Плавильный котел

– У вас у каждого свои привычки. Один соблюдает шабис, другой – нет!

– Делайте, как хочет моя мать, этого будет достаточно.

– Я не понимаю ее тарабарщину. Пусть говорит по-английски, как христианка!

– Если у вас такое на уме, вам лучше здесь не оставаться! – рассердился Мендель.

– Я ухожу немедленно!

– Вы не имеете права!

– Имею! Можете оставить себе мою зарплату!

Звонок в дверь прервал приятную беседу. Явилась Вера Ревендаль с намерением пригласить Давида выступить с концертом в их землячестве. Затем пришел Давид. Приглашение было с радостью принято. Нечаянно брошенное Верой замечание о ее родине, городе Кишиневе, напомнило Давиду о пережитой трагедии. С ним сделалась истерика. Уняв племянника, Мендель собрался уходить.

– Куда ты, дядя?

– А куда мне идти в канун субботы? В синагогу!

– Ах, дядя, как ты привязан к старым традициям!

– Нам нельзя терять точку опоры, дорогой мой Давид.

– Тогда зачем ты в Америке, а не в Палестине?

– Мне некогда объяснять, – гневно ответил Мендель и исчез за дверью.

Из своей комнаты вышла Кетлин. По одежде видно было, что она собралась уходить. В одной руке чемодан, в другой – зонт. Давид с удивлением посмотрел на нее. Он не застал решительную ссору, случившуюся между дядей и Кетлин, и не знал о ее намерениях.

– Вы выходите в такую ненастную погоду?

– А кто меня остановит?

– У вас поручение? Давайте, я выполню его!

– Довольно с меня поручений! Я ухожу совсем!

– Кто вас гонит?

– Ваша богобоязненная бабуся меня вконец извела!

– Что могла сделать бедная женщина, которая…

– Я положила масло на мясную тарелку, я смешала посуду, я…

– О, я понимаю, Кетлин! Но она привыкла к этому с детства. Ее отец был раввином.

– Это кто? Священник?

– Что-то вроде. Ее муж сидел над святыми книгами. Она сама справлялась с домом и детьми.

– Муж святоша… Как тяжело одной!

– Он умер. Дети покинули ее. Она осталась без средств к существованию.

– Одинокая старость всем бедам беда. Несчастная старая леди…

– Не такая уж и старая. Она вышла замуж в пятнадцать лет.

– Бедное юное создание…

– Она была ангелом. Ухаживала за больным, прислуживала умирающему.

– И не боялась?

– Она ничего не боится. Она боится только за меня.

– Святость во плоти!

– Она так добра ко мне! Я помню ее пасхальный пирог, мацу, смоченную изюмным вином…

– О, мацу я знаю! Восхитительный вкус со сладким вином!

– Дядя купил ей билет до Америки. Но она одинока и несчастна в непонятной ей стране.

– Ах, мистер Давид! – в расстроенных чувствах воскликнула Кетлин.

– В этот субботний вечер она будет сидеть одна, смотреть, как убывает огонь в камине.

– Ах, мистер Давид!

– Камин остынет. Дрожа, она поплетется в свою комнату, печальная, с мыслями о смерти.

Жалостливое сердце Кетлин не выдержало, она разрыдалась.

– О, мистер Давид! Я не буду смешивать посуду! Клянусь, не буду!

– Конечно, Кетлин. Спокойной ночи.

Кетлин яростно сорвала с себя пальто, скинула шляпу, бросилась к камину – поддержать угасающий огонь…

3. Веселый Пурим

Юный скрипач и начинающий композитор Давид Квиксано эмигрировал из России в Америку и поселился в доме Менделя, своего нью-йоркского дяди. Давид – музыкальный самородок. Это вместе и радует, и тревожит Менделя. Он мечтает, чтобы одаренный племянник достиг музыкальной славы, а не повторял бы его серую карьеру ординарного дирижера и учителя музыки. Мендель хочет отправить Давида в Германию – овладевать искусством композиции.

Вера Ревендаль, душа русского землячества в Нью-Йорке, обрела за океаном убежище от гонений царских властей. Случай свел ее с Давидом, и она пригласила его выступить с концертом в ее епархии.

Ирландская девушка Кетлин прислуживает в доме Менделя. Рвением и трудами она освоила малопонятные для христианки иудейские традиции и кашрут.

Обаяние Давида совершило чудесные превращения в головах женщин. Вера и Кетлин быстро, безболезненно и необратимо расстались с антиеврейскими предрассудками.

– Давид! – взывает Мендель, пытаясь привлечь внимание юноши.

– Минутку, минутку, дядя! – восклицает племянник, погруженный в сочинительство.

– Давай поговорим серьезно, наконец!

– Наконец? Да, да… я обдумываю финал симфонии. Сейчас я раб вдохновения!

– Добрая новость, Давид. Мисс Ревендаль приведет кое-кого, и…

– Потом, дядя… – рассеянно обронил увлеченный творец.

– Давид, есть надежда, что тебя пошлют учиться в Германию!

– Я видел, как дети салютовали нашему флагу! – выкрикнул Давид, записывая ноты.

– В молодости и мне казалось, что весь мир ликует вместе со мной…

– Я слышал голоса детей, покинувших страны тирании! У меня слезы стояли в глазах!

– Боюсь, только у тебя.

– Эти еврейские дети вырастут американцами! Свободными людьми!

– Давид, я просил тебя быть серьезным. Ты хочешь, чтобы твою музыку знал мир?

– Весь мир и на все времена!

– Но ты же не думаешь, что это придет без серьезного образования?

Очередная попытка Менделя была прервана появлением Кетлин. Она несла поднос, на котором громоздились и источали сладкий запах всевозможные гоменташи. Лицо ее украшала маска в виде огромного карикатурного носа.

– Что это значит, Кетлин? – в изумлении воскликнул Мендель.

– Ах, простите…, – сказала Кетлин и сняла маску, – я хотела ободрить хозяйку, она грустит…

– Грустит? – переспросил Давид.

– Разумеется, ведь сегодня наш Пурим! – пояснила ирландка.

– Сегодня Пурим… – протянул Мендель.

– Однако в Пурим надо веселиться, ведь это – как ваш карнавал! – пояснил служанке Давид.

– Вы не празднуете карнавал, оттого она и печальна, – попеняла Кетлин.

– Кто помнит Пурим в Америке… – с горечью произнес Мендель.

– Я купила носы для всех, а они валяются без дела! – добавила она с укоризной.

– Бедная бабуля! Позови ее, Кетлин. Я сыграю для нее что-нибудь веселое в честь Пурима!

– Не здесь, Давид. Скоро придут важные гости, – сообщил Мендель.

– Я буду играть на кухне.

В кухне зазвучала скрипка, донеслись звуки веселого танца. Улыбка осветила лицо госпожи Квиксано. Кетлин сама не заметила, как ноги ее задвигались, подчиняясь такту музыки, и, наконец, она пустилась в пляс. Даже Мендель чуть было не поддался порыву, да звонок в дверь отрезвил его. Он выглянул в окно. У подъезда стоял автомобиль. Вошли Вера Ревендаль и с ней Квинси Девенпорт – нью-йоркский денежный мешок, – мужчина лет тридцати пяти, спортивного сложения, с красивым лицом, отмеченным чертами самодовольства, коим природа замазывает прореху в уме.

– Прошу, присаживайтесь! – пригласил Мендель.

– Разрешите представить: мистер Квинси Девенпорт, – сказала Вера.

– О-о-о, – только и вымолвил Мендель.

– Квинси готов принять участие в судьбе вашего племянника.