоть чайку попьём.

— Чаёк — другое дело!

В крохотном, метр на три, медпункте было тепло: Филатов зажёг паяльную лампу, и она быстро согрела воздух. Со стены людям ласково улыбалась длинноногая девушка в бикини. Она только что вышла из моря, и крупные капли скатывались с её загорелого тела.

— Твоё здоровье, крошка! — Филатов прихлебнул чай. — Побереги улыбку, через год увидимся.

Отвинтив крышку двухлитрового термоса, Бармин налил крепкого чая Семёнову и Гаранину. Из другого термоса Дугин доставал переложенные хлебом котлеты.

— Фирменное блюдо ресторана «Собачий холод»! — похвалил Бармин, энергично работая челюстями. — Ешь, Волосан, за всё заплачено. И не смотри на меня скорбными глазами, гипоксированный ты элемент!

— Какой элемент? — спросил Филатов.

— Что у тебя было в школе по химии? — поинтересовался Гаранин.

— Тройка с курицей, — ответил за Филатова Бармин и пояснил: — Веня долго кудахтал, пока не выпросил у учителя тройку. Оксиген, детка, это кислород. Его-то Волосану и не хватает, оттого он и молчаливый, слова из него не вытянешь. И ты, Веня, гипоксированный. Хочешь, скажу, как я это узнал?

— Ну?

— Ты тоже перестал лаять.

— Это ты зря, док, — вступился за товарища Дугин. — Часа не прошло, как он меня в самолёте облаял, Волосан подтвердит.

Услышав свою кличку, Волосан, который без видимой охоты жевал котлету, встрепенулся было, но в игру не вступил.

— Эх, Волосан, Волосан! — с сочувствием проговорил Бармин. — Где твой гордо поднятый хвост?! Ты ведь теперь восточник, первый пёс на Востоке, понял? Автографы будешь раздавать!

— Погаси лампу, Веня, — сказал Гаранин. — Угорим.

— Да, таким теплом баловаться не стоит, — поддержал Семёнов. — Сгорание здесь плохое, от газа одуреем… А Волосана давайте-ка сунем в спальный мешок, пусть вздремнёт, пока мы наводим порядок. Так, ребятки. Вы втроём пойдёте к дизелям, а мы с Андреем Иванычем займёмся рацией. Сколько времени тебе понадобится, Женя?

— Сначала отогреем дизеля, это раз, — начал Дугин. — Подготовим ёмкости для охлаждения — два, подключим аккумуляторы для стартёрного запуска — три… Ну, часа два, два с половиной.

— Не забыл восточное хозяйство? — улыбнулся Семёнов.

— С закрытыми глазами, Николаич!

— Тогда командуй, тебе и карты в руки.

Дугин встал.

— Пошли, братва.

— Док, — обратился к Бармину Филатов. — Тут по твоей медицинской части… поможешь?

— Что?

— Лампы и аккумуляторы нужно перетащить в дизельную, полы подмести.

— Это мы запросто, это мы в ординатуре проходили. — Бармин важно кивнул. — Веник вульгарис!

Радиостанция — приёмник и передатчик — была смонтирована в двух металлических шкафах-стойках и состояла из нескольких блоков. Эти блоки в несколько десятков килограммов каждый предстояло вытащить и уложить в спальные мешки.

— Весь смысл в том, чтобы отходили они постепенно, — сказал Семёнов. — Без большого перепада температур.

Работали медленно, подолгу отдыхая.

— В дизельной сейчас тепло, — позавидовал Гаранин. — Авиационная подогревальная лампа, небось, в несколько минут всю стужу оттуда вытеснила.

— Я Сашу предупредил, чтобы не забывал проветривать, — отозвался Семёнов. — Так что вряд ли у них намного теплее, чем у нас. Деликатнее, дружок, блок питания!

Уложили, закутали в спальный мешок, снова уселись отдыхать. Помолчали, налаживая дыхание.

— Вот и согрелись немножко, — улыбнулся Семёнов. — Амундсен сказал, что единственное, к чему нельзя привыкнуть, — это холод. И согревался работой.

— К Южному полюсу он добирался на собаках, — напомнил Гаранин, — и подъём на купол происходил постепенно. В этом всё дело — постепенно! Поэтому Амундсен и его товарищи не очень страдали от кислородного голодания.

— Как наши ребята в санно-гусеничном походе, — кивнул Семёнов.

— В первые дни на Востоке у меня всегда возникает комплекс неполноценности. Я кажусь себе старым и дряхлым…

— Но потом, — подхватил Семёнов, — ты видишь, что юный Филатов — такой же гипоксированный элемент, и тебе становится легче. Так, что ли?

Гаранин засмеялся.

— Не по-христиански, но именно так.

