Помоги проекту - поделись книгой:
Постоянная угроза восстания в тылу заставляла Чингисхана искать союзников за пределами домениальных кочевий. По соседству с монголами обитали тюркоязычные народы, большая часть которых не испытала на себе трагических последствий межплеменной войны, происходившей в конце XII — начале XIII в. к востоку от Алтая. Но чтобы привлечь эти народы на свою сторону, необходимо было использовать политические идеи и лозунги, исторически близкие и понятные тюркам, и прежде всего провозгласить создание кочевой империи, в которой нашлось бы место всем народам, «живущим за войлочными стенами», т. е. возродить объединительную традицию.
Таким образом, ненадежность монгольского тыла побудила правительство искать сближения с соседями-тюрками.
Победа над соперниками и воцарение Чингисхана, признание его сюзеренитета во многом ускорялись внешнеполитическим фактором — соседством чжурчжэньской империи, постоянной угрозой ее экспансии или ожиданием очередного цзиньского нашествия. В период борьбы за власть Темучин, видимо, не давал повода для открытой враждебности со стороны южных, соседей. Похоже, что и в первое время после курултая 1206 г. он отправлял дань в Китай [Воробьев, 1975, с. 333,]. Но долго так продолжаться не могло, столкновение назревало неотвратимо. Мы не ставим задачу анализировать его причины; укажем лишь, что удачное ведение войны смягчило бы многие внутри-монгольские конфликты.
Но война с Цзиньской империей — не обычный степной набег, ее исход был для Чингисхана далеко не ясен. Требовались надежная материальная база (оружие, амуниция) и крепкий тыл. Подготовка этого велась в ходе рейда царевича Джучи по землям сибирских тюрок (см. гл. 3), а чтобы тюрки предоставили все необходимое, нужно было обеспечить их добровольное подчинение (что, как мы увидим в дальнейшем, и произошло). Связи с ними налаживались во время подготовки к цзиньской кампании. Следовательно, во избежание траты сил на трех фронтах (чжурчжэни, тангуты, кыргызы) и для скорейшего снаряжения армии Чингисхан решил присоединить тюркские владения.
Мы снова вернулись к сформулированному выше положению о перспективе завоевательных войн, которая вынуждала монгольское правительство к сотрудничеству с некоторыми сопредельными владениями. Судьба Монгольской империи зависела от того, сумеет ли ее правящая верхушка опереться на опыт, материальные и людские ресурсы соседей, использовать, государственное наследие предшественников, привлечь на свою сторону инонациональные военные и административные кадры.
Пути и способы распространения традиций
Чтобы учреждения, существовавшие в предшествующие времена, обрели новую жизнь в настоящем, нужно было хорошо знать их назначение и структуру. По каким же каналам перемещались сведения о них? В отношении кочевой государственности таких путей было по крайней мере четыре: письменная история, историческая память (фольклор), традиционные правовые нормы и государственная практика.
Многовековая письменная историография имелась на соседних с Монголией территориях, прежде всего в Китае. В династийных хрониках содержится множество сведений по домонгольской истории северной степи. Значит ли это, что монголам было известно их содержание?
Прежде всего отметим, что правящие круги Китая учитывали богатый дипломатический и военный опыт прежних китайских династий, использовали его в своих отношениях с кочевниками. Для одних кочевых правителей устраивались нравоучительные экскурсы в историю хунно-ханьских отношений[22], другим, побежденным, навязывалось хуннское военно-административное устройство[23], владения третьих сопоставлялись с державой хунну[24]. Есть сведения, что о державе хунну знали и кидани [Кызласов, 1984, с. 14], но так как название их города Шаньюйчэн, включавшее высший хуннский титул (
В 1219 г. канцелярия Чингисхана направила китайскому монаху, даосу Чан-чуню приглашение посетить походную резиденцию кагана. В послании, в частности, говорилось о Монгольской империи: «Такого [огромного] царства еще не было со времен наших шаньюев». Спутники Чан-чуня в «Описании путешествия на запад» («Си ю цзи», 20-е годы XIII в.) великолепие ханских повозок и шатров сравнивали с тем, что было при дворе шаньюя [Bretschneider, 1888, с. 58]. Южносунские послы прямо называли Монгольскую империю «государством северного шаньюя» [Краткие сведения, 1960, с. 136]. «Шаньюй» — китайская передача доселе точно не идентифицированного титула правителя хунну. Поскольку в «Си ю цзи» говорится о «наших шаньюях», то здесь явно проступает стремление верховных властей Еке Монгол улуса представить себя наследниками прежних держав номадов и не обязательно хуннской, ведь китайцы называли шаньюями и тюркских каганов (см. [Бичурин, 1950, т. I, с. 268; Кюиер, 1961, с. 327; Таскин, 1973, с. 7; Liu Mautsai, 1958, с. 161]). Да и сам титул «шаньюй» иногда расценивается как прототип таинственного слова «Чингис» [Банзаров, 1849, с. 18–20; Boodberg, 1979, с. 87, 89].
Разумеется, для ознакомления со столь давней историей требовалось иметь хроники. Мы не знаем, как обстояло дело со сбором исторической информации в эпоху Чингисхана, но при его преемниках эта работа приобрела целенаправленный характер. В 1236 г. по инициативе киданина чжун-шу-лина Елюй Чуцая было «учреждено Историческое общество; в пособие взяты исторические книги из городов Янь-цзин и Пхин-ян»; историографами назначили троих китайцев (судя по именам) [Иакинф, 1829, с. 259]. Позже Мункэ и Хубилай поручали китайским же ученым, проживавшим в Монгольской империи, переводить на монгольский язык исторические сочинения [Позднеев, 1906, с. 166]. В XVII в. сложилась аналогичная ситуация: маньчжуры готовились напасть на Китай и интересовались успехами предыдущих «варварских» династий на этом поприще. Истории Ляо, Цзинь и Юань были переведены на маньчжурский язык [Таскин, 1979, с. 16].
Значит, одним из источников сведений о кочевых государствах служили династийные хроники и, возможно, другие исторические произведения.
Еще одним источником стали эпиграфические памятники. Например, рассказ о падении Уйгурского каганата и о последующей истории уйгуров был нанесен на стелу, воздвигнутую в честь гаочанских князей, а позже почти без изменений списан оттуда в «Юань ши» — официальную хронику монгольской династии [Малявкин, 1983, с. 154]. Об интересе к подобным текстам в рассматриваемую эпоху (первая половина XIII в.) свидетельствует то, что после смерти Елюй Чуцая в его доме нашли «несколько тысяч древних и новейших книг, картин и древних письмен на металле и камнях» [Иакинф, 1829, с. 293].
