Правосудие первобытное и современное. Разрешение споров в анархистских и государственных обществах

VIII. «ВОССТАНОВИТЕЛЬНОЕ ПРАВОСУДИЕ»

«Восстановительное правосудие» (ВП) – это последнее достижение в области неформального правосудия. На самом деле, оно было введено ещё до РСЦ, но не исчезло. В очередной раз стремление леваков к миру, гармонии и примирению было обращено против леваков. И снова леваки – учёные леваки: никто больше даже не слышал о восстановительном правосудии – были скомпрометированы, кооптированы и обмануты.252 Представьте, что система уголовного правосудия – это Люси, доверчивые учёные – Чарли Браун, а футбол – это последовательно ювенальный суд, суд мелких тяжб, досудебное разбирательство, районные судебные центры, суды по делам о наркотиках, а теперь и восстановительное правосудие. Каждый раз, когда Чарли Браун подбегает, чтобы ударить по мячу, Люси убирает его в последний момент, и Чарли Браун оказывается на заднице. И каждый раз он думает, что в следующий раз всё будет по-другому.253 Это как голосование.

Теоретическим первопроходцем или, как его часто называют, «дедушкой» ВП является Ховард Зер, заслуженный профессор восстановительного правосудия в Восточном меннонитском университете. С 1979 по 1996 г. он руководил Управлением по вопросам преступности и правосудия при Центральном комитете меннонитов.254 Он описывает себя как «белого мужчину среднего класса европейского происхождения, христианина, меннонита».255 Культ меннонитов, чьё происхождение анабаптистское, является пацифистским и, в принципе, как и квакеры, антиномичным.256 Очевидно, что пацифисты не могут сотрудничать с государством.257 Но это не помешало меннонитам (или квакерам) сотрудничать с системой уголовного правосудия штата: «меннониты и квакеры, например, часто работают с судьями, адвокатами, инспекторами по надзору за условно осуждёнными и бюрократами для проведения реформ, протестуя против учреждений, в которых они работают».258 Меннониты изобрели, а квакеры и братья («церкви мира») продвигали ВП в конце 1970-х гг. Это «основанный на вере» процесс.259

Не думаю придавать этому слишком большое значение, но в ВП гораздо больше религиозного влияния и участия, чем в РСЦ или других программах АУС. Методы ВП – примирение через исповедь, покаяние и прощение260 – носят откровенно христианский характер. Англиканский епископ, представляя книгу о ВП, объясняет: «это говорит мне о принципах Нового Завета…»261 Его экземпляр Нового Завета должно быть отличается от моего. Даже светские сторонники ВП отмечают «евангельское» рвение некоторых из его сторонников262 и их «уверенность в своей правоте».263 По словам исполнительного директора южноафриканского центра ВП: «восстановительное правосудие по самой своей природе духовно»264 – и под духовным он подразумевает переживание и связь со сверхъестественным. Но сверхъестественного не бывает.

Если ВП по сути предполагает обращение к сверхъестественному, это нарушает, в США, конституционное разделение церкви и государства, если оно осуществляется государством. Задолго до того, как я понял, что то, о чём я говорю, было ВП, я написал: «очевидно, что существуют ограничения первой поправки на реализацию этой евангельской философии на государственном уровне».265 Очевидно для меня, но не очевидно для создателей Инициативы по лечению правонарушений на религиозной и общинной основе во Флориде в Департаменте ювенальной юстиции штата. Вопрос об отделении церкви от государства также не приходил в голову трём хорошо дисциплинированным профессорам, обсуждавшим ВП на ежегодном собрании Южного социологического общества.266

ВП было изобретено пацифистами, вдохновлёнными идеологией гармонии. Они были и остаются религиозными фанатиками, которые ненавидят конфликты: «в христианском движении меннонитов именно типично состязательный характер уголовного правосудия вызвал критику».267 ВП «сдерживает или нейтрализует конфликт в дискурсе примирения, рассматривая его как совершенно разрушительную и нездоровую черту человеческого поведения».268 Но социальный конфликт неизбежен и не всегда вреден, и у него есть некоторые полезные социальные функции. У нас может быть слишком много индивидуальных конфликтов, но у нас недостаточно социальных конфликтов.269 Во все времена конфликты происходили в анархистских обществах (и часто между ними). Я утверждал, что вероятно так будет всегда. Тем не менее, как мы увидим, современные учёные-анархисты являются видными истолкователями ВП. Они каждый раз выходят не на той остановке.

Мы видели, что РСЦ сделали неубедительное и сомнительное заявление о том, что они были вдохновлены первобытными процессами ведения споров, например, у кпелле. Мы видели, насколько это ложно. Сторонники ВП также утверждают, что вдохновляются коренными народами, но они придают этому большее значение. Они считают само собой разумеющимся, что ВП идентично местным процедурам тех народов, что является несостоятельным предположением.270 В свете хорошо известной истории они говорят примерно следующее: «большинство аналитиков [?] прослеживают корни ВП в практике аборигенов, которая существовала ещё до колонизации Западом».271 Они находят «основы» ВП в миротворчестве навахо и африканской концепции убунту.272 Они также утверждают, что черпают вдохновение у маори.273 Интересно, что они не упоминают кпелле, чьи общественные обсуждения ближе к «кругам» ВП, чем к РСЦ, предположительно вдохновлённым собраниями кпелле.

Подобно тому, как мормонская церковь задним числом обращает в свою веру умерших, приверженцы ВП признают в качестве своих предшественников туземцев. Они делают это потому, что туземцы изысканны, а также для того, чтобы оправдать себя мифом о происхождении,274 без которого не может обойтись ни одна религия. Но это благочестивое мошенничество. Мы прекрасно знаем, что меннониты изобрели ВП в 1970-е гг. из религиозных побуждений.275 Нелепо утверждать, что один или несколько белых меннонитов в отдалённом Китченере, Онтарио, во главе с меннонитским надзирателем Марком Янци, «разработали ВП на основе практики аборигенов и коренных американцев в Северной Америке и Новой Зеландии».276 Откуда взялась их этнографическая подкованность? Вероятно, не из обучения в колледже. В Восточном университете меннонитов, где Ховард Зер является серым кардиналом, даже нет факультета антропологии. Христианское богословие не может пережить столкновения ни с историей, ни с этнографическими записями. Очень жаль, что меннониты не следуют примеру своих кузенов амишей, которые занимаются своими делами, заботятся о себе и оставляют остальной мир в покое.

Я назвал некоторые заявления, провозглашённые РСЦ, экстравагантными. Но они были скромными по сравнению с теми заявлениями, что выдвинуло ВП. РСЦ были созданы для урегулирования определённого круга споров, особенно тех, которые возникают в связи с предшествующими отношениями, в которых не участвовали третьи стороны. Казалось, что в РСЦ было какое-то теоретическое обоснование, в исследовании Института Вера «Аресты по уголовным делам» и – что более сомнительно – в трудах таких учёных, как Ричард Данциг и Фрэнк Сандер. Последующие исследования, как правило, подтверждают, что «эффективность метода урегулирования споров зависит от его соответствия источнику конкретного конфликта».277 Но для ВП один размер подходит всем. За одним заметным исключением, о котором пойдёт речь, ВП не имеет теоретической или, более того, рациональной основы. Но его исповедники, арджеи – как я буду иногда называть их278 – обещают достать луну с неба, как это часто свойственно лунатикам. Их риторика часто представляет собой причудливое сочетание торжественности и эйфории.

ВП пропагандировалось, а иногда и применялось, в «исправительных учреждениях» и школах, а также в отношении сексуальных преступников, обидчиков пожилых людей, при деловых конфликтах, в спорах о высшем образовании, при издевательстве среди подростков, в лёгкой атлетике, при деловых преступлениях, при ликвидации последствий стихийных бедствий – даже (инициатива Ховарда Зера) в случаях смертной казни!279 ВП – это незначительная модификация альтернативного урегулирования споров, но у него есть мессианские амбиции. Я преувеличиваю? По словам канадского профессора права, ВП – «это, пожалуй, наиболее значительное событие в области уголовного правосудия с момента возникновения национального государства».280

«Восстановительное правосудие – как объясняет его дедушка (или крёстный отец), – представляет собой подход к достижению справедливости, который предполагает, насколько это возможно, участие тех, кто заинтересован в конкретном правонарушении или причинении вреда, в коллективном выявлении и устранении вреда, потребностей и обязательств с целью исцеления и максимально возможного исправления ситуации».281 Другое определение, часто цитируемое, принадлежит Тони Маршаллу, который рассматривает это как «процесс, в ходе которого все стороны, заинтересованные в конкретном правонарушении, собираются вместе, чтобы коллективно решить, как справиться с последствиями правонарушения и его последствиями в будущем».282 Но на самом деле не существует согласованного определения ВП.283 «Заинтересованность» – это капиталистическая метафора или метафора азартных игр.

