Белый морок. Голубой берег

— Такой слух прошел. — И Свирид, ни на кого не взглянув, хмурый и подавленный, пошел на другую половину хаты, где старая Свиридиха уже готовила ужин.

Свирид ушел, а Митько так и остался стоять у притолоки. С поникшим взором, с опущенной головой. Словно чувствовал какую-то вину перед своими горькими побратимами и ждал упреков.

Но упреков не было. Минуты истекали за минутами, а никто не проронил ни слова. Вот и солнце спряталось за далекими лесами, в хатенку непрошено просачивались сквозь маленькие, подслеповатые оконца сизые сумерки. И от этого тишина стала казаться еще гуще и невыносимее.

— Что же будем делать, Артем? — отозвался наконец из угла крепкий мужчина неопределенного возраста.

На первый взгляд ему можно было дать не больше сорока, но густая седина на висках и резкие продольные складки на выдубленных ветрами щеках убеждали: этот человек истоптал уже немало сапог на жизненных дорогах.

Это был потомственный киевский железнодорожник Варивон Буринда. Правда, среди присутствующих мало кто знал его настоящую фамилию: и в подполье, и здесь, в отряде, его величали то Варивоном, то Серым. Возможно потому, что и его широкое плоское лицо, и мягкие слежавшиеся волосы, и даже спокойные серые глаза казались всегда припорошенными угольной пылью; или потому, что он ничем не выделялся — ни оригинальным нравом, ни остротой ума, ни внешностью и словно бы стремился остаться в тени, на втором плане.

— Так что будем делать, комиссар? — переспросил Варивон Буринда, давая этим понять, что не отступится, пока не услышит ответа.

Вопрошающие взгляды скрестились на Артеме.

Если бы он мог с уверенностью ответить на этот вопрос! Уже не первый день ломает себе голову, но так и не придумал, что же делать в случае, если не появится Петрович. Вот если бы его спросили, как сделать за смену больше сотни замесов или повести бригаду бетонщиков на штурм рекорда… А что касается тактики партизанской борьбы, то тут он явно не мастак.

— А ты что предлагаешь? — спросил в свою очередь Варивона Артем.

— Пора кончать бесплатный курорт! Больше недели жирок нагуливаем — хватит!

— Ты же знаешь, что это не наша вина. У Петровича адреса явок, пароли, утвержденный горкомом план дальнейших действий.

— Но ведь Петровича нет. И неизвестно, когда он прибудет. Так неужели весь отряд должен сидеть сложа руки? Нужно начинать без Петровича…

Не успел Варивон закончить фразу, как вскочил Василь Колесов. И сразу же приковал к себе внимание присутствующих. Этот человек обладал исключительной способностью привлекать к себе всеобщее внимание. Даже когда сидел спокойно, все равно многие поворачивались в его сторону, их привлекала его шевелюра — на редкость рыжая, золотистая, как полыхающий осенним багрянцем придорожный куст боярышника.

— Серый на все сто прав! Нам тут нечего больше сидеть. И так уже целую неделю угробили.

У Колесова, к которому еще в Дарницком лагере военнопленных прилипло прозвище Заграва[1], была привычка говорить про обыкновенные вещи с такою страстью, что казалось, он кого-то обвиняет в тягчайших грехах.

— Слушай, а конкретнее ты не можешь?

— Отчего же, могу… — И вихрем подлетел к столу, за которым тяжело горбился комиссар. — Выходить отсюда надо. И немедленно! Думаете, каратели прикатили в Блиставицу, чтобы подышать чистым воздухом? Пронюхали они что-то, это точно… Нужно выходить в рейд. Ну, а там жизнь подскажет, как быть. Я не прав, скажете?

— В рейд? Не дождавшись Павла?! — то ли спрашивает, то ли возмущается Митько. — Как же это получается? Верчика послали в Киев, а сами драла отсюда?..

— Верчик должен был вернуться еще вчера. Почему он не выполнил приказ комиссара? — вдруг присоединился к мужским и женский голос. — Я тоже за то, чтобы выходить немедленно.

— Клава, держи пять! — протягивает Заграва свою могучую пятерню единственной среди них женщине.

— А что, если Павло с Петровичем под утро вернутся? — не унимается Митько.

Но на его слова не обратили внимания. Взгляды присутствующих направлены на Артема Тарана: какое решение примет комиссар будущего партизанского отряда?

Некоторое время Артем сидел с опущенной головой, в сомнении. Потом повернулся к окну, у которого с погасшей цигаркой в зубах молча горбился остроплечий человек с аккуратно зачесанными назад белокурыми редкими волосами на красивой голове. Неведомо почему, но в группе недолюбливали этого человека и презрительно называли Ксендзом.

— А что скажет Витольд Станиславович? — спросил Артем.