Можно предположить, что китайским и киданьским советникам, их монгольским патронам стала известна история всех крупных держав номадов, содержавшаяся в указанных сочинениях. Однако источники не дают основания для такого вывода. А из имеющихся данных пока можно заключить, что до руководителей империи доходили только названия городов, титулы и имена каганов[25] (естественно, в китайской транскрипции) и, возможно, представления об общих пределах их владений[26].
Кроме иероглифических камнеписных текстов в степях Центральной Азии имеется множество стел, скал и валунов, испещренных руникой древних тюрок и уйгуров. Этот вид письма продолжал бытовать на территории Монголии и в казахских степях по крайней мере до X в. (см. [Арсланова, Кляшторный, 1973; История МНР, 1983, с. 121]), а у енисейских кыргызов, может быть, и до монгольского нашествия в начале XIII в. (см. [Кызласов, 1984, с. 143]). Монголы, конечно, встречали такие памятники, Джувейни пишет, что во время правления Мункэ (1251–1259) в развалинах столицы Уйгурского каганата VIII–IX вв. города Орду-Балыка были обнаружены камни с надписью. «Эти камни были извлечены. Под ними оказалась большая каменная плита с надписями… Приказано было найти кого-нибудь для прочтения их, но никто не мог их прочесть. Из Хилая доставили людей, именуемых камами (т. е. прорицателями. —
Таким образом, кроме туманных намеков на знакомство-представителей хитаев и китайцев[28] с содержанием тюркских эпитафий VIII–IX вв., другой информации на этот счет мы не имеем.
То же можно сказать и о тюркоязычных письменных литературных произведениях, созданных в X–XII вв. Достоверно лишь, то, что поэма Юсуфа Баласагунского «Кутадгу билиг» («Благодатное знание», XI в.) была известна и распространена в монгольскую эпоху [Мелиоранский, 1901, с. 21], вероятно, также стараниями уйгуров. Из этого дидактического сочинения могли быть извлечены сведения о функциях и прерогативах монарха, его отношениях с подданными и т. д.
Что касается вопроса о существовании собственно монгольской письменности в доимперские времена, то о ее отсутствии, вопреки утверждениям некоторых историков МНР [Лувсандэндэв, 1977, с. 9–11; Сухбатар, 1971; 1971а, с. 113–114][29], прямо сообщали как сунский дипломат Сюй Тин [Краткие сведения, 1960 с. 142], так и Хубилай-каан в эдикте 1269 г. [Поппе, 1941, с. 13][30].
Скорее всего в передаче информации о государственности исчезнувших народов письменная историография у монголов начала XIII в. играла незначительную роль. В таком случае на первый план выступала изустная передача исторических сведений, осуществлявшаяся в эпических формах, фольклоре.
История монгольских родов и племен, отраженная в единственном монгольском письменном источнике начала XIII в. — «Тайной истории монголов», не содержит каких-либо данных, касающихся государственного строительства до середины XII в. Тщательно сохраняемая каждым кочевником память о ветвях его генеалогического древа [Рашид ад-Дин, 1952, кн. 2, с. 8, 13, 29] обычно мифологизировалась и к перечислению непосредственных предков (иногда нескольких поколений) и к крайне фрагментарным деталям их биографий. Поэтому древние эпосы, собранные в «Тайной истории монголов», не могут считаться сколько-нибудь представительным сводом исторической памяти населения восточной периферии Великой Степи. Изложение родословной борджигинов весьма локально прежде всего в этногенеалогическом смысле. Авторы или составители памятника сконцентрировали свое внимание в его исторической части только на происхождении «золотого рода»[31]. Но поскольку он исстари обитал в среде других монгольских и отчасти тюркских родов и племен, то Чингису и его окружению, несомненно, были известны эпизированные подробности кочевой истории, не вошедшие в данный источник.
Из «Юань ши» узнаем, что Чингис в обращении к кереитскому Ван-хану назвал местность Сань хэ (кит. «три реки») территорией, где «наши предки положили основание государству», и посему советовал вождям кереитов не покидать Сань хэ [Wittfogel, Feng Chia-cheng, 1949, с. 111]. К. А. Виттфогель и Фэн Цзяшэн считают, что здесь имеется в виду район между хребтами Хэнтэем и Хинганом. Но там были расположены кочевья большого племени тайджиутов, к которому принадлежали и борджигины. В таком случае Сань хэ — это местность, называемая монголами «Трехречье»: бассейн Онона, Керулена и Толы, — действительно собственно монгольские земли. Однако кереиты — не тайджиуты, и, советуя Ван-хану не оставлять Сань хэ, Темучин подразумевал не свою родину (неизвестно, как многолюдное племя кереитов, хотя и союзное, но чужое, да еще во главе с верховным вождем, могло там оказаться), но именно владения кереитов. Поэтому Сань хэ следует локализовать западнее, в кочевьях кереитов между двумя другими горными цепями — Хангаем и Хэнтэем. Там текут реки Орхон, Селенга и Тола, на берегах которых в свое время «положили основание государству» хунну, жужане, тюрки-туцзюе и уйгуры. «Нашими предками» Чингисхан называет скорее всего один из этих народов, так как, во-первых, у других народов — создателей империй в раннем средневековье (сяньби, кыргызов, киданей) государственность сформировалась за пределами монгольской степи. Во-вторых, говоря о «наших», т. е. общих с кереитами, предках, Чингисхан имел в виду не генеалогические построения, известные нам из «Тайной истории монголов» (там для кереитов нет места). Стало быть, говорилось не об этнических предках, а скорее о политических предшественниках. Резонно предположить, что это тюркские и Уйгурский каганаты VI–IX вв.
Данные предположения подтверждаются и свидетельствами некоторых армянских летописцев, подчеркивающих, что их информация идет от самих монголов: «Предки татар вышли из страны Туркестан и отправились на восток» (Армянские источники, 1962, с. 46]. И здесь прародиной названа страна тюрок, так что, вероятно, именно орхонских тюрков имел в виду монгольский владыка. Предположим, что какие-то сведения о каганатах VI–IX вв. оставались в народной памяти и в XIII в., но не попали в «Тайную историю монголов». В этом случае можно попытаться поискать подобную информацию в произведениях, иностранных путешественников, описывавших монгольскую историю не по официальным версиям, к которым не имели доступа, а со слов случайных собеседников.
