Бракованное чудо

Всего этого я не помнила.

– А почему вы не поймали тогда Варвару? Раз она была его невестой? Очевидная соучастница же.

– Ну, во-первых, за женщиной, меняющей внешность, как перчатки, не очень-то побегаешь, но главная проблема в другом. Невесты у Кузнецова не обнаружилось, ни одна живая душа не смогла вспомнить, что видела его хоть с кем-то. Он был довольно замкнутый человек, а в его квартире ничего любопытного не обнаружили, кроме кучи обалденных акварельных портретов Кощеи. Их, кстати, забрал Серых, тот ещё фанат живописи. Аж трясся над рисунками. Он потом и детдом нашёл, и детишек всех этих… – Прасковья бросила короткий взгляд на жадно слушающую Алёнку, и та сердито сверкнула глазами, мол, врёте вы всё, наверняка врёте.

– А вы что, не знали про детдом? У вас под носом такое творилось, а вы не замечали?

– Знали, да не все из нас. Оборотни стараются жить нормальной человеческой жизнью, ходить на работу, рожать детей. Не выделяться. Если не сталкиваться лоб в лоб, то можно оставаться в неведении сколько угодно долго. Всех всё устраивало, пока Варвара не объявилась сама. Нагло так. Откровенно. Не прячась. Научила обитателей детдома использовать оборотней себе на потеху, приторговывать выловленными беднягами, а если совсем уж пропащий, то и нам можно отдать, как подачку, заберите, мол, не пригодилось. Чтобы мы расправились с бракованным товаром, а они рук не замарали, – лицо Прасковьи исказилось от негодования.

– А вас ничего не смущает? – перебивает Алёнка. – Ваши же оборотни так поступали с нами всю дорогу, вон даже с ней, – кивок в мою сторону, – и нормалёк было? Ничего не ёкало? Да вы лицемерная…

– Ты права, но сейчас другое происходит, – Прасковья ни капли не растерялась, – самые обычные, даже скучнейшие оборотни вдруг начинают превращаться в монстров. Не могло столько их быть, понимаешь? Не было никогда. А сейчас столько зверья просыпается ни с того ни с сего, что людям на улицу выходить опасно. И чья в том вина? Варвара пьёт из города соки под видом глубокого очищения, но она же и есть токсичный элемент. Ты умная девочка, вот скажи, хочешь ты наглотаться чудовищных навыков и бегать по Москве, как какой-нибудь хищник? Зачем тебе это? Сами оборотни такого стыдились бы.

– Да просто по приколу, – Алёнка кладёт ногу на ногу, – чего вы так о людях печётесь? Надо о своей стае переживать, а на весь город у меня переживалка не отросла пока. И потом, обычно без жертв же обходится, так, лёгкий испуг и привет. Свободен до следующего раза. А чтобы оборотней жалеть, так это я вообще пас. Извините, конечно, если вам реально обидно, но я не нанималась заботиться о вашем племени. Нарушу – ловите, а пока какие претензии? Сами же сказали, что я не виновата. Чего пристали тогда?

Царёв открыл было рот, чтобы одёрнуть глупую девчонку, но Прасковья медленно и смачно хлопает в ладоши.

– Вам ещё нужны доводы, чтобы разобраться с Варварой, а, Царёв? Вы отец или как? Профукаете жену и дочь и даже не заметите. Очнитесь уже, папаша.

Царёв не ответил, но до боли сжал кулаки.

– Эй, вы чего задумали? – Алёнка выпрямляется. – Варвара Петровна нормальная, не надо гнать. На себя бы посмотрели.

Царёв резко вскидывает подбородок, отчего становится видно, как он весь дрожит от гнева.

– Я запрещаю тебе ездить в детдом, поняла? И не вздумай врать, всё равно узнаю.

Алёнка пулей вылетает из комнаты, с размаху жахнув дверью.

Я поняла – ему кажется, что если перестать «дружить семьями» с нечистью, то можно вернуться к относительно нормальному образу жизни, то есть человеческому, получается. Возможно, неудобством окажется подспудное стремление людей держаться от нас подальше, но в целом перспективы почти терпимые.

В конце концов, моя собственная мамуля выбрала притворяться, что нет и не было никакой дочери, и последовательно придерживается этой линии уже несколько лет, ограничиваясь прохладными ответами на редкие звонки по праздникам. Отец ещё хлеще – просто передаёт через мать скупые приветы.

А что падчерица нахваталась дурных идей, так хорошенько запереть и пускай сидит, уроки учит, а для души – строчит в телефоне жалобы друзьям на абсолютно невыносимое существование и в край озверевших родителей.

Дело хозяйское, он же у нас отец, а что я? Ненавистная мачеха, то есть бесправная личность с приличным таким багажом обязанностей – как бы не надорваться.