Под «заинтересованными в конкретном правонарушении» Зер в первую очередь имеет в виду жертв и преступников, но он избегает этих жёстких слов: «кроткий ответ отвращает гнев, а оскорбительное слово возбуждает ярость».284 «Исправить положение» означает примириться с Богом. Терапевтическая цель, которая присутствовала, но обычно приглушалась в РСЦ, здесь находится на переднем плане. Джеймс Гиббс-мл. рассматривал собрание у кпелле как терапевтическое, а Ричард Данциг, которого он вдохновил, призвал к радикальному изменению точки зрения, дабы «перестать думать о судах как об арбитрах и рассматривать их вместо этого как части терапевтического процесса, направленного на примирение спорящих или реинтеграцию девиантных людей в общество».285 Вы можете думать всё, что вам угодно, но суды являются арбитрами. Сторонники РСЦ, предлагая всем сёстрам по серьгам, иногда обещали терапевтические преимущества, но это была второстепенная тема. В ВП, как и в движении ювенальных судов, это первично. ВП – это «терапевтическая юриспруденция».286 Псевдосоциальное движение РСЦ по крайней мере было светским.

Медицинская модель межличностного конфликта абсолютно несостоятельна. Обращаясь со спорщиками как с пациентами, ВП унижает их. «Роль больного» с её «элементом зависимости» является подчинённой ролью.287 Говорить о посредниках ВП как о «целителях конфликтов»288 – пагубная бессмыслица, потому что конфликты не есть травмы или болезни. Это Терапевтическое государство, если речь идёт о «господстве медицинской модели как преобладающей идеологии современного государства всеобщего благосостояния [ссылки опущены]».289 Терапевтическая модель по своей сути авторитарна, консервативна, она индивидуализирует, изолирует и распыляет. Так что это не способ «коллективного решения» проблем. Это позволяет глубокое вторжение в личную жизнь и в личность.290 Отношение к преступникам как к больным по меньшей мере столь же зловеще, как и отношение к ним как к грешникам, о чём говорил не кто иной, как Макс Штирнер:

Спасительное средство, или излечение, есть только оборотная сторона наказания, и теория излечения идёт параллельно с теорией наказания; если последняя считает какой-нибудь акт прегрешением против права, то первая считает его прегрешением человека против самого себя, уклонением от здоровья.291

Это поразительное предвидение – и упреждающее отрицание – терапевтического правосудия. Это поражает в самое сердце утверждение ВП о том, что то, что восстановительное правосудие, в конце концов, действительно восстанавливает, есть нечто реальное. Скорее, это принудительное соблюдение того, что считается врождённой человеческой природой преступника, его лучшим «я». Терапевтическое государство – это патерналистское и авторитарное государство.292

В той ограниченной степени, в какой ВП может быть популярно, этот приятие во многом обязано консервативно-моралистическому политическому климату: «поиск сообщества и окончательных моральных ответов на преступность можно рассматривать в контексте неолиберальных требований большей индивидуальной ответственности и подотчётности».293 Самой амбициозной попыткой применить уголовное право в терапевтическом ключе был суд по делам несовершеннолетних. Это был провал. В 1960-е гг. антиинституциональные проблемы потрясли вспомогательную бюрократию: социальных работников, психиатров и психотерапевтов. Но они восстановили свою гегемонию.294 Восстановительное правосудие является частью этой контрреволюции.295

Но посредством какого благожелательного «процесса» происходит примирение сторон и исцеление травм в рамках ВП? Посредством, в частности, «встречи жертвы и правонарушителя», «конференций семейных групп» и «кругов вынесения приговоров». Это всё наш старый друг, посредничество, пустившее метастазы.296 Его подвиды могут привлечь несколько больше участников, чем жертва и преступник («микрообщество» или «сообщество заботы»). Энтузиастами ВП являются, как и энтузиастами РСЦ, учёные и специалисты по социальному контролю – судьи, элитные юристы, социальные работники и т. д. (теперь к ним присоединились религиозные активисты) – включая самих парапрофессионалов ВП. Поэтому можно было бы ожидать, что они будут помнить об опыте РСЦ, не говоря уже об опыте суда по делам несовершеннолетних.

Но это не так. Я прочитал только два исследования ВП, в которых упоминались РСЦ – что любопытно, не называя их так. Одно из них сообщает, что РСЦ имели большой успех,297 не ссылаясь ни на одно из исследований, упомянутых Романом Томашичем или мной. Другое признало вывод бруклинского исследования Института Вера, в котором была контрольная группа: показатели рецидивизма были одинаковыми. В статье упоминалась Бруклинская программа посредничества как «восстановительное правосудие», хотя в то время она так не называлась.298

Как мы видели, РСЦ изначально пользовались поддержкой почти всех, за исключением людей из тех сообществ, в которых они были введены в действие. Аналогичным образом, в число сторонников ВП входят «сотрудники полиции, судьи, школьные учителя, политики, органы ювенальной юстиции, группы поддержки жертв, старейшины из числа коренного населения, мамы и папы».299 Другими словами, власти. Энтузиасты ВП сделали много грандиозных заявлений, но заявление, что ВП является ответом на народный спрос, не входит в их число. Американская ассоциация адвокатов, одна из первых выступавших за РСЦ,300 в настоящее время выпускает «Журнал по урегулированию споров», в котором постоянно публикуются – наряду с самовосхваляющими историями об общественных центрах посредничества, которые я цитировал, – самовосхваляющие истории о восстановительном правосудии.301 То, что у ВП есть критики,302 редко признаётся его реальными «заинтересованными сторонами»: правоохранительными органами, некоторыми профессорами, либеральными священнослужителями и парапрофессиональными практиками.

Хотя ВП, как я буду утверждать, ещё хуже чем РСЦ, оно существует дольше, и оно всё ещё в деле. РСЦ были американским феноменом. ВП зародилось в Канаде и распространилось во многих странах. Возможно, оно продолжает распространяться. Веб-сайт ВП, поддерживаемый Центром справедливости и примирения, «действующий в рамках христианской традиции», содержит более 12 000 текстов.303 ВП – это… осмелюсь ли сказать это? – находка для учёных, которым кровь из носу нужна публикация. ВП – очень лёгкая тема для написания статей. Я сам это делал, хотя в то время даже не подозревал об этом.304 Существует множество книг и статей, но по прошествии 40 лет не так много исследований. В основном, арджеи пишут статьи о статьях друг друга. Многие другие учёные делают то же самое.

Некоторые из заявлений ВП (их гораздо больше) очень схожи с заявлениями РСЦ.

1. Восстановительное правосудие – это добровольная негосударственная альтернатива системе уголовного правосудия (УП).305

Для ВП – аксиома, что «участие того, кому был причинён вред, является полностью добровольным».306 Это негосударственная альтернатива УП. Жертвы преступлений, которые не звонят в полицию или не подают жалобы, редко становятся участниками судебного процесса. Терпеливое переношение обиды есть негосударственная альтернатива ВП только в том смысле, что это вообще не альтернатива. Но если участие обидчика должно быть полностью добровольным, тогда практически не существует добросовестных программ восстановительного правосудия.