Тот и бровью не повел. Сидел, опершись локтем на источенный шашелем подоконник, и прищуренными светлыми глазами смотрел сквозь мутное стекло, как за лесом медленно догорает предзакатное зарево. Присутствующие колюче глядели на него и ждали. Ждали долго. И только когда молчание уже стало казаться неприличным, Витольд Станиславович великодушно взглянул на товарищей с едкой усмешечкой.

— Тронут вниманием к моей персоне, но, простите, ничего оригинального посоветовать не могу, — сказал он тихо и как-то особенно мягко, словно любуясь каждым своим словом.

— Да кому она нужна, твоя оригинальность! Ты скажи: за или против немедленного похода? — не удержался Заграва.

Витольд Станиславович слегка поклонился Василю и все с той же усмешечкой продолжал:

— Прошу прощения за откровенность, но в таких случаях я всегда руководствуюсь принципом античных мудрецов: когда хочу знать истину, то спрашиваю у женщины и поступаю… наоборот.

Не взгляд — молнию метнула в него Клава и, не скрывая презрения, резко спросила:

— Значит, вы, уважаемый, против?

— Рад, что меня правильно поняли.

— Что ж, благодарю, товарищ Сосновский, — сказал Артем.

— Пожалуйста…

Минутная пауза.

— Так вот, товарищи, я выслушал ваши предложения. — Артем встал, пригладил ладонями свои темные жесткие, в мелких завитках, волосы. — И Варивон, и Василь, и Клава, конечно, правы: пора нам приступать к настоящему делу. Но раз уж так случилось, что промедлили целую неделю, то думаю, что еще одна ночь положения не изменит. Я за то, чтобы подождать до утра.

— Выходит: три на три, — подытожил Заграва с лукавой ухмылкой. — По справедливости надо бы обратиться к третейскому судье. Что, не так?

Артем тоже улыбнулся:

— Ну что ж, давай обратимся.

Он, конечно, понимал, что это не наилучший способ решать подобные проблемы, целесообразнее было бы отдать приказ о времени выступления из хутора и не разводить лишних разговоров, но он также осознавал и то, какие мысли мучают сейчас исстрадавшихся за столько дней напрасного ожидания вчерашних подпольщиков. Поэтому пошел навстречу предложению Загравы, надеясь хоть немного расшевелить людей. И не ошибся.

Люди и впрямь оживились. Полусерьезно-полушутя третейским судьей единогласно избрали хозяина дома старого Стасюка. А чтобы даже невольно не толкнуть его на ту или другую сторону, решили просто спросить: что, по его мнению, лучше — утро или вечер? Так Свирид должен был определить время выступления группы из хутора.

Позвали старика. Коротко пояснили, чего от него хотят. Однако, ко всеобщему удивлению, задача эта оказалась для Стасюка слишком трудной. Он долго и мучительно морщил лоб, переступал с ноги на ногу и все колебался, как будто от того, что он изберет, зависит его собственная судьба.

А присутствующие таили добродушные улыбки.

— Оно, знаете… Попробуй определи, что лучше… Вечер, конечно, щедрее, зато утро — мудрее. Попробуй выбрать… Мое такое мнение: и вечер, и утро хороши, когда на душе рогатые на кулачки не дерутся. И все-таки утро, по-моему, лучше…

— Правильно, тату! — На радостях Митько сгреб старика в объятья. Кто-кто, а он больше всех был заинтересован, чтобы выступление отложили до утра: еще одна ночь пройдет в родительском гнезде. Когда-то снова выпадет счастливый случай побывать дома?!

Комиссар окинул взглядом своих товарищей: ну, теперь все довольны? Витольд Станиславович, как и прежде, равнодушно рассматривал сквозь мутное окно побрызганное первыми звездами небо; Варивон сосредоточенно, даже слишком сосредоточенно прочищал обгоревшей спичкой самодельный ореховый мундштук; Клава зачем-то перепаковывала медикаменты в санитарном саквояжике. Лишь Заграва мужественно признал себя побежденным:

— Ваша взяла, комиссар. Значит, остаемся.

Вскоре неразговорчивая хозяйка пригласила всех к столу. Пока партизаны угощались печеной картошкой, солеными огурцами и настоянным узваром, Свирид наносил в хату ржаной соломы, заботливо разровнял ее на полу у печи, прикрыл рядном. Уверенный, что на приготовленной им постели гости будут спать спокойно и сладко, он потер довольно ладони и неслышно вышел из хаты.

Спать легли вповалку. Определив, кому когда стоять на часах, опустился на солому и Артем. Однако сон бежал от него. Невеселые думы кружили и кружили черным вороньем. Всего неделю провел он вне города, но уже как бы с расстояния лет видел, сколь много они недодумали и недоделали, готовясь к развертыванию партизанской борьбы. Взять хотя бы организацию выхода в лес подпольщиков, которым угрожал неминуемый провал.

На последнем узком заседании подпольного горкома партии было принято решение выбираться из Киева небольшими группами