В одном он прав – раз вокруг полно желающих сдвинуть его с печи и потащить багром на подвиги, то и бездействие может стать эффективным оружием, вот только у меня уже руки чешутся распотрошить курятник.

Ускользнуть из дома легко – Царёв ворочается и бормочет, но спит крепко, а уставшая Алёнка отключилась прямо так, не раздеваясь. В последний момент передумываю ехать на своей машине и вызываю такси. Пускай карета стоит у подъезда и внушает мысль, что хозяйка на месте.

В соседних многоэтажках не горит ни одно окно, и я удивляюсь, почему вчера этого не заметила. Впрочем, теперь вижу гораздо больше – жильцы там всё-таки есть, но сны их трудно назвать безмятежными. Большинство из них остаётся здесь, потому что переезд кажется неразумным, даже абсурдным, но с каждым новым днём уговаривать себя вставать по утрам, чистить зубы и просто ходить по квартире становится всё труднее. Вопрос времени – тоже уедут.

И знаю другое – причина не в Алёнке, а во мне. Та женщина в паутине уже не просто краткий эпизод, случайность, а сила, вступающая в права. Чувствую её каждой клеткой и боюсь зачерпнуть слишком много, опять раствориться.

Таксист останавливается за углом и тревожно озирается – не может понять, почему душа вдруг ушла в пятки, он же такой джигит. Собирается газануть и уехать, не дождавшись пассажира, но мелькнувшая фигура ночной клиентки заставляет его взять себя в руки. Всего лишь одинокая девушка в приличном районе, какие могут быть сомнения? Всё путём.

Уточняет адрес и срывается с места, стряхивая тягучее наваждение. Через пару кварталов ему уже и море по колено.

– А зачем вам, девушка, ночью в дурку ехать? – начинает игриво, но ловит мой взгляд и застывает на полуслове. Остаток пути напряжённо следит за дорогой, старательно избегая смотреть в зеркало заднего вида.

Выхожу у центральных ворот и слышу, как испуганно визжат шины трогающегося автомобиля.

Дальше вступаю в тень и не иду, а скольжу по мокрым дорожкам, точно привидение какое-то. Здесь клубок людских сновидений другой – спутанный, искусственно приглушённый. Ноги помнят дорогу, и вскоре я останавливаюсь у нужного окна, задрав голову, и терпеливо жду. Свет внутри слабый, но я вижу, как появляется размытый силуэт.

Кукушкина смотрит на меня сверху и машет рукой, показывая – поднимайся.

Мне трудновато сделать это последнее усилие – преодолеть кирпичи, но я просачиваюсь сквозь толстенную стену и стремлюсь наверх. От старого здания веет схваченными наугад историями разочарований, но я лишь отмахиваюсь. В таких заведениях лучше не увлекаться горестными обрывками из прошлого, костей потом не соберёшь, так и останешься размазывать слёзы, застряв в перекрытиях.

Старухины ноги под ночной сорочкой белее, чем простыни, но она всё ещё может передвигаться – тихо кашляет, прикрыв рот рукой, и делает шаг навстречу.

В палате свежо, пахнет лугом и перепрелой листвой. Койка у дальней стены занята дородной девицей с бритой головой, она размеренно дышит, подперев щекой изрядно распластанный по подушке венок из одуванчиков.

– Давно не приходила, – ворчливо цедит старуха, цепляясь взглядом за мои переплетённые пальцы, и я расслабляю кисти. Нужно отдышаться, так что тайком набираю побольше воздуха, чтобы успокоиться и умерить взорвавшийся ритм сердца.

– Новенькая? – тыкаю в сторону любительницы дармовых цветов.

– Нет, по второму кругу здесь. Треплет нервы профессорскому семейству, не желающему смириться с дочерью без способностей и амбиций. Впрочем, надеюсь, на этот раз от бедняжки отстанут. Добрая девочка, только больно дёрганая. Ты зачем пришла-то?

– Посоветоваться надо.

Кукушкина вздыхает и бредёт к своей кровати.

– Ну ясно, тогда нам в столовую, чайку хлебнём, что ли. Сейчас, сейчас… – старуха лезет под матрас и не без труда выуживает ключ с обрывком замусоленной ленты. Отперев дверь, семенит по коридору к прикорнувшей на посту дежурной медсестре и деловито забирает ещё целую связку ключей. – Пошли за мной. Не бойся, она крепко спит.

Холодильник в столовой тоже под замком, но Кукушкина, шамкая губами, успешно справляется с запором и долго роется среди подписанных пакетов с едой.