В качестве подрывной, негосударственной альтернативы УП – новой парадигмы – ВП пользуется странной популярностью у государства. Ещё в 2001 г. «практически в каждом [американском] штате [осуществлялось] восстановительное правосудие на государственном, региональном и местном уровнях».307 Оно практикуется в сотнях тюрем.308 Это практикуется во многих школах.309 Это одобрено Организацией Объединённых Наций310 и было реализовано, по крайней мере, на словах, во многих странах – включая авторитарные государства, такие как Сингапур, которые ничему не позволяют ускользнуть от государственного контроля.311 В Новой Зеландии система ювенальной юстиции с 1989 г. основана на принципах ВП.312 В Калифорнии «восстановительное правосудие и сотрудники правоохранительных органов часто пересекаются»: многим сотрудникам службы по надзору за условно осуждёнными разрешено носить оружие, они обмениваются информацией с полицией и ездят вместе с ней.313 Во всём мире ВП используется гораздо чаще для несовершеннолетних, чем для взрослых.314 Вероятно, в отношении юных, в ВП – из-за его патернализма – и есть какой-то смысл (если его вообще можно там найти). Возможно, в ВП и есть что-то инфантилизирующее. Иисус учил, что человек должен стать как дитя, чтобы войти в Царствие Небесное.

Арджеи бестолково отрицают этот щекотливый вопрос. В большинстве книг и статей о ВП мы видим примерно такое утверждение: «участие в восстановительном правосудии было полностью добровольным для потерпевших и обидчиков», а затем, на той же странице: «в целом, правонарушители, оказавшиеся неконтактными, встречались относительно редко – что неудивительно, ведь они всё ещё находились в процессе уголовного судопроизводства либо до, либо после вынесения приговора».315

Итак, вот первая общая черта ВП и УП. Они оба примыкают к суду (в некоторых странах, например, в Австралии, к полиции316) и, как таковые, являются государственными и принудительными. Меннониты и квакеры сожалеют об этом так же как Морж и Плотник.317 Все остальные заявленные преимущества основателя ВП основаны на этом грубом факте. Государственный контроль над ВП усиливается.318 Возможно, что этот процесс уже завершён.

2. ВП оказывает терапевтическое воздействие на потерпевших, обидчиков и других лиц.319

Согласно определениям Ховарда Зера и многих других, ВП – это прежде всего исцеление.320 ВП отвечает не на преступление как таковое, а на «вред». Однако, если вред не является преступлением, то ВП не может иметь юрисдикции на уровне государства. Если ВП исцеляет, то кого? В число «заинтересованных сторон» всегда входят обидчик, жертва и их ближайшие родственники. В делах, связанных с несовершеннолетними, привлекаются родители – но суд по делам несовершеннолетних всегда так делал.

По определению, поскольку речь идёт о ВП – должен быть вред – жертве был причинён вред, физический, психологический или финансовый. Реституция часто назначается в случае имущественных преступлений, но было бы извращением говорить об «исцелении» финансов, принадлежащих жертве. Кроме того, большинство правонарушителей не в состоянии возместить финансовые потери.321 К тому же в реституции нет ничего особенного, присущего ВП. Это стандартный элемент при вынесении приговоров за имущественные преступления. Физический вред устраняется медицинской помощью, а не встречей людей, обсуждающих проблемы. Таким образом, претензии ВП на исцеление на самом деле сводятся к предоставлению психотерапии. Однако «существуют более эффективные средства содействия процессу эмоционального катарсиса и решения проблем психического здоровья, чем опора на систему уголовного правосудия».322 И я уже высказывал предположение: «для системы правосудия отправление правосудия важнее, чем назначение терапии».323

Значение «вреда», причинённого жертве, помимо насилия над личностью и посягательства на собственность, весьма проблематично.

Психиатрические, психологические и социальные услуги предоставляются жертвам независимо от ВП. С 1970-х гг. жертвам преступлений были доступны значительные службы поддержки. Всегда можно сказать, что такие программы неадекватны. Существовала ли когда-нибудь программа социальных услуг, которая не нуждалась в дополнительных деньгах? ВП тоже хочет больше денег: «общая тема в сообществе восстановительного правосудия во всём мире – нехватка ресурсов для программ на всех уровнях».324 В отличие от ВП, которое является одноразовым решением, эти программы, по крайней мере, предлагают услуги на относительно долгосрочной основе. Существует «естественный разрыв» между ВП и службами помощи жертвам.325

Типичный процесс ВП, такой как программы примирения жертв и обидчиков (ППЖО), после некоторых закулисных манипуляций «посредником» или «организатором» сторонами, завершается единственной встречей заинтересованных сторон. Уже один этот факт делает сомнительными громкие заявления об успехе и удовлетворённости. Посредничество РСЦ было более длительным процессом, но, как мы видели, их заявления об успехе также были сомнительными. Успешное посредничество следует «по сути, модели перекрывающихся фаз, в которой каждая фаза открывает путь к последующей в продвижении к урегулированию. Фазы отличаются характером и содержанием информации, которой обмениваются, сопутствующим обучением и степенью координации».326 Именно так проводилось посредничество в неспешных обществах, в плато Тонга и ифугао. Но это не современное ВП. Современные общества не отличаются неспешностью.

Литература ВП полна трогательными анекдотами об «успокоении» жертв и о преступниках, видящих свет327 – ослепительный свет, подобный тому, который Св. Павел видел на дороге в Дамаск. В одном печально известном, часто цитируемом анекдоте именно жертва была ослеплена во время содержания под стражей южноафриканским полицейским, и её зрение (метафорически) восстановилось благодаря возможности рассказать свою историю Комиссии по установлению истины и примирению.328

Я настолько бессердечен, что не проливаю слёз радости по поводу этих чудес, возможно потому, что я не верю в чудеса. Я уверен, что арджеи плакали так же искренне, как Морж и Плотник.329 Но я не нашёл ни одного случая, задокументированного психологами, психиатрами или психиатрическими социальными работниками, когда ВП влияло бы на изменения личности в ком-либо. ВП гораздо больше похоже на театр, чем на терапию – на театр абсурда или мелодраму.

Если исцеление жертвы сомнительно, то исцеление обидчика возмутительно. Как мы видели, реальная цель большинства программ ВП заключается в реабилитации преступника, а не в исцелении жертвы. Единственный «вред» осуждённому преступнику – это уголовное наказание. Естественно, он хотел бы избежать этого. Лев скорее съест ягнёнка, чем ляжет рядом с ним, но возможно он предпочтёт лечь возле ягнёнка, а не сидеть в клетке. Но почему ягнёнок должен лежать рядом со львом? Тем не менее, такова идиллическая иллюстрация на обложке книги о восстановительном правосудии за авторством Тиффта и Салливана. Ребёнок гладит ягнёнка. Голубь мира наблюдает за происходящим с ветки дерева. Я ничего не выдумываю!330

Большинство людей придерживаются, более или менее сознательно, «карательной» теории уголовного наказания, которая в настоящее время также популярна среди учёных, что всегда держат нос по ветру и прогибаются под государство. Священные писания западных религий – иудаизма, христианства и ислама – поддерживают эту теорию и требуют её применения. Большинство людей думают, что в целом преступники должны получить по заслугам, что вероятно навредит преступникам – в этом и смысл. Я не поддерживаю эту точку зрения. Я просто признаю её популярность. Для пацифистских основателей ВП возмездие – это анафема (ещё одно религиозное слово), а ВП – это альтернатива. Они говорят, что преступники тоже нуждаются в исцелении. Одна из причин, по которой ВП менее популярно среди жертв, чем среди обидчиков, заключается в том, что жертвы могут быть оскорблены, когда с «настоящими преступниками» тоже обращаются как с жертвами. Они могут быть возмущены, услышав, как арджей говорит, «что большинство уличных преступников – „плохих парней“ в нашей системе правосудия – на самом деле сами являются жертвами».331 Ну и что? Любая жертва преступления знает это лучше, чем профессор ВП, бормочущий: «преступности не существует».332 Для ВП мы все жертвы. Пылкий учёный арджей признаёт:

Хотя принципы восстановительного правосудия гласят, что оно предназначено как для обидчиков, так и для жертв, реальность такова, что большинство программ в основном используются для реабилитации правонарушителей. По большей части жертвы по-прежнему игнорируются большинством практикующих врачей в странах, где применяется восстановительное правосудие.333

Практикующие ВП не просто пренебрегают жертвами: они их используют. И раньше использовали.