Один из таких путешественников, венецианский коммерсант — Марко Поло, дает любопытное описание разрыва Чингисхана с его покровителем Ван-ханом. Чингисхан (тогда еще звавшийся Темучином) якобы вознамерился стать зятем главы кереитов и послал к нему гонцов. Тот рассвирепел: «Каково бесстыдство Чингис-хана… Дочь мою сватает. Иль не знает, что он мой челядинец и раб! Идите к нему назад и скажите: сожгу дочь, да не выдам за него… следовало его как предателя и изменника своему государю смертью казнить!» [Книга Марко Поло, 1955, с. 85]. Данного эпизода нет в хрониках. Правда, кое в чем ситуацию напоминает предложение о браке Джучи с одной из дочерей Ван-хана. Оно встретило отказ, но совсем на другом основании: наследник кереитского правителя уговорил отца не соглашаться на брак, убедив Ван-хана в том, что в будущем Чингис усилится и станет опасен для улуса кереитов. Но этот отказ не вызвал конфликта, дело обернулось лишь «охлаждением», «размолвкой» [Иакинф, 1829, с. 23; Козин, 1941, с. 127; Палладий, 1877, с. 167]. О неравноправии брака в источниках, не говорится, ведь тот же интриговавший сын Ван-хана сватал тогда дочь Чингисхана [Рашид ад-Дин, 1952, кн. 2, с. 251]. Через год Ван-хан дал согласие на отвергнутый ранее брак (правда, «умыслив погубить» вассала) [Иакинф, 1829, с. 241]. Кроме того, Темучин не был «челядинцем и рабом»: его отец и кереитский хан были побратимами, а сам Чингис — одним из ближайших сподвижников Ван-хана. Таким образом, эта история едва ли могла послужить фактологической основой для рассказа Mарко Поло.
В китайских источниках зафиксировано несколько аналогичных событий. Вождь племенного союза дунху пожелал получить в жены одну из ханш хуннского шаньюя Модэ. Несмотря на возражения придворных, Модэ отослал вождю «свою любимую янчжи» [Бичурин, 1950, т. 1, с. 47]. В «Чжоу шу» рассказывается о том, что основатель первого Тюркского каганата Бумын в 552 г. просил в жены дочь своего жужаньского сюзерена Анахуаня, на что последовал гневный ответ: «Ты ведь наш простой кузнец (у Марко Поло — челядинец и раб. —
Воспоминания о своем каганате на Орхоне сохранили к XIII в. и уйгуры. Историки не раз анализировали их легенды, но в основном касались исторической основы сказаний, идентификации упоминаемых в них лиц [Радлов, 1893, с. 116–125; Marquart, 1912, Serine, Ross, 1899, с. 115, 116]. Нас интересуют лишь те фрагменты, где говорится о государственном строе. В одном из преданий, записанных Рашид ад-Дином, повествуется о возникновении царства. После изначального безвластия и междоусобиц уйгурские племена избрали двух правителей с титулами эльтебер и кюль-эркин. То есть показано своеобразное соправительство монархов, приблизительно равных по положению («обоих они сделали государями [всего] народа и племен. Их род царствовал в продолжение ста лет» [Рашид ад-Дин, 1952, кн. 1, с. 147]). Одним из районов первоначальной консолидации уйгуров названа гора Каракорум, и это не просто совпадение с названием столицы Монгольской империи: подчеркивается, что «город, который построил Угедэй-каан… называется по имени той горы» [Рашид ад-Дин, 1952, кн. 1, с. 146][32]. Большое место в легендах отводится некоему Буку-хану, раздвинувшему пределы уйгурского государства; после его смерти власть перешла к одному из его сыновей [Ta'rikh, 1912, с. 53–61].
Из этих дошедших до XIII в. преданий можно было извлечь данные о существовании огромной империи Буку-хана, объединявшей не только уйгуров; об организации дуальной монархии (см. гл. 4); о династийном порядке престолонаследия; о том, что центр империи располагался в Каракоруме.
Во многих мусульманских источниках излагается пространная эпическая биография праотца тюркских народов Огуз-кагана. Легенды о нем многократно разбирались исследователями, поэтому назовем лишь компоненты общественной и политической структуры, зафиксированные в средневековых сочинениях: а) разделение владений на две части-крыла [Кононов, 1958, с. 40; Рашид ад-Дин, 1952, кн. 1, с. 86; Шейбаниада, 1849, с. 23][33]; б) иерархия крыльев — главенство правого крыла[34] [Рашид ад-Дин, 1952, кн. 1, с. 86]; в) царствование двух в принципе равноправных ханов-братьев в каждой части государства [Кононов, 1958, с. 40]; г) закрепление престола навечно за предводителем правого крыла [Рашид ад-Дин, 1952, кн. 1, с. 86]; д) порядок престолонаследия [Шейбаниада, 1849; и др.]; е) Огуз-каган считался древним повелителем всех тюркских народов, и В. В. Радлов справедливо отметил: «То обстоятельство, что Рашид ад-Дин встретил сказание об Огуз-хане… и на западе у туркменов, и на востоке у уйгуров, указывает на то, что… у всех тюрков в XIII в. сохранилось еще воспоминание о большом тюркском государстве, которому было подчинено большинство тюркских племен» [Радлов, 1893, с. 20][35].
Знания о принципах отношений между правителями, между ханами и их подданными можно получить и из региональных фольклорных источников, например алтайских. Здесь говорится о соправительстве, прерогативах и функциях хана, критериях и порядке определения «вассальных» кочевых владений (см. [Трепавлов, 1989]).