— Я тоже самому себе противен, — признался Семёнов. — Ну, сколько этот блок весит, килограммов сорок? А руки до сих пор дрожат.

— Похныкали друг другу в жилетку, и вроде полегчало. — Гаранин встал. — Ну, давай.

За полчаса работы сняли и запаковали в мешки четыре блока передатчика.

— Остаётся «Русалка». — Семёнов с нежностью погладил приёмник. — Потерпи, подружка, скоро тоже погреешься.

— Твой-то приёмник где? — спохватился Гаранин. — Послушаем, как в Мирном люди живут, — в порядке культурного отдыха?

Семёнов принёс из холла чемодан, достал небольшой приёмник на батарейном питании и настроился на Мирный. Пошла морзянка.

— С Беловым работают. — Семёнов прислушался и предупредительно поднял руку. — Тише…

Он замолчал и прильнул к приёмнику.

— В Мирном начинается пурга. Видимость резко ухудшилась…

— Ну? — Гаранин придвинулся.

— На Молодёжной второй день метёт, видимость ноль, — не отрываясь от приёмника, расшифровывал морзянку Семёнов. — Белова может принять австралийская станция Моусон… Это запасной вариант… Белов решил пробиваться в Мирный…

— Идут, выключай, — сказал Гаранин. — Ребятам пока рассказывать на стоит.

Семёнов выключил приёмник. Из кают-компании послышались голоса.

— На место, «Русалочка». — Семёнов с натугой вытащил блок рабочих каскадов.

В радиорубку быстро вошли Бармин и Дугин. Они тяжело дышали. Дугин сдвинул подшлемник на подбородок, снял рукавицы, сгрёб со стола иней и протёр сухие губы.

— Что случилось? — спросил Семёнов, сдерживая неожиданно возникшее чувство тревоги.

— Беда, Николаич, — выдохнул Дугин.

— Филатов? — Семёнов похолодел. — Где он?

— В порядке Веня, — успокоил Бармин. — Дизеля…

— Что дизеля?

— Разморожены. — Голос Дугина дрогнул. — Беда, Николаич…

— Фу ты, напугал. — Семёнов улыбнулся, быстро взглянул на Гаранина. — Пошли, Андрей.

В ловушке

Дугин сказал правду: оба дизеля вышли из строя. Это была катастрофа — без дизелей на Востоке делать нечего. Дизель-генератор даёт электроэнергию и тепло, в которых Восток нуждается больше, чем любое другое жильё на свете. Без электричества безмолвна рация, гаснут экраны локаторов, бесполезной рухлядью становится научное оборудование. Ну, а без тепла на Востоке можно продержаться недолго: в полярную ночь — не больше часа, в полярный день — несколько суток. А потом лютый холод скуёт, свалит, убьёт всё живое.

Нет дизелей — прощай, Восток!

Все эти мысли мелькали в голове Семёнова, когда он осматривал следы катастрофы. Две тоненькие, еле заметные трещины, а превратили оба дизеля в груду никому не нужного металлического лома. На первом треснула головка блока цилиндров, на втором — корпус.

Оба в утиль!

Не слили воду из системы охлаждения? Кто консервировал дизели в прошлом году? Лихачёв был механиком!.. Нет, быть такого не может, чтобы Степан Лихачёв не слил воду. Наверняка дело в другом: просто образовалась воздушная пробка, и часть воды не вышла из системы… Да ещё конденсат… вот и получилось скопление влаги… Да, наверное, так, только так. А зимой, когда морозы перевалили за восемьдесят, эта беспризорная, обманом оставшаяся вода и разорвала стальные тела дизелей.

Всё. Нет дизелей — прощай, Восток!

Семёнов крепко сжал челюсти, чтобы не застонать. «Ты мне станцию оживи, чтобы задышала и запела…» — напутствовал Свешников. Оживил! Веруню обидел, Андрея, ребят сорвал, потащил на край света — для чего? Два самолёта, двадцать человек лётчиков и механиков «Обь» доставила за пятнадцать тысяч километров — зачем?

Доложить о том, что из-за двух никчёмных трещин наука ещё на год останется без Востока!

— Садись, братва, закуривай, — услышал Семёнов голос Филатова. — Отзимовали.

В этих словах были насмешка и вызов. Что ж, справедливое, хотя и жестокое обвинение. Банкрот остаётся банкротом, вне зависимости от причин, которые привели его к разорению. Победителя не судят, проигравшего презирают — таков суровый закон жизни. О том, что дизели разморожены, он, Семёнов, знать не мог. Но в том, что станция Восток не оживёт, виновен будет он и больше никто. И по большому счёту это правильно.

Семёнов обернулся. Люди молчали, лишь Гаранин взглядом споим говорил, умолял: «Думай, Сергей, думай. Я, к сожалению, в этих игрушках не понимаю, думай за нас обоих!»