А вот с этим я могу согласиться: «не существует простой дихотомии между однородной совокупностью законопослушных граждан и однородной совокупностью нарушителей закона».334 Для ВП хорошо, что жертвы не читали научную литературу по ВП, где они могли бы прочитать, что

жертвы не обязательно являются «хорошими» в противовес «плохому» обидчику. <…> Эта позиция служит напоминанием нам о том, что хотя преступность действительно влияет на жизнь людей, жертвы преступлений тоже являются людьми. Таким образом подразумевается, что в этом отношении нет смысла говорить о людях как о жертвах или правонарушителях, или даже о жертвах или выживших. Они люди, а людям необходимо чувствовать себя в порядке, и иногда им нужна помощь и поддержка, чтобы достичь этого.335

Если не профессоры социологии, то сами жертвы находят смысл в том, чтобы говорить о людях как о жертвах или правонарушителях. Их общие человеческие особенности не мешали обидчикам преследовать своих жертв. Может быть, некоторые люди не должны «чувствовать себя в порядке», потому что некоторые люди не в порядке.

Преступники обычно не нуждаются в исцелении, потому что преступники, как и жертвы, обычно не больны. Если они и больны, то это не имеет никакого отношения к их деяниям. Возможно, малолетних преступников, которые всё ещё растут, следует лечить терапевтически – поначалу, во всяком случае. Для арджеев преступление – это возможность для служения. Для них, в соответствии с их болезненной христианской моралью,336 преступник – заблудшая овца. Они утопают в напыщенности. Они услаждаются ею. Арджеи готовы лизать прокажённых.

В притче о блудном сыне распутный, расточительный сын уходит из дома, а другой, послушный сын остаётся, чтобы служить своему отцу. Когда блудный сын, у которого закончились деньги, поджав хвост тащится домой, патриарх радуется и приносит в жертву откормленного телёнка: «ибо этот сын мой был мёртв и ожил, пропадал и нашёлся. И начали веселиться».337

Но не все начали веселиться. Покорный, послушный сын «осердился и не хотел войти. Отец же его, выйдя, звал его». Отец в сущности сказал ему: твою послушность я воспринимаю как само собой разумеющееся. Но твой брат должен быть (это жаргон ВП, а не Библии) «реинтегрирован».338 Если бы они все собрались в «семейном кругу» при содействии святого человека – это было бы ВП. Когда христианство не проповедует кесарю кесарево и не объясняет, что власть имущие предопределены Богом, оно иногда даёт привилегии правонарушителям. Где было бы христианство без греха?

Любопытно, что эти христиане никогда не обсуждают преступность с точки зрения добра и зла, хотя исторически это их конёк. Как и отец Флэнаган из Бойз-Тауна, они верят, что нет такого понятия, как плохой мальчик – или девочка, или мужчина, или женщина. Часто жертвы не разделяют этого мнения. Они часто считают, что ВП предпочитает преступников жертвам.339 Они часто считают извинения обидчика неискренними.340 В одном исследовании, в котором особое внимание уделялось церемонии извинения, несовершеннолетние преступники, когда их позже спросили, почему они извинились, «27% сказали, что им не жаль, но они думали, что им будет легче отделаться, 39% сказали: чтобы их семья чувствовала себя лучше, и аналогичный процент сказал, что их заставили это сделать».341 Другими словами, они сожалели о том, что их поймали.

Также слишком вероятно, что «проекты в области восстановительного правосудия могут сообщать о выражении жертвы прощения (как о перформативном действии), которое может не совпадать с изменением отношения к себе как к личности».342 Вероятно, «то, что говорится на сеансе посредничества, часто невольно является сценарием».343 Может быть, не так уж и невольно. Оправдания приемлемы не столько потому, что они правдивы или искренни, сколько потому, что они следуют общепринятому в культуре сценарию.344 Сценарий отдаётся на откуп низкоквалифицированному вспомогательному персоналу. Там, где преступник публично продемонстрировал свои извинения, жертва подвергается давлению, чтобы принять извинения – или заявить об этом, – потому что она знает, что практикант ВП мягко, но твёрдо ожидает от неё этого.345 Это то, для чего нужна жертва. Это быстрее выведет её из комнаты.

Я называю жертву она и её сознательно. В делах, которые передаются ВП, гораздо чаще жертвой является женщина, и гораздо чаще преступник – мужчина. Часто это насильственные преступления. Феминистки уже давно критикуют невосприимчивость системы уголовного правосудия к женщинам-жертвам мужского насилия. Они требовали, чтобы к этим жестоким мужчинам применялось карательное правосудие.346 Как раз в тот момент, когда феминистки начали добиваться чего-то с политиками, появилась затянувшаяся мода на политику ВП, которая больше заботится о (обычно) мужчине-преступнике, чем о (обычно) женщине-жертве.

Очевидно, что ВП требует от жертвы гораздо большего, чем от преступника, хотя почти для всех, кто не охвачен этой идеологией, обычно всё должно быть наоборот. Извиниться гораздо легче, чем простить. И извинение намного легче подделать. Называть это «справедливостью» просто курам на смех. В том маловероятном случае, что я был бы феминистом, я к восстановительному правосудию относился бы с ещё большим подозрением, чем сейчас некоторые феминистки.

В каком-то смысле ВП можно было бы выдать за феминистское. Если феминизм ассоциируется с предположительно традицио-нными/налистскими женскими качествами, такими как забота больше об отношениях, чем о правах, готовность скорее сотрудничать, чем соревноваться, умение хорошо слушать и быть более примирительным, чем мстительным,347 тогда в ВП есть что-то тёплое, заботливое, амниотическое и феминистское. «Именно женские, индейские и африканские элементы душ наших нынешних лидеров [белых мужчин], – говорят некоторые женщины из ВП, – и их единство со всеми нами выражается в их работе по восстановлению справедливости».348 Этот аргумент выдвигают феминистские арджеи.349 Таких много среди учёных. Идеальная или идеализированная женщина, по этой причине, также является идеальной или идеализированной жертвой. Она податлива. Она предрасположена играть роль жертвы в драмах ВП. Она там главная героиня.

Но феминистки – независимо от того, в какой степени они поддерживают или отвергают этот плачевный идеальный тип или стереотип – правильно выдвинули систему уголовного правосудия на первый план как основное место угнетения женщин, своей неустанной критикой того, как эта система борется с насилием в отношении женщин. Для женщин, подвергшихся насилию, они, конечно, требуют в первую очередь защиты, против которой никто открыто не выступает. Но они продолжают всесторонне критиковать то, как система уголовного правосудия обращается с женщинами, ставшими жертвами преступлений. Жестокий факт заключается в том, что «демографические показатели восстановительного правосудия по вопросу о том, кто должен учиться любви к своим жертвам, не станут исключением из этого правила: женщины, ставшие жертвами насилия в семье, сексуального насилия и других преступлений, будут чрезмерно представлены в пуле жертв, участвующих в программах восстановительного правосудия».350 Мужчины будут чрезмерно представлены в пуле обидчиков.

Хотят ли феминистки, чтобы с мужчинами (любыми мужчинами), которые насилуют или избивают женщин, обращались так, как обращаются с бедными, молодыми, чернокожими и жестокими преступниками-мужчинами? Мне любопытно услышать ответ на этот вопрос.351 Пока я ограничусь замечанием, что ВП уязвимо для феминистской критики. ВП лучше подходит для преступников-мужчин, чем для жертв-женщин.352 Лично я не хочу, чтобы с кем-то плохо обращались, кроме моих личных врагов, моих политических врагов, моих классовых врагов, моих… – мне надо взять свои слова обратно. Я не обязательно сожалею, если с моими врагами плохо обращаются – если вообще есть необходимость плохо с кем-то обращаться. Некоторые феминистки очевидно чувствуют то же, что и я. Они не исключение в широко распространённой популярности карательного правосудия.

Учёные защитники ВП, многие из которых женщины, очень настораживаются, когда дело доходит до ВП в случаях сексуального и бытового насилия. Там его использование «весьма спорно».353 Но всё, что они могут сказать, это то, что обычная система уголовного правосудия так же плоха, если не хуже.354 На самом деле, она могла бы быть лучше. Нет никаких доказательств, что это не так. «Новая парадигма» или даже просто преобразующая реформа должны показать себя лучше, чем то что есть. У ВП было достаточно времени, чтобы сделать это.