Следовательно, из эпических произведений, распространявшихся главным образом в устной передаче, устроители кочевых империй могли узнать об основных чертах государственного строя предыдущих царств (вернее, абстрактного, эпизированного образа этих царств)[36]. Однако сказания о героях-первопредках содержали не только их поэтические жизнеописания, но и политический императив, который служил основой регулирования социально-политических отношений в кочевом обществе. Речь идет о явлениях, объединяемых термином «тöрÿ»
Буквальное значение
Слово «тöрÿ» многократно встречается в рунических надписях на памятниках Кюль-тегина и Бильге-кагана. Замена этого термина словами «обычное право», «обычай» чаще всего обессмысливает текст. Предлагаемые же С. Е. Маловым, П. М. Мелиоранским и В. В. Радловым переводы тöрÿ как «законная власть», «правительственная власть» и аналогичная трактовка его семантики Дж. Клосоном представляются наиболее адекватными. Но информация о том, что конкретно понималось под этой властью, чрезвычайно скудна и может быть почерпнута из эпитафии Кюль-тегину. Там описываются восстание Кутлуга (Эльтерес-кагана) против Тан в 680 г. и восстановление Восточно-тюркского каганата. Эльтерес «народ… упразднивший [свои] тюркские установления (
В обоих фрагментах тöрÿ предстает как осуществление каганом своих функций, как сфера компетенции монарха. Это подтверждает и поэма «Кутадгу билиг», где «правила управления государством»[40] включают только обязанности правителя (щедрое вознаграждение войска, священная война с неверными, создание надежных и прочных законов, обеспечение безопасности торговли) (см. [Юсуф Хас-Хаджиб, 1983, с. 409–414]). Конечно, ценностные ориентации, представления о благе эля у тюркских кочевых государей VIII в. и у жителя Караханидской империи XI в. были различны; Юсуф Баласагунский излагал концепцию управления, идеальную с точки зрения зажиточного горожанина. Но важно отметить, что осуществление норм тöрÿ и через триста лет после падения древнетюркских каганатов, продолжало трактоваться как царская прерогатива.
Вопрос об авторстве этого института не может ставиться, если подразумевать под тöрÿ обычно-правовые нормы в целом. Но в источниках можно встретить легендарные сведения о хане, впервые использовавшем эти законы для организации подвластных владений. Выше говорилось о порядках, завещанных Огуз-каганом сыновьям. Хроника Языджиоглу Али (XV в.) называет эти порядки «тöрÿ»: «Он (Огуз-каган. —
Среднеазиатский источник XVI в. «Шейбани-наме» называет основателем тöрÿ (тура; в переводе И. Н. Березина — «образ обычая и царствования») Тюрка, жившего в течение 240 лет «в Дештской стране и в северных странах»; его современником был легендарный шах Каюмарс [Шейбаниада, 1849, с. 19]. Охват территории, продолжительность правления и синхронность немусульманскому Ирану, указанные в данном памятнике, позволяют представить Тюрка в качестве собирательного образа древнетюркских владетелей, чьи каганаты просуществовали около 200 лет в евразийских степях. Поскольку понятие «тöрÿ» было орхонским тюркам хорошо известно, а данных о более раннем его употреблении в рассматриваемом контексте нет, то, видимо, следует отнести формирование принципов управления кочевой империей в соответствии с тöрÿ к VI–VIII вв.[41].
Кроме сформулированных выше норм, устанавливаемых тöрÿ, историки замечали и другие сферы его применения: порядок наследования имущества, статуса и титула, церемониал интронизации, организация удельной системы [Агаджанов, 1969, с. 113; Togan, 1946. с. 106–109].
Тöрÿ было известно и средневековым монголам. В «Тайной истории монголов» под этим термином имеется в виду свод правил внутриулусных и межулусных отношений (торе), что позволило С. А. Козину назвать его «Монгольской Правдой», употребив термин («правда»), обозначающий европейское раннесредневековое законодательство. Монгольское торе регулировало взаимоотношения глав улусов, ханов и подданных, иерархические степени старшинства и ритуал введения в почетные должности [Козин, 1941, с. 162, 166, 257 и др.]. Термином «торе» обозначали также государственную власть и систему связанных с ней учреждений[42].
При анализе монгольской государственности и средневекового права неизбежно приходится столкнуться с ясой — законодательством Чингисхана. Однако, судя по изложению ее предписаний в мусульманских, китайских и армянских источниках, она в основном налагала бытовые ограничения и предусматривала наказания за преступления[43]. Управлению посвящено лишь несколько пунктов, которые предусматривают: повиновение посланцам каана любого провинившегося, какой бы пост он ни занимал; обязанность удельных правителей для решения спорных вопросов обращаться только к верховному хану; устройство ямской службы; разделение армии по десятичному принципу; налогообложение и тарханные иммунитеты; наследование домена младшим сыном [Березин, 1864, с. 404–413; Гинс, 1932, с. 12–14; Гурлянд, 1904, с. 61–66; История монголов, 1834, с. 21, 157; История монголов, 1871, с. 4; Попов., 1906, с. 152; Рашид ад-Дин, 1952, кн. 1, с. 102, 106; Рязановский, 1931, с. 122–124; Тизенгаузен, 1941, с. 83; Хатиби, 1985, с. 92; Ayalon, 1971; Ch'en, 1979, с. 6, 7; Tabakat-i-Nasiri, 1881, с. 1107, 1108; Vernadsky, 1938, с. 344–359; и др.]. Значит, все остальные аспекты административного «законодательства» оставались вне ясы и могут быть отнесены к сфере тöрÿ, к которой они принадлежали еще за сотни лет до складывания Монгольской империи[44]. Повторим эти аспекты: а) система крыльев; б) порядок выдвижения и провозглашения кандидатов на высшие управленческие и командные должности (включая хана); в) соправительство; г) завоевание и покорение окрестных народов («четырех углов»); д) распределение доходов и трофеев (см. [Козин, 1941, с. 162]). Система тöрÿ, вероятно, не ограничивалась этими установками, по в той части, что касалась вопросов функционирования государственной власти, она сводилась к этим основополагающим моментам.
Для ознакомления с пей уже не обязательно было штудировать старые тексты, забытые письмена. Освященная, созданная и подкрепленная многовековым опытом кочевых правительств, даже будучи облаченной в форму фольклорных повествований, эта система воспринималась не только как пример для подражания древним ханам-богатырям, но и как непреложный закон, завещанный предками. Поэтому уже к XI в. устойчивость и долговечность тöрÿ вошла у тюрок в пословицу: «Исчезает государство, [но] сохраняется тöрÿ» («Еl qalir torü qalmas»)[45].