– Так, вот… Михайловой вкусные шоколадные батончики передавали, будешь? – вопросительно поднимает выцветшую бровь, но я отказываюсь. – Если йогурт, то я знаю, где ложки взять, – трясёт ключами, но я снова отрицательно качаю головой. – Небось потом жор нападёт, а холодильник-то я запру, не буду же так оставлять. Ладно, как хочешь.

Она раскладывает на столе угощение, маленький пакет с кефиром и конфеты, и задумчиво смотрит на раскраски, заполняющие всё пространство над стареньким пианино.

– Вот эту моя соседка сделала, которая с одуванчиками, – показывает раскраску в нелепых розовых тонах. – Девочка переживает, что родилась посмешищем при такой изысканной родне, лауреат на лауреате, но даже не догадывается, что могла бы стать приличной пианисткой, просто её скромный дар приглянулся кое-кому, вот и пришлось ей остаться ни с чем, – старуха отпивает кефир прямо из пакета и довольно жмурится. – Знаю, мне её специально подослали. Проверяют, не буду ли жалеть, а может даже попробую помочь, только я их насквозь вижу. На цепь обратно не хочу, ничего святого у них нет. Волки позорные.

– Кто подослал?

– Известно кто, – Кукушкина со значением поднимает глаза к потолку.

– Понятно, бабушка. А что вы скажете по поводу нашей Варвары, которая сейчас в детдоме засела, с детишками воду мутит. Как думаете, что за птица?

– В детдоме? – она озадаченно кусает батончик и жуёт. – Варвара? Так вроде Зинка там была?

– Зины больше нет, бабушка. Пропала Зина.

– Да? Жалко. При ней порядок был. Толковая тётка. И расписание мне хорошо составляла, чтобы совмещать, и учеников в строгости держала. Одно удовольствие было у неё работать.

– Так что с Варварой, как вам кажется?

– А, вспомнила! – старухино лицо светлеет. – Так она же лечила всех. Добрая девочка.

– У вас все поначалу добрые, – говорю с укоризной, – а теперь-то как?

– Не все! Во второй школе у меня был ученик, мальчик-оборотень. Три мальчика в одном. Умный такой, шустрый, но мелкий пакостник. Подрос и меня же на цепь, представляешь? Я его русскому языку и литературе учила, а он в ментовку пошёл и вот так отплатил. Тут сразу ясно, дурная порода.

– Никак не можете перестать тыкать в мою родословную? Стыдно, между прочим. Непедагогично. Я за Серых не в ответе, он и меня тоже прижал.

– Тебе сколько годков, чтобы о педагогике волноваться?

– Бабушка, давайте о Варваре поговорим, не надо вредничать.

– Да это я так… Вспомнилось, – она приглаживает остатки шевелюры и беззубо улыбается, – а Варвара твоя тёмная птаха. Ты чего с ней не поделила? У вас же дружно было.

– Было да сплыло.

– О как? Ну тогда жалко мне тебя. Ни за грош пропадёшь.

– Что, совсем никак? – протягиваю с огорчением.

– Если только у тебя духолов есть. Есть?

– Имеется.

– Ну тогда дерзай.

Мобильный телефон начинает вибрировать в кармане и я торопливо отвечаю, чтобы не разбудить весь этаж.

– Во, лёгок на помине, – Кукушкина сплёвывает через плечо.

Голос Серых еле прорывается сквозь невообразимый шум – сильный хрип и ещё долбят низкие частоты. Наконец разбираю, что надо срочно прибыть в какое-то ночное заведение, там Алёнка. То ли бар, то ли дискотека. Приплыли – ей же только тринадцать недавно исполнилось! Подробностей нет, кроме того, что ни в коем случае не надо никому звонить.

Спешно прощаюсь со старухой, но прошу воспользоваться волшебной связкой – без особой нужды нет желания просачиваться сквозь стены, если можно нормально выйти, по-человечески. Она долго ворчит, что в её возрасте ох как тяжело по лестницам шастать, но быстро прячет остатки пирушки и шаркает за мной, ловко орудуя ключами.

Уже собираюсь захлопнуть за собой дверь во двор, как Кукушкина пребольно обхватывает моё запястье.

– Не связывайся с Варварой. Не надо тебе это. Поверь, – шепчет и хмурится, всматриваясь впотьмах.

– Да у меня как бы особого выбора нет. Тут кто кого.

Старуха не отвечает, но отпускает меня, беззвучно шевеля губами.

На улице слишком холодно и я бегу к воротам, прикрыв капюшоном лицо. Охранники всё равно дрыхнут, так что не попадусь.

Прыгаю в такси с таким угрюмым видом, что у водителя даже не возникает идей про задушевные разговоры, и через двадцать минут уже спускаюсь в подвал на пятачке из злачных столичных мест. Музыка включена на полную, но посетителей не видно, как и официантов, хотя время для них горячее, самый пик активности.