На самом деле извинения обидчика часто бывают неискренними. Вынужденные извинения неискренни.355 Какой родитель этого не знает? («cкажи, что тебе жаль») Какой выросший ребёнок этого не помнит? Одно это подрывает утверждения о том, что ВП оказывает терапевтическое воздействие на жертв. Как выразился один исследователь: «среди участников, за исключением жертв, был отмечен довольно высокий уровень удовлетворённости». 50% участников-жертв выразили удовлетворение; 25% остались равнодушны и 25% жертв чувствовали себя хуже.356 Неудивительно, что в ряде исследований было обнаружено, что жертвы являются наименее довольными участниками ВП.357 Имеющиеся данные свидетельствуют о том, что ВП следует отменить, чего конечно же не произойдёт. В индустрии ВП слишком много заинтересованных сторон.

В обмен на демонстрацию раскаяния и покаяния преступника, что унизительно, от жертвы ожидается демонстрация прощения и примирения.358 Самыми большими бенефициарами ВП, безусловно, являются ловкачи: болтливые, быстро говорящие мошенники. Косноязычные – и в их число войдут некоторые женщины, многие несовершеннолетние и, в более общем плане, представители низших сословий – могут не очень хорошо рассказывать свои истории или выражать раскаяние так, как это признают жертвы или в соответствии с сценарием ВП. Арджеи – это показывает в какой степени они, христиане, еретики, – утверждают, что человеческая природа изначально добра. Для них «восстановительное» относится не к восстановлению статус-кво, например, в отношениях (где это может быть невозможно или нежелательно) – это относится к «восстановлению» людей, чтобы они были лучше сами по себе, как можно лучше.359 Это не восстановление чего-либо, что когда-то было изначально. «Восстановительное» – это неправильное употребление слова, а «восстановительное правосудие» – лишь отговорка. Самореализация, духовное преображение, тёплое чувство товарищества – всё это можно получить, просто посетив конференцию.360 Кто знал, что это так просто? Жертвы преступлений не знают, как им повезло.

Жертвы преступлений обоснованно жалуются на пренебрежение к ним со стороны системы уголовного правосудия. Эксплуатируя их негодование, политические деятели законодательно закрепили за ними «права».361 Это началось в 1970-е гг., незадолго до того как была изобретена патриархальная практика восстановительного правосудия. Жертвы получили право быть информированными о развитии дела. Они получили право представлять в суд заявления потерпевшего, а иногда и лично обращаться в суд по поводу последствий преступления для их жизни. Консерваторы любят права жертв, потому что ненавидят преступников. Либералы любят права жертв, потому что они любят жертв. Варианты законопроектов о правах жертв вскоре были приняты почти во всех штатах.362 Но, как я заметил: «именно в движениях за реформы, которые, похоже, обещают что-то для всех, кажущееся согласие по программе, скорее всего, скрывает разногласия по поводу целей».363

Этот урок имеет прямое отношение к ВП, смелой новой парадигме, имеющей широкий международный охват, которая поддерживается левыми и правыми, полицией и преступниками, профессорами колледжей и христианскими пацифистами, анархистами и Министерством юстиции США, а также Организацией Объединённых Наций и Американской ассоциацией адвокатов. А также Ноамом Хомским и епископом Десмондом Туту. Очевидно, что здесь что-то глубоко ошибочно. Что не так на этой картинке?

Что не так – это про того, кого на картинке нет: жертвы. Закон о правах жертв (ЗПЖ) предъявляет гораздо более скромные требования к времени и эмоциям жертв, чем ВП. ЗПЖ не требует от жертвы публичной конфронтации лицом к лицу с преступником или её участия в ритуале покаяния/прощения. Несомненно, это опыт, который многие жертвы будут воспринимать как досадную трату времени, а некоторые – как вторую виктимизацию, и многие предпочтут не проходить через него.364 На самом деле жертвы не часто пользуются своими правами.365 И всё же, по состоянию на 2005 г., права жертв были добавлены в конституции 32 штатов.366 ЗПЖ был предложен в качестве поправки к Конституции США.367

Деннис Салливан и Ларри Тиффт (самопровозглашённые анархисты) осуждают участие жертв в вынесении приговора как возможность для жертв дать волю мстительности.368 Им не нравится такой вид общественного правосудия. Они призывают предоставить жертвам возможность «высказаться», но только если те скажут то, что хотят услышать эти двое. Чего хотят некоторые жертвы, так это мести. Арджеи хотят, чтобы жертвы сказали, что им хочется покаяния, прощения и искупления. Некоторые жертвы хотят компенсации, но сосредоточенность на компенсации (по словам этих двоих) «препятствует исцелению».369 Использование других людей в качестве средства, согласно Канту, – это фундаментальная безнравственность.370 Но именно к этому склоняется ВП. Ясно, что для ВП жертвы – это всего лишь средство для достижения посторонних моральных и карьеристских целей. Неудивительно, что основным ограничением для расширения ВП является хронически низкий уровень участия жертв.371 Нет оснований полагать, что это когда-либо изменится.372

3. ВП Вовлекает Сообщество, Представляет Его Ценности, и Реинтегрирует Правонарушителей и Жертв в Сообщество.373

Как и защитники РСЦ, арджеи утверждают, что одной из заинтересованных сторон является «сообщество»374, и поэтому ВП исцелит и его. Но «сообщество» здесь – ещё раз – приятное бессмысленное слово. Хотя ВП обычно привлекает несколько больше участников, чем РСЦ, – обычно это просто родители несовершеннолетних правонарушителей, – было бы издевательством характеризовать тех немногих людей, которые посещают собрание, как «сообщество» или как действительных представителей сообщества. И тем не менее многие арджеи так поступают. В одном из первых манифестов ВП Ховард Зер и Гарри Мика использовали слово «сообщество» двенадцать раз на пяти с половиной страницах.375 Это перепечатано в последнем издании канонического бестселлера Зера «Маленькая книга восстановительного правосудия», в котором восстановительное правосудие подтверждается, но при этом отрицается или сопровождается оговорками почти каждое утверждение, когда-либо сделанное ранее.

Социологи использовали слово «сообщество» по-разному, часто неточно. В «Ключевых словах» Раймонд Уильямс выделил пять современных значений этого слова.376 Более раннее исследование выявило 94 определения сообщества.377 К настоящему времени их может быть больше. Я думаю, что их больше. Но в смысле изучения сообщества сама идея обычно заключается в том, чтобы определить местность, население которой участвовало в относительно плотной сети социальных отношений и жители которого идентифицировали себя со своей общиной. Предполагается также, что как правило существует некоторая продолжительность во времени. Наивысшим расцветом этой концепции является «органическое» сообщество.

Locus classicus среди исследований сообщества является «Общность и общество» Фердинанда Тённиса. Он подчёркивал, что это идеальные типы, полюса континуума, а не дихотомия или эволюционная последовательность, хотя в этом вопросе его часто неверно интерпретируют. Gemeinschaft (общность) преобладает в семьях, деревнях и некоторых небольших городах. Gesellschaft (общество) преобладает в городах и государствах. Это объединение изолированных индивидов, отношения между которыми формально добровольные, безличные, служебные и заключённые ради выгоды. Общество может заключать в себе формально общинные группы, такие как гильдии, приходы и определённые районы. Во многих криминологических трудах Тённиса, которые не переведены и практически неизвестны, различие между общностью и обществом не использовалось в качестве основного объяснения преступления. Он отверг романтизацию Gemeinschaft,378 которая сохраняется сегодня среди коммунитарных учёных. Нетерпеливые привередливые криминологи говорят: «пришло время сдать Тённиса и [Луи] Вирта в утиль!»379

Тённис действительно цитировал Карла Маркса и сэра Генри Мэна, для которых историческая тенденция заключается в переходе от гражданского статуса к контракту, от сообщества к обществу: от родства к местности, от обычая к закону, от подарка к рынку, от товарищества к иерархии, от страны к городу и (хотя Тённис не формулирует это таким образом) от анархии к государству. У них было много предшественников, описывающих вышеупомянутые различия, возможно, включая Конфуция, Платона, Аристотеля, Цицерона, Августина, Фому Аквинского и Ибн Хальдуна.380 Я думаю, что Бёрк, де Токвиль и Герберт Спенсер также подходят под это определение. И у них было много преемников, таких как Эмиль Дюркгейм,381 Жорж Сорель, Луи Вирт, Толкотт Парсонс, Роберт Нисбет; и даже ситуационист Рауль Ванейгем, а также политолог Роберт Д. Патнэм, не говоря уже об антропологах.