Государственная практика представляет собой еще один способ сохранения политических, административных институтов прошлых эпох, Государства, возникавшие в степях на протяжении полутора тысячелетий новой эры, развивали и закрепляли унаследованные от предшественников элементы внутреннего устройства. Процесс наследования мог идти в двух направлениях. Первое — это приспособление наследуемых элементов к оригинальной административной системе. Подобное происходило тогда, когда политический приоритет приобретался этносом, не родственным и в прошлом независимым от этноса, господствовавшего в распавшемся накануне государстве. Так случилось в государственности хунну, жужаней, киданей, монголов, отчасти енисейских кыргызов. Второе направление — это простое восстановление структуры распавшегося государства с постепенным ее развитием уже в недрах нового образования, что производилось этносом, непосредственно разгромившим государство и занявшим господствующее положение на его бывшей территории. Так случилось в государственности тюрок-туцзюэ, уйгуров, отчасти сяньбийцев Таньшихая. То есть одна держава сменяла другую, зачастую разгромив ее и разрушив ее государственный организм. Кроме того, для истории кочевых империй характерна этнолингвистическая неоднородность: сначала в степях к востоку от Алтая безраздельно царили тюркоязычные (по нашему мнению) хунну, затем монголоязычные сяньби и жужане, которые, в свою очередь, уступили место тюркоязычным туцзюэ, теле и кыргызам. В X в. с востока хлынули потомки сяньби — кидани и монголы. Все это затрудняло и замедляло общее развитие политического строя номадов. В случае простого восстановления параметров государственности побежденного народа это развитие было нулевым.
В начале XIII в. в восточной части степного пояса существовало несколько объединений кочевых и полукочевых народов — кара-китаев (туркестанских киданей), карлуков, уйгуров, енисейских кыргызов, монголов, найманов, кереитов и меркитов. Три последних улуса были полностью разгромлены Темучином в ходе межплеменной борьбы, киданьское Си Ляо рухнуло под ударами хорезмшаха и беженцев-найманов. Мирные отношения Чингисхан установил с карлуками, кыргызами и уйгурами. Здесь имело место не наследование их опыта управления монгольским правительством, не государственная традиция, а заимствование (неважно, органическое или механическое). Непосредственное влияние на Монгольскую империю со стороны включенных в нее народов (особенно уйгуров, киданей, чжурчжэней и китайцев) требует особого исследования. Нас они интересуют лишь как носители информации о прежних державах.
И все же практика государственной жизни была полноценным каналом распространения традиций. Какими бы новаторскими или ортодоксальными ни являлись принципы управления, они в конце концов находили отражение в других средствах трансляции государственной традиции — письменной историографии, произведениях фольклора и в указаниях тöрÿ.
Таким образом, в начале XIII в. правительство монгольского государства столкнулось с чрезвычайно неблагоприятными факторами: 1) управленческая структура, унаследованная от ханской орды военно-демократической эпохи, не обеспечивала (функционирования государственного аппарата на всей территории будущей огромной империи; 2) пережитки имманентного кочевого сепаратизма угрожали судьбе молодой державы. Эта угроза проявилась в заговорах и бунтах нойонов, возглавлявших аратов-соплеменников. Бунтарские настроения охватывали не только подчиненные племена, но и собственно монголов; 3) над Монголией нависала опасность чжурчжэньской экспансии. Монгольскому правительству требовалась отработанная для кочевого государства система управления. Такая система уже была создана хуннами, древними тюрками и уйгурами, киданями, а к XIII в. она существовала в форме государственных традиций.
Их развивали и по мере надобности модифицировали правители раннесредневековых государств.
Значение устного народного творчества, сохранявшего историческую информацию при отсутствии письменности, было неоценимым; даже цивилизованные уйгуры — обладатели собственного алфавита — помнили предания степной истории. Сюжеты эпосов стихийно изменялись, и, следовательно, традиция в своей фольклорной ипостаси тоже модифицировалась.
Сохранению и передаче принципов организации кочевой администрации способствовал свод неписаных законов тöрÿ, который применялся как в «чистом» виде (узаконения и нормы поведения), так и бытовал в составе эпических сказаний. Соответственно с развитием эпоса и исторической основы его сюжетов — общественно-политической жизни — подвергалось изменениям и тöрÿ.
О древних державах, существовавших до XIII в., рассказывали китайские летописи, орхонские письмена и, возможно, уйгурские сочинения. В письменных источниках царства хунну, туцзюэ и т. д. представали в неизменном, как бы законсервированном виде, так как сведения о них были вырваны из практической (государственная жизнь) и мыслительной (фольклор, нормы тöрÿ) сфер деятельности[46].
Чингисхану и его окружению понадобились дополнительные-воинские силы для противостояния чжурчжэням, ведения войн, удержания в повиновении монгольских нойонов. Более других подходили для выполнения этих задач тюркские народы Южной Сибири и Восточного Туркестана. Их подчинение было реально осуществимо под видом возрождения каганата, подобного тому, в котором жили их предки. Выше приводились доводы в пользу того, что монголам были известны сведения о своих предшественниках — создателях империй. Не стоит по примеру Л. Квантена преувеличивать информированность первых самодержцев Еке Монгол улуса — вплоть до приписывания им комплекса мероприятий для сохранения своей власти во избежание трагической судьбы хуннской и древнетюркской монархий [Kwanten, 1979, с. 5, 230][47]. Но в то же время осознание своей преемственности от них было присуще предержащим властям новой общекочевой империи. Недаром после воцарения Чингисхана в китайских документах имя монгольского народа стало, передаваться иероглифами «получить древнее» или «возвратить, старое» [Васильев, 1857; с. 159–161; 1889, с. 6]. Скорее всего здесь не было намека на восстановление киданьской Ляо, как считал В. П. Васильев (в гл. 1 настоящей работы уже говорилось о бессмысленности для Чингиса долговременного увлечения лозунгом реставрации царства Елюев). Но подбор иероглифов показателен: это — свидетельство осведомленности китайских писателей — современников воцарения Чингисхана об ориентации кагана и его соратников на историческое прошлое, на традиции.
Таким образом, государственная традиция в Монгольской империи выполняла две функции — консолидации военных сил для завоеваний и создания механизма управления. В этих двух аспектах мы и будем дальше рассматривать Еке Монгол улус.
Глава 3.
Традиции в формировании идеологических основ монгольской державы
Выше мы выяснили, что для осуществления завоевательных шлаков феодализирующейся монгольской знати, пресечения ее сепаратизма, удержания в узде зависимого населения правителям нового государства требовались социальные и административные институты, которые могли быть переняты от предшествовавших кочевых империй. Однако монголы, только начав — свою государственную жизнь, не владели достаточными навыками в применении этого опыта. Необходимо было найти тех, кто мог бы помочь построить полноценное государство. Поэтому окружение Чингисхана искало советников, в том числе среди представителей тюркских народов, расселявшихся по территории Южной Сибири, Средней Азии, Казахстана и Восточной Европы[48]. Кроме того, монгольское правительство привлекало людские и материальные ресурсы названных регионов как основу успешного ведения войн, прежде всего с Китаем.