На небольшой сцене, прямо на гладком полу сидит Варвара в джинсах и серой майке и смотрит на меня, чуть склонив голову.

– Что, приехала? Ну ты такая предсказуемая, что просто тоска.

– Где Алёнка?

– Да что ты со своей Алёнкой? О важном лучше поболтаем.

– Её здесь и не было, так?

Варвара лениво встаёт и спрыгивает со сцены.

– Девочку я забрала, ты полегче на поворотах. Ты же меня знаешь, рука не дрогнет, если что.

Я прощупываю краешек тьмы и вижу, что мы на самом деле находимся посреди танцующих людей, как призраки – те скользят мимо и трясутся в едином ритме, не замечая наши бесплотные тела, только музыка у них гораздо громче, наверняка оглушает так, что себя не услышишь. Вглядываюсь в быстро мелькающие лица, вдруг Алёнка здесь.

– Не боишься, что Царёв тебя в порошок сотрёт? – пробую выдернуть нас обратно в реальность.

– А с чего бы ему такие глупости делать? – Варвара изгибает бровь, изображая удивление.

– Если он кого и любит, так это дочку. Меня перешагнёт, не заметит, а за неё ввяжется и зубами будет грызть.

– Это очень ценное замечание, конечно, но ты упустила из виду одну важную деталь. Алёнка считает, что в нашем непростом уравнении есть только один лишний элемент. Это ты, милочка.

– Ага, старые песни о главном. Запудрила ей мозг?

– Она сама ко мне обратилась. Говорит, ты ведёшь себя неадекватно и вообще опасна для окружающих. Федора, ты понимаешь хоть, что она тебя боится? Давно уже? У тебя не дом, а инфернальный портал какой-то. Кошмар. Короче говоря, девчонку я забрала к себе, она всё равно наотрез отказывается возвращаться. Поживёт пока у нас, поняла? А ты разберись сама с собой и постарайся, пожалуйста, при этом Царёва не угробить.

Я чувствую, что пространство вокруг нас начинает поддаваться, таять, и моментально получаю тычок под ребро – тощий мальчишка в кепке озадаченно отступает в сторону и тут же продолжает монотонное движение под музыку.

Варвара совсем рядом и я почти касаюсь её, но руки проваливаются насквозь и я хватаюсь за чьи-то длинные космы. Девушка оборачивается и крепко высказывается, с возмущением отпихивая меня, а я остаюсь единственной неподвижной фигурой на грохочущем танцполе.

Трясущимися от страха пальцами набираю Царёва, он долго не отвечает, а потом сонно удивляется, где я. Прошу проверить Алёнку и почти физически ощущаю, как он перестаёт дышать. Треск и шорох – похоже, бросил телефон на кровать, но через минуту возвращается и кричит. Её нет дома.

Пытаюсь объяснить и выходит ахинея, пытаюсь ещё раз и он улавливает, что Алёнка должна быть у Варвары. С её слов, по крайней мере. Сообщает, что едет туда, и прерывает разговор.

В ушах назойливо звенит и я не сразу понимаю, в чём дело, а это ведь тишина такая. Все гости, и персонал, и диджей за пультом замерли, а музыка просто исчезла – оттого и кажется, что звон. Слышу теперь даже удары собственного сердца. Падаю на колени и наконец даю волю эмоциям – ору что есть мочи.

Происходящее дальше напоминает абсурд.

Мощные колонки выдают зубодробительный скрежет, люди инстинктивно прикрывают уши, а потом я вижу, как та самая девушка с длинными волосами набрасывается на соседа, качка под два метра ростом, и зачем-то лупит его сумкой-клатчем, пуская в ход ещё и ногти. Тот смахивает её с себя и тут же яростно смыкает пальцы на шее другого громилы, и они кубарем летят под ноги, сбивая остальную толпу.

Помещение мгновенно превращается в беснующуюся кучу-малу, и только тут я вижу у противоположной стены, возле надписи «выход», следователя Серых.

Встретившись со мной взглядами, Серых странно вздрагивает всем телом и превращается в волка – с места прыгает в гущу тел и аккуратно подхватывает меня зубами за ремень, тянет прочь. Дерущиеся не замечают зверя, но расступаются и мы покидаем пульсирующий огнями подвал.

На улице Серых оборачивается в человека, а скучающий возле входа молодой человек с обесцвеченными волосами до плеч икает, роняя сигарету, и медленно сползает на землю.

Серых хлопает его по плечу, придерживая свои разорванные в клочья брюки, и снисходительно бросает, что пора завязывать с синтетикой. Тот жалобно кивает и косится на предательски расползающуюся лужу.