Мы видели, что в современных американских городах органических сообществ очень мало, если они вообще есть. Даже Тиффт и Салливан признают реальность «убитых» сообществ.382 Но если вышеупомянутая великая традиция в социальной теории имеет здесь какое-то значение, то восстановительное правосудие, если оно имеет какое-либо отношение к сообществу, не имеет будущего, потому что у сообщества нет будущего. Общины увядают из-за непрекращающихся посягательств секуляризма, капитализма и государства. И «убитые» иногда не совсем метафора. Как показала Джейн Джейкобс, американская социальная политика после Второй мировой войны намеренно разрушила многие жизнеспособные городские сообщества, в основном путём «обновления городов», но также путём подавления общественного транспорта, финансирования строительства автомагистралей и пригородного домовладения.383 Например, Саут-Энд Бостона, в основном итальянское рабочее сообщество, было разрушено, чтобы освободить место для того, что мы сейчас называем джентрификацией. Ранее, по словам социолога Герберта Ганса (который жил там и изучал местность), это была «городская деревня».384 Даже современная сельская Америка часто не является солидарной, законопослушной противоположностью городской дезорганизации, как это предполагает большинство социологов.385

Собрания ВП вряд ли можно считать сообществами или даже представителями сообществ в этом или любом другом реалистичном смысле. Тем не менее, одна из уловок ВП состоит в том, чтобы определить сообщество как «всех, кто „явится“ на собрание, санкционирующее сообщество».386 Сообщество – это криминологическое клише: «„сообщество“ стало универсальным решением любой проблемы уголовного правосудия».387 «Или, перефразируя Иеремию, наши лжепророки кричат „сообщество, сообщество“, но у нас нет сообщества!»388 Один факт об этом «горячо уверительном слове» является неизменным: «в отличие от всех других терминов социальной организации (государства, нации, общества и т.д.), оно, кажется, никогда не используется в негативном ключе, и никогда не получает никакого позитивного противопоставления или отличительного термина».389

Похожий трюк наблюдается в том, чтобы оставить слово, но сменить тему. ВП решает проблемы сообщества, переопределяя всё, что оно делает, под видом решения проблем сообщества. И неважно, если в этом деле замешана лишь горстка людей, а может быть и не очень замешана. Неважно, если это незначительный вопрос. Теперь сообщество – это «микрообщество»390 жертвы, обидчика и «их семей, а также любых других членов их соответствующих сообществ, которые могут быть затронуты или которые могли бы внести свой вклад в предотвращение повторения [цитата опущена]».391 Не затронуты, а только «могут быть затронуты» и не могут внести свой вклад, а только, возможно, могли бы внести свой вклад. В модели «Уогга-Уогга» (Австралия) собрание проводится в полицейском участке: «„Сообщество“ – это группа сержантов полиции».392

«Соответствующие сообщества» – это ли не бесконечный регресс? Определение сообщества через отношение к членам других, столь же предполагаемых сообществ? Семьи жертвы и преступника, которые обычно не знакомы друг с другом – даже в случае если жертва и преступник знают друг друга, – могут не быть соседями, не иметь общего круга общения и не разделять одни и те же ценности. И тем не менее, эта случайная временная совокупность, эта горстка людей воспринимается как vox populi, голос общинной морали: «Роль сообщества в восстановительном правосудии… заключается в том, чтобы установить границы сообщества, установить моральные нормы. Сообщество обеспечивает форум, на котором может свершиться правосудие».393 Что означает «установить границы сообщества»? Ничего.

И поэтому «концепция восстановления сообщества остаётся загадкой, как впрочем и идентификация соответствующего „сообщества“».394 Как вы исцелите сообщество, если вы даже не знаете, существует ли оно? Или что это такое? И кто сказал, что община нуждается в исцелении только потому, что кто-то совершил там преступление, подобные которому происходят каждый день, повсеместно? Как вы исцелите абстракцию? Тем не менее, шаблонная фраза про сообщество продолжает существовать в бездоказательной пустоте как открытое оскорбление общепринятых знаний.

В первобытных обществах, как я уже рассказывал, индивидуальные конфликты касаются сообщества, потому что спорящие имеют связи с родственными группами, а иногда и с другими группами, которые оказываются замешанными, потому что эти группы несут ответственность за проступки своих членов. Им не нужно исцеление. Им просто нужно разрешить межгрупповой конфликт. Это не относится к современному городскому обществу. Там часто не существует таких групп, ни родственных, ни каких-либо других. Лишь немногие преступления имеют последствия для всего сообщества, при любом определении сообщества. Современное общество – это в значительной степени общество незнакомцев, как утверждали де Токвиль, Тённис, Дюркгейм и Кули. Большинство городских жителей и жителей пригородов, даже ваши ближайшие соседи – или жильцы соседней квартиры – не очень хорошо вас знают. Они не обязаны помогать вам решать ваши личные проблемы. В таком отчуждённом обществе как наше почему они должны это делать? Они тоже не ждут, что вы решите их проблемы. Большинство американцев живут в «убитых районах».395

Уголовное право всегда признавало в качестве заинтересованной стороны субъекта, более всеобъемлющего, чем преступник, жертва и другие непосредственно вовлечённые стороны: государство. В государственном обществе государство – единственный организующий орган всего «сообщества». Оно устанавливает свои собственные границы, если необходимо, путём войны. Действительно, единственным значимым определением «сообщества» является «население, которым управляет государство». Сообщество незримо, но государство отлито в граните. Государство экспроприирует многие конфликты, а также монополизирует средства их разрешения.396 Оно создаёт систему гражданского права для частных споров, в которых оно (обычно) не имеет прямого интереса, кроме поддержания мира и поддержания отношений собственности. Оно создаёт систему уголовного права для споров, стороной которых оно считает себя. Государство утверждает, что ему причиняет вред любое преступление, даже если оно не причиняет вреда никому другому. Антигосударственники всегда возражали против этого, но мы по крайней мере признаём государство как прискорбную реальность. Заявления о причинении вреда неидентифицируемым, призрачным сообществам бессмысленны. Ущерб, нанесённый воображаемым сообществам,397 не может быть возмещён, так же как и ущерб стране Оз, или Нетландии, или Средиземью, или Телемскому аббатству, или Второму Уолдену, или Анарресу, потому что они только воображаемые.

ВП не возражает против этого овеществления, поскольку выдвигает ещё менее правдоподобное утверждение будто, по словам Ховарда Зера, «проблема преступности – и правонарушений в целом – заключается в том, что она представляет собой рану в обществе, разрыв в паутине отношений».398 Под «незаконным деянием в целом» он конечно имеет в виду не преступление, а грех. Салливан и Тиффт: «часть восстановительного процесса влечёт за собой исцеление первоначального вреда или греха…»399 Поскольку большинство грехов не являются преступлениями нигде,400 за исключением Ирана и Саудовской Аравии, размывание различий противоречит насущным интересам нас, грешников. Результатом обычно будет не отношение к преступлениям как к грехам, а отношение к грехам как к преступлениям, как это бывало у пуритан и как это делают муллы. Салливану, Тиффту, Зеру и компании никогда не приходило в голову, что закон может представлять собой рану в обществе и разрыв в паутине отношений.

Тиффт и Салливан, с их докторской степенью по социальным наукам, могут сказать (это настолько гротескно, что они действительно должны в это верить): «никому из нас не может быть причинён вред или нанесена травма без того, чтобы все мы не страдали, и никто из нас не может процветать без того, чтобы все мы не обрели нашу общую идентичность и благополучие».401 Если они, как бывший президент Билл Клинтон, чувствуют нашу боль, им должно быть очень больно. Но вы не поймёте самого главного в современном обществе, если не поймёте, что именно в нём ущерб для одного не является ущербом для всех. Будь это так, никто никому не причинил бы вреда. И немногие богатые, 1%, в течение последних 40 лет процветали за счёт большинства «без того, чтобы все мы обрели нашу общую идентичность и благополучие». Они не чувствуют никакой боли. Они чувствуют себя хорошо. Они на волне успеха.