Традиция «объединения» кочевников
Объединение большей части народов евразийских степей в политический союз (позднее в государство) происходило неоднократно. Сложившаяся задолго до основания Монгольской империи культурная общность номадов служила материальной основой легкой и быстрой консолидации. Вероятно, можно говорить даже о непрерывном существовании тенденции к объединению, зародившейся еще в скифскую эпоху [Ельницкий, 1977, с. 6]. Именно материальный критерий называл хуннский шаньюй, говоря в 176 г. до н. э. ханьскому императору: «Итак, все народы, натягивающие лук, оказались объединенными [нами] (хуннами. —
В начале XIII в. тенденция к объединению кочевых племен продолжала существовать. Найманский Даян-хан, узнав о возвышении Темучина, заявил: «Я слышал, что некто на востоке намеревается объявить себя императором… На небе нет двух солнц, может ли народ иметь двух государей?!» [Иакинф, 1829, с. 31; ср.: Рашид ад-Дин, 1952, кн. 2, с. 146]. То есть он считал себя государем всех кочевников безотносительно к их этнолингвистическим характеристикам. И монголы, и тюркоязычные кайманы, и, вероятно, остальные кочевые обитатели Центральной Азии считались одним «народом», у которого должен быть один хан. Значит, в предимперские времена здесь бытовала концепция объединения, подобная хуннской, возникшая в условиях культурной общности номадов и продиктованная необходимостью совместной защиты родовых стойбищ.
Действительно, Чингисхан стремился «направить на путь истинный всеязычное государство» (
Можно заключить, что будущая империя предполагалась как совокупность разноэтничных общностей. Чтобы создать такую империю, необходима была широкая объединительная кампания под флагом тюрко-монгольского «единства». В качестве первого шага к этому было предпринято следующее.
Приняв монарший сан, Чингисхан нарек свой народ «коке монгол» («синие монголы») [Sagan Sechen, 1964, с. 48]. В эпитете «синие» исследователи видят то представление о господствующем положении по отношению к другим народам [Шара туджи, 1957, с. 179; Howorth, Б. г., с. 6], то указание на упорство и твердость [Kotwitz, 1949, с. 173], то знак небесного покровительства [Martin, 1950, с. 96]. Однако семантика термина «кöке» (совр. «хох») шире простого цветообозначения. А. Н. Кононов и О. Прицак доказали, что в алтайских языках понятие «синий» синонимично понятию «восточный» [Кононов, 1978, с. 173; Pritsak, 1955, с. 260][50]. До XIII в. такой термин использовался в тюркских каганатах VI–VIII вв. для обозначения восточных тюрок. Но последние были восточными (или, что то же самое, «синими», «кöк») по отношению к населению Западного каганата. Чингисхан же объединил все монгольские племена, все они стали «кöке». Если трактовать это понятие как «восточные», то можно предположить наличие и западных подданных. В степях к западу от монгольских кочевий проживали тюркоязычные народы, и получается, что именно их земля расценивалась в качестве второй части будущей державы.
Возникает вопрос: какие же народы могли восприниматься как носители старой степной государственности? Очевидно, те, которые в свое время на развалинах тюркских каганатов или одновременно с древними тюрками образовали свои государства. Это кыргызы, уйгуры, карлуки и кимаки. Не только исторический опыт этих народов, но и их военная сила представляла ценность для монгольского правительства. Поэтому следует учесть резонное замечание О. Латтимора: конные полчища тюрок, прекрасно знакомые с методами ведения сражений в стели, зачастую представляли собой более серьезного противника для монголов, чем ополчения оседлых государств [Lattimore, 1963, с. 7]. Именно сибирские и восточнотуркестанские народы должны были стать первыми подданными Чингисхана вне Монголии, на присоединенных территориях, обеспечить снабжение и пополнение армии и казны, предоставить опытные кадры для управления империей.
В поход по этим территориям каган решил отправить правое крыло всемонгольской армии под командованием старшего сына, Джучи. В 1207 г. войско со среднего течения Онона отправилось на северо-запад, в сторону Байкала, прошло без потерь страну Баргуджин-Токум, населенную предками бурят, и подошло к верховьям Енисея, где начинались владения кыргызов.
Чтобы обеспечить приток железа и пшеницы в Монголию, требовалась определенная тактика в отношениях со здешними жителями, которым приходилось вооружать и кормить армии завоевателей во время похода Чингисхана на Цзинь и последующих войн. Отсюда стремление сохранить по возможности мирные контакты с кыргызами. Чтобы закрепить за собой ресурсы Тувы и Хакасии, монголы могли присоединить этот регион непосредственно к своему государству. Что, как мы сейчас видим, и произошло.
По древней традиции, младший сын хана от главной жены после смерти отца не участвовал в разделе завоеванных земель, а наследовал лишь отцовские родовые кочевья, домен (Коренной юрт). Поэтому естественно, что Чингисхан распределил то, что успел завоевать, между тремя старшими сыновьями, а Монголию оставил младшему — Толую. В его удел вошла и Южная Сибирь, значит, эта территория завоеванной не считалась. Как и места обитания кереитов, татар, джалаиров, она относилась к домену. К. И. Петров объясняет это тем, что кыргызы были завоеваны до раздачи улусов [Петров, 1963, с. 94]. Но его аргумент в данном случае несостоятелен: в Прииртышье Джучи приходил в том же, 1207 г., когда произошло присоединение Тувы и Хакасии, но Прииртышье так и осталось в его улусе, тогда как Южная Сибирь из улуса старшего сына Чингисхана перешла к Толуидам. Вдова Толуя передала Туву снова младшему сыну, Ариг-буге (Рашид ад-Дин, 1960, с. 201].
В юаньский период этот регион продолжал соединяться с Коренным юртом. Провинция Линбэй объединяла «Каракорум (первая столица империи. —
Так, в хронике «Юань ши» среди перечня мер материальной помощи обедневшим монгольским племенам встречаются любопытные сведения. «1 сентября 1321 г…Ввиду бедности воинов послан чжи-чуми-юань-ши[52] Тэмуэр Бухуа навести порядок… Пожалованы сиротам и вдовам северных племен зерно и бумажные деньги… Бедным семьям из племен у-эр-су (ура-сут. —
Разумеется, случались на Енисее и бурные восстания, и карательные походы, но перечисленные факты позволяют заключить, что Южная Сибирь была не просто завоевана Чингисханом, а формально считалась «присоединенной» к его владениям в процессе «объединения народов, живущих за войлочными стеками».