4. ВП снижает рецидивизм.402

Не было никаких доказательств того, что РСЦ снижают рецидивизм. Я цитировал некоторые исследования. Снижает ли ВП? Арджеи часто занимают здесь возвышенности (Гора – хорошее место для Проповеди). Уклончиво заявляя о некотором успехе и здесь – как впрочем и везде, – Ховард Зер пишет: «Тем не менее снижение рецидивизма не является основной причиной для осуществления программ восстановительного правосудия. Снижение рецидивизма – это побочный продукт, но восстановительное правосудие осуществляется в первую очередь потому, что оно правильно».403 Религиозный морализм здесь не скрывается. Если при судебном разбирательстве часто сам процесс это уже наказание, то для ВП процесс сам по себе есть награда. Он хорош по своей сути. Это вообще, как говорят некоторые, «образ жизни»!404 Слава Богу, что есть преступники! Это напоминает Советы сообществ в Сан-Франциско, лучшим документально подтверждённым достижением которых был личностный рост посредников.

Однако небеса – это место, откуда падает манна, а хорошую манну найти трудно. Правительства не финансируют ВП, а суды не заставляют преступников сдаваться в его любящие объятия, потому что так правильно. Правительства не занимаются правильным делом, хотя у них нет возражений, если то, что они делают, по их собственным причинам, случайно совпадает с правильным поступком. Там, где правительства изобретают или внедряют программы ВП, это отчасти делается для пиара, чтобы поставить себе в заслугу сомнительную полезность ВП для борьбы с преступностью. ВП всегда зависело от государства как в плане финансирования, так и в плане направления. Тенденция состоит в том, чтобы эта зависимость сохранялась и увеличивалась.

В отличие от РСЦ, ВП по-видимому не утверждало, что оно быстрее и дешевле, чем судебное разбирательство, хотя я возможно что-то упустил из виду. Оно не могло быть быстрее и дешевле. Конечно, это не было частью его первоначального обоснования. Как и РСЦ, ВП является трудоёмким. Это также процесс, требующий больших финансовых вливаний. Его координаторами и организаторами должны быть выпускники соответствующих учебных программ. На этот раз нет никакого притворства, что они лишь общественные активисты-добровольцы, живущие по соседству. Они парапрофессионалы. У них есть работа. Им и их вспомогательному персоналу нужно платить. Судебное разбирательство, за исключением вынесения приговора, обычно завершается, когда на помощь вызывается ВП. Оно может использоваться для досудебного или предварительного вынесения приговора;405 это его основное применение в Европе.406 Программы реабилитации от ВП там, по-видимому, менее распространены.

С заметной неохотой арджеи заявляют, что ВП снижает рецидивизм (повторное совершение преступления). Это потому, что они знают, с какой стороны их хлеб намазан маслом. Им нужен хлеб, чтобы устраивать свои зрелища. Давнее исследование Марка С. Умбрайта, чья преданность ВП фанатична, показало, что ВП снижает рецидивизм, но разница не была статистически значимой.407 Арджеи делали больше таких заявлений в первые дни, когда было мало доказательств. Но теперь, как с сожалением замечает другой идеолог ВП: «Утверждалось, например, что восстановительное правосудие резко сократит количество повторных правонарушений. Когда стало очевидно, что это не так, политикам, полицейским и другим, жонглирующим жёсткими бюджетами, было легко игнорировать другие возможные выгоды от его применения».408 На самом деле, часто они действительно усматривали «другие возможные выгоды» – для себя. Проницательность часто бывает наиболее острой, когда она мотивирована личными интересами.

Одно крупное «метаисследование» – исследование исследований – по проблеме рецидивизма было опубликовано в 2005 г. В статье подчёркивается, что даже исследования, утверждающие статистически значимое снижение рецидивизма, «могут вводить в заблуждение, особенно когда размер выборки невелик».409 Этот размер всегда невелик: ВП – это бутик-версия уголовного правосудия. Есть и другие уместные и интересные методологические оговорки, которые я в основном опущу.

Чтобы изучить рецидивизм, вы должны следить за преступником. Часто эти исследования проводят сами парапрофессионалы ВП, которые не бескорыстны, которым не хватает методологической изощрённости и которые склонны следить за преступниками только до тех пор, пока это необходимо для документирования счастливого конца. Несколько исследований были продолжены в дальнейшем. Авторы метаисследования выявили 39 исследований, в основном из США, методология которых, по их мнению, соответствовала профессиональным стандартам.410 Средний интервал до повторного исследования составлял 17,7 месяца.411 Это не очень долго. Почти обо всех исследованиях, посвящённых рецидивам, можно сказать, как было сказано об одном из них: «оценка не включала повторные контакты с респондентами в течение значительного времени в будущем».412

Метаисследование пришло к выводу:

1. «Вмешательства» ВП привели к небольшому, но статистически значимому снижению рецидивизма в этих незначительных случаях преступности среди белых юношей.

2. «Есть доказательства того, что назначенные судом программы ВП не влияют на рецидивизм».

3. ВП более эффективно с правонарушителями с низким уровнем риска, но не очень эффективно с правонарушителями высокого уровня риска. Другими словами: преступники, менее склонные к повторным правонарушениям совершали их реже, чем правонарушители, более склонные совершать повторные преступления. Это великолепно. Прямо как в обычной судебной системе.413

Авторы также сообщают, что ВП, по-видимому, становится более эффективным (но это всего лишь впечатление по состоянию на 2005 г.). Даже если это так, улучшение нивелируется тем фактом, что назначенные судом программы ВП не влияют на рецидивизм. Практически все программы ВП в США и, возможно, в других странах (Австралия, Новая Зеландия, Великобритания) в настоящее время реализуются по решению суда. Лучшие имеющиеся данные указывают на то, что эти программы «не оказывают никакого влияния на рецидивизм».

Основная причина, по которой ВП не может способствовать снижению рецидивизма, заключается в том, что ВП не может способствовать много чему потому же, почему не смогли РСЦ. Количество дел слишком мало. Даже высокие показатели успеха, как бы они ни были определены, не могли сильно повлиять на уровень преступности. ВП для несовершеннолетних правонарушителей действует в Новом Южном Уэльсе (где оно находится в ведении полиции) с 1990-х гг. Заявляется о «скромных преимуществах в снижении числа повторных правонарушений по сравнению с судом». Но только «от 2 до 4% полицейских вмешательств с участием молодёжи приводят к передаче дела собранию по делам несовершеннолетних».414

Наиболее полное исследование эффективности ВП, особенно в отношении рецидивизма, было опубликовано в Европе в апреле 2010 г. Оно пришло к выводу, что оценки эффективности ВП, особенно в отношении рецидивизма, «слабы», часто методологически несостоятельны, «и в основном связаны с впечатлениями, а не со статистическими доказательствами».415

Как и в случае с РСЦ, показатели успеха легко поддаются фальсификации. Случаи, когда нарушители отказываются от ВП – если у них есть выбор – не оцениваются как неудачи. Случаи, когда жертвы отказываются участвовать в фарсе (такие случаи встречаются гораздо чаще), не оцениваются как неудачи. Случаи, когда правонарушители совершают повторные преступления, но не в течение относительно коротких периодов, когда за ними следят, не оцениваются как неудачи. Размеры выборки невелики, и обычно нет контрольной группы, с помощью которой можно было бы определить, не совершили бы правонарушители повторных преступлений в любом случае, если бы они прошли через обычную судебную систему.416 Существуют глубоко трогательные анекдоты, такие как история о Блудном сыне. Но это был даже не анекдот: это была притча. Возможно, я несправедлив к арджеям. Некоторые конфликты и споры – по словам Ричарда Абеля, большинство конфликтов и споров – приводят не к урегулированию или разрешению, а, возможно, после передышки, к новым конфликтам и спорам.417 Серьёзные продолжительные исследования судебного разбирательства или различных других форм АУС в современных обществах также могут столкнуться с множеством неудач в долгосрочной перспективе. Но tu quoque418 – это не оправдание.