Как известно, каганский род Ашина велся от хуннов, а исконной хуннской территорией считался Ордос [Бичурин, 1950, т. 1, с. 44, 45, 48, 220; Материалы, 1968, с. 127]. Поэтому китайские летописи называли его «родиной туцзюэ», «древней страной туцзюэ» [Грач, Потапов, 1964, с. 69]. Алтайские тюрки, разбив жужаней, сразу заняли Ордос, подчеркивая тем самым преемственность своего каганата от государства шаньюев. В Ордосе было постоянное местопребывание Мухана — фактического создателя тюркской кочевой империи, там же находятся могилы первых каганов [Liu Mau-tsai, 1958, с. 119, 153, 204]. Однако доменом оставался Алтай.
Аналогичным образом поступили в XIII в. и монголы. Доменом «золотого рода» оставалась Монголия, но одной из первоначальных внешних акций было присоединение к империи домена предшествующей державы, объединявшей всех кочевников, т. е. Тюркского каганата. В таком случае невозможно допустить мысли, чтобы Алтай воспринимался монголами как чуждые, завоеванные земли. И в самом деле, он имел в империи статус «фули», т. е. «внутренней территории» [Далай, 1975, с. 200][56]. Дальнейшая судьба телесских кочевий демонстрирует их особый статус в Монгольской империи.
Если царевичи Джучи и Чагатай получили от отца громадные уделы с обширными пастбищами, богатыми городами, оживленной торговлей, а Толуй, как мы уже говорили, унаследовал родные монгольские степи, то наследнику престола Угедэю Чингисхан выделил сравнительно небольшой и бедный алтайский регион[57]. А ведь Угедэй как сын от главной ханши мог бы рассчитывать на большую долю. Полагаю, что отдача Алтая в управление будущему каану может трактоваться как символическая демонстрация восприятия Чингисханом древнетюркского наследия. Ведь и «у тюрок был закон предоставлять Золотую гору (т. е. Алтай. —
Итак, в 1208 г. Джучи присоединил второй (после Хакасии) исторический очаг центральноазиатской государственности.
Территория бывшей страны кимаков, их каганского домена (будущего домена Джучи) тоже была бескровно включена в состав Монгольской империи. Ни один источник не сообщает о боях с йемеками. Но население Верхнего и Среднего Прииртышья все же было составной частью этнокультурной общности племен Дешт-и Кыпчака, которые (особенно южные кыпчаки) были тесно связаны с Хорезмом. Поэтому смена йемеками политической ориентации могла послужить одной из причин карательного похода хорезмшаха Мухаммеда на север в 1218 г.[59].
Поставленные перед Джучи задачи были успешно реализованы. В результате его рейда в Еке Монгол улус вошли земли некоторых кочевых и полукочевых государств (кыргызов, кимаков и др.), располагавшихся ранее на этой территории, а также домен каганов Ашина — Алтай.
Лояльное отношение Чингисхана к уйгурам порой объясняется его показной щедростью и покровительством для привлечения в подданство других государей [Тихонов, 1966, с. 57–58]. Это резонный довод. Однако посмотрим, правителей каких стран могла привлечь такая политика. Бессмысленно было бы демонстрировать щедрость перед чжурчжэнями, которые ожидали скорого вторжения, справедливо предчувствуя ожесточенную схватку. Бесполезно было бы убеждать в милосердии тангутов, в чьи владения уже не однажды вторгались монгольские отряды. А могущественному хорезмшаху, который замышлял собственный поход на Китай, и подавно были безразличны щедрость или скупость Чингисхана. Вероятно, правительство Еке Монгол улуса стремилось заверить в своем миролюбии и справедливости лишь тюркских ханов, кочевое население западных степей.
Уйгуры тоже стремились извлечь выгоду из подчинения Чингисхану. Когда Елюй Даши[61] со своими киданями обосновался в Туркестане, местные владетели решили признать его сюзеренитет, предпочитая выплачивать легкую дань и тем самым избавиться от забот по охране своих границ, предоставив это кара-китаям. Даши избегал ссор с тюркскими правителями и предоставлял автономию «вассальным» государствам. Уйгурский князь (
Однако в начале XIII в. ситуация изменилась. Найманский хан Кучлук захватил власть в государстве кара-китаев и принялся притеснять местное население. Его отряды разъезжали по стране, ни о какой автономии и безопасной торговле не могло быть и речи. Начались религиозные гонения на мусульман, к каковым принадлежала большая часть среднеазиатских тюрок. Понятно, что в этих условиях уйгурская верхушка постаралась найти сильного покровителя, который смог бы защитить ее от найманского произвола. «Чтобы избавиться от кара-китайского правления и замышляя восстание против Кучлука», идикут Барчук пошел на союз с Чингисханом [Ta'rikh, 1912, с. 57]. По тем же причинам обратились к монголам за помощью и карлукские ханы [Ta'rikh, 1912, с. 57].
Монголо-уйгурский союз был оформлен в 1211 г. на Керулене. Барчук преподнес кагану богатые дары и признал свою зависимость от него, Чингисхан обещал выдать за него свою дочь [Иакинф, 1829, с. 116; Козин, 1941, с. 174; Рашид ад-Дин, 1952, кн. 2, с. 153, 154; Ta'rikh, с. 32, 33].
Одновременно признали главенство Чингисхана над собой и карлуки Алмалыкского княжества под предводительством Бузара. Также порвав с гур-ханом, он прибыл в Монголию и получил в жены Чингисидку [Ta'rikh, 1912, с. 57, 58]. В 1211 г. и карлукский Арслан-хан отказался от службы кара-китаям, найманам и признал себя подданным Чингисхана, который женил его на девушке из своего рода [Козин, 1941, с. 174]. Присягнули на верность и ферганские карлуки Кадар-мелика [Кадырбаев, 1977, с. 88]. Заключая «союзы мира и родства», династические браки, Чингисхан, таким образом, установил тесные связи с лидерами западных тюркских ханств.