IX. «РЕИНТЕГРИРУЮЩЕЕ ПРИСТЫЖЕНИЕ»

В отличие от РСЦ, где теория предшествовала практике, в восстановительном правосудии практика предшествовала теории. С течением времени РСЦ накапливали объём различных целесообразных решений по ситуациям. Но есть теория, придуманная Джоном Брейтуэйтом, который тогда не был знаком с ВП, которую некоторые арджеи взяли на вооружение: «реинтегрирующее пристыжение». В книге, опубликованной в 1989 г.,419 этот австралийский криминолог утверждал, что «теория реинтегрирующего пристыжения объясняет соблюдение закона морализаторскими качествами социального контроля, а не его репрессивными качествами». Внутренний полицейский заменяет внешнего полицейского. На деле никто никого не заменяет. Там, где был один полицейский, теперь их двое.

Повсюду, утверждает Брейтуэйт, преобладает моральный консенсус в пользу уголовного права. Я сомневаюсь в этом. Он считает, что консенсус – это тоже хорошо (с моральной точки зрения). Далее он утверждает – и это конечно неправда, – что большинство людей знает бо́льшую часть того, что запрещает закон. Ни один адвокат или судья этого не знают. Например, в Кодексе федеральных нормативных актов содержится более 175 000 страниц, что даже не является полным изложением этих федеральных нормативных актов. Недавно суд признал, что Министерство здравоохранения и социальных служб США даже не понимает своих собственных правил.420 Если бы люди знали больше о законе, они уважали бы его ещё меньше, чем сейчас.421

Брейтуэйт не знал о ВП в 1989 г., но они были созданы друг для друга. К 2002 г. он стал крупным теоретиком ВП.422 Реинтегрирующее пристыжение – это самое близкое к теории, на которой основано ВП. Не всем это нравится. Ховард Зер пишет: «Однако эта тема весьма спорна, и лучшее исследование [которое не цитируется] предполагает, что стыд действительно является фактором как виктимизации, так и оскорбления, но с ним нужно обращаться очень осторожно. В большинстве ситуаций необходимо сосредоточиться на управлении или преобразовании стыда, а не на его навязывании».423 Он хочет сказать, что стыд – это часть проблемы, а не часть решения? Если да, то он правильно понял эту часть.

Наказание никогда не определяется. Очевидно, что это близко к карательному подходу, о котором сокрушаются арджеи. Он неэффективен (утверждает Брейтуэйт) для контроля преступности. Вместо того чтобы вернуть преступника в общество, это может загнать его в криминальные субкультуры, которые в значительной степени находятся за пределами морального консенсуса. (Н-но… если все верят в нравственность закона, как могут существовать криминальные субкультуры?) Вместо того, чтобы наказывать обычным способом, преступника необходимо заставить почувствовать стыд, выразить раскаяние и примириться с обществом: «церемония пристыжения, за которой следует церемония прощения и покаяния, более эффективно укрепляет приверженность закону, чем одностороннее морализаторство». Брейтуэйт рассматривает несколько таких церемоний, но ВП уже проводило такие церемонии. Более того, никто больше так не делает, со времён пуританского Массачусетса XVII века.424

Если преступники так непоколебимо верят в уголовное право, им не нужно устраивать церемонию с целью напомнить, что им должно быть стыдно за себя. Процесс уголовного правосудия, представляющий собой последовательность церемоний унижения,425 начинающихся с ареста, послужит болезненным напоминанием. Брейтуэйт признаёт это. Но его способ пристыжения другой и лучший:

Тут есть различие между стыдом, который ведёт к стигматизации – к отвержению, к подтверждению девиантного базового статуса, – и пристыжением, которое реинтегрирует, которое стыдит, сохраняя узы уважения или любви, которое резко прекращает неодобрение прощением, вместо того, чтобы усиливать социальное отклонение, постепенно изгоняя девианта. Реинтегрирующее пристыжение контролирует преступность; стигматизация подталкивает правонарушителей к криминальным субкультурам.

Но что если – как это нередко бывает – преступник уже является членом преступной субкультуры? Что если нет никаких «уз уважения или любви»? С кем сохранять узы? С жертвой? Брейтуэйта не интересуют жертвы. Использовать слово «любовь» в этом контексте поистине непристойно. По крайней мере с 1950-х гг. было ясно, «что существует субкультура [несовершеннолетних] правонарушителей, и что это нормальная, неотъемлемая и глубоко укоренившаяся особенность американского города».426 Неявно Брейтуэйт – консервативный методологический индивидуалист, каким он и является, – предполагает, что причина молодёжной преступности и, возможно, всей уличной преступности лежит в индивидуальной дезадаптации. Чтобы доказать это, ему потребуется некая психогенная теория преступления, которую он не формулирует.

Пока что это не «теория», а просто гипотеза или даже просто политическое предложение, потому что оно ничего не объясняет, даже если (как утверждает Брейтуэйт) оно может не противоречить криминологическим исследованиям, доступным в 1989 г. Это мало о чём говорит. Ему нужно какое-то социологическое обоснование. Это обычный упрощённый донельзя Дюркгейм: «индивиды более подвержены стыду, когда они вовлечены в множественные взаимозависимые отношения; общества пристыжают более эффективно, если они являются коммунитарными». Другими словами, множественные отношения, пересекающиеся связи и окружение в устойчивом сообществе – обычное дело. Брейтуэйт ещё более уклончиво говорит о том, что такое сообщество, чем его будущие союзники арджеи. Похоже, он считает сообществом Японию – образцовое воплощение реинтегрирующего пристыжения. Такой вывод он сделал из понятия Рут Бенедикт «культура стыда».427 Слово, которому он должен был научиться у неё, было просто «культура». Субкультуры гнездятся в культурах.

Брейтуэйт предлагает «семейную модель уголовного процесса: реинтегрирующее пристыжение». Семейная модель общества – это фашизм. Процесс уголовного правосудия совсем не похож на семью, даже на неблагополучную семью. Япония, о которой Брейтуэйт знает очень мало, не является семьёй. Американские города и их районы, даже более однородные, совсем не похожи на семьи. Даже некоторые из настоящих семей там совсем не похожи на семьи традиционной модели. Поэтому, как и некоторые арджеи, Брейтуэйт говорит о «сообществах по интересам» – этот термин восходит к Ричарду Данцигу, который проводил собрания среди малолетних бездельников, нервных владельцев магазинов и всех остальных, кого он только мог придумать. Если реинтегрирующее пристыжение действенно – так же, как и в случае ВП, – оно действенно только в исключительных обстоятельствах. Это не новая парадигма уголовного правосудия. Это ещё одна периферийная практика, контролируемая государством. Если бы оно было более широко внедрено, это оказало бы незначительное влияние на уровень преступности. Некоторые процессы ВП в большей или меньшей степени реализуют его теорию на практике. Мы убедились, что результаты не впечатляют.

«Модель семьи» подходит – если вообще подходит – только для одного института: самой семьи. И у современной нуклеарной семьи есть много убедительных критиков, включая феминисток, анархистов и – пока они не получили право жениться друг на друге – гомосексуалистов.

Процессы ВП, такие как встречи жертв и обидчиков, в основном бесполезны, но в основном безвредны, хотя стоит помнить, что в одном исследовании 25% жертв чувствовали себя хуже после этого. Реинтегрирующее пристыжение потенциально опасно, что признаёт даже Брейтуэйт: «однако для всех видов преступлений пристыжение может привести к обратным результатам, когда оно переходит в стигматизацию». Ховарда Зера это беспокоило. Такой социальной инженерии, чтобы стыд был надёжно реинтегрирующим, а не стигматизирующим, не существует и никогда не будет. В Японии существует долгая история пристыжения. Оно может быть реинтегрирующим. Но японцы, которых пристыдили, могут совершить самоубийство.

Брейтуэйту почти нечего сказать о том, как институционализировать реинтегрирующее пристыжение в (как он это видит) крайне индивидуалистическом обществе, таком как США. Он может только выразить надежду на то, что эта страна (как он думал) медленно движется в коммунитарном направлении. Это было не так. Он написал эту книгу, когда президентом был Рональд Рейган! И США по-прежнему не являются, ни в каком смысле этого слова, коммунитарными. Для этого нужна социальная революция. Социальная революция потребует, чтобы многие люди отвергли предполагаемый моральный консенсус в поддержку закона. Революция – это всегда что-то аморальное.428