Вернувшись из Китая в 1217 г., Чингисхан решил завершить разгром найманов и меркитов, тем более что теперь он мог опереться на союзников. Узнав о приближении монгольской армии, население Кашгара и Алмалыка начало избивать воинов Кучлука, размещенных на постой. В Восточном Туркестане и Семиречье монголы не грабили мирных жителей, на занятых территориях восстановили публичные богослужения в мечетях. Проезжая по селениям, они требовали лишь сведений о местонахождении гур-хана. Неудивительно, что их приход расценивался как «милость божия» [Бартольд, 1963, с. 470; Рашид ад-Дин, 1952, кн. 2, с. 183]. «Объединительная» политика оправдала себя: тюрки признали власть Чингисхана, все города покорились ему, в том числе и кара-китайская столица Кара-балгасуи, прозванная монголами «Гобалыком» («хорошим городом») [Бартольд, 1963, с. 470]. Отряды туркестанских правителей присоединились к монгольской армии и отправились с ней на завоевание западных стран. Источники сообщают об участии в хорезмийской и позже тангутской войнах уйгурского Барчука, алмалыкского Согнак-тегина, карлукских Арслан-хана и Кадар-мелика [Кадырбаев, 1977, с. 88; 1982а, с. 27; Рашид ад-Дин, 1952, кн. 1, с. 148; кн. 2, с. 153; Ta'rikh, 1912, с. 33, 58, 63].
Таким образом, выдвинутая перед началом завоеваний идея объединения кочевников в империю нашла сторонников не только в лагере завоевателей (что естественно), но и среди правителей некоторых тюркских народов[62].
Что касается населения западного Дешт-и Кыпчака, то племена южнорусских степей (кыпчаки-половцы) находились под воздействием соседней древнерусской культуры [Бартольд, 1968 г., с. 551; Федоров-Давыдов, 1966, с. 201]. Кыпчаки же, обитавшие в глубине степи, более всего ценили свою независимость и не желали ни с кем вступать в «вассальные» отношения.
Чингисхан не стремился наладить дружественные связи с Дешт-и Кыпчаком. Его отряды взяли штурмом и разрушили старый кыпчакский торговый город Отрар. Хан Хулусумань хотел было подчиниться монголам, но те не пожелали этого и разграбили его улус [Кадырбаев, 1982, с. 134; Кычанов, 1963, с. 62–63].
Но монгольский лозунг «единства» продолжал действовать и в период вторжения Чингиса в Мавераннахр[63]. Слух о милостивом отношении кагана к уйгурам и карлукам докатился, очевидно, и до шахских гвардейцев-кыпчаков. Поверив в идею «общности кочевников» и предпочитая сменить сюзерена и тем избежать гибели, они сдавали монголам среднеазиатские города и вскоре подвергались истреблению. Так произошло, например, в Самарканде с его 60-тысячным тюркским гарнизоном [Рашид ад-Дин, 1952, кн. 1, с. 206–208][64]. Таджикско-тюркские разногласия повлияли и на неудачный исход борьбы последнего хорезмшаха против завоевателей. Рассказав об оставлении союзниками Джелаль ад-Дина, хронист заключает: «Государи этого дома [хорезмшахов] совершили ошибку, взяв на помощь тюрок против такого же племени из числа безбожников» [Насави, 1973, с. 126]. Конечно, пропаганда «единства» была направлена главным образом на привлечение на сторону монголов части знати Хорезмского царства — наместников, военачальников, предводителей кыпчакских племен. Именно знать выступала инициатором губительных «союзов» с завоевателями. Простой же народ повсеместно брался за оружие, не желая отдавать родину на разграбление «родственникам»-монголам.
Идея тюрко-монгольского «единства», как видим, в период монголо-хорезмийской войны уже потеряла свою актуальность и выдвигалась в качестве лицемерного лозунга для раскола вражеских сил — шахских войск. Но что интересно: в среде кыпчаков она находила отклик. Это ярко проявилось в ходе рейда Чингисовых полководцев-темников Субедэя и Джебе по Северному Ирану, Закавказью, Северному Кавказу и южнорусским степям в 1222–1223 гг.
Когда войско Субедэя и Джебе вступило в Азербайджан, то некий тюрк Акуш, «собрав жителей этих (азербайджанских. —
Кочевники воочию убедились в жестокости и коварстве военачальников Чингисхана. Неудивительно, что половцев Дикого поля охватила паника при появлении в южнорусских степях Субедэя и Джебе, которые в переговорах с Киевом уже не скрывали своих притязаний на «поганые половче» как на своих холопов и конюхов [Летопись 1856, с. 130; Новгородская… 1950, с. 62; Патриаршая летопись, 1965, с. 90; Рогожский летописец, 1965, стб. 27; Тверской сборник, 1965, стб. 340]. Монгольские послы в 1223 г. говорили русским князьям: «Слышахом, яко (половцы. —
После дагестанских событий разговор о монголо-кыпчакском «родстве» или «единстве» уже не заходил. Восточный Дешт-и Кыпчак был молниеносно оккупирован отрядами Джучи. В западной же части кыпчакских степей сопротивление монголам носило локальный характер, сводилось к отдельным стычкам с войсками Чиигисидов[66]. Раздробленные и враждующие между собой, местные племена не приобрели даже мнимого статуса «союзников» Чингисхана.
Видимо, достижение ими такого статуса было просто неосуществимо. Кыпчаки не были родственны монголам ни по происхождению, ни по языку. Косвенные свидетельства о родственных и свойственных связях некоторых племен Дешта с центральноазиатскими пришельцами (см. [Ахинжанов, 1986; Кумеков, 1986] в принципе не опровергают тезиса о превращений; «объединительной» программы в инструмент прямого завоевания.
У кыпчакских и монгольских ханов не было и не могло быть общих внешнеполитических интересов, как это было в Восточном Туркестане, в отношениях монголов с уйгурами и карлуками. Выше указывалось на разнобой в ориентациях различных групп аристократии Дешт-и Кыпчака в начале XIII в.: одна ее часть тяготела к Хорезму, другая — к Руси, третья стремилась сохранить полную независимость.
Существовало и другое объективное препятствие для безболезненного включения кыпчаков в Монгольскую империю. Уйгуры, карлуки и кыргызы являлись носителями государственности, создателями собственных государственных образований. А именно на историческом этапе образования государства, т. е. социально ближе к ним, находились в начале XIII в. монголы, хотя их держава пока не имела таких разветвленных административного аппарата, податной системы, социальной градации населения, которые существовали в феодальных тюркских владениях. У кыпчаков же в то время формировались предгосударственные структуры с использованием сильных родо-племенных институтов. Но этим процессом не был охвачен весь Дешт. Лишь отдельные кыпчакские общности создали небольшие объединения: донские Кончакиды [Плетнева, 1958, с. 195–196, 225, 226; Федоров-Давыдов, 1966, с. 226, 227], западноказахстанская конфедерация ильбари [Ахинжанов, 1976, с. 88, 89], «государство первоначального типа» канглы [Кадырбаев, 1986, с. 70–74].
Поделиться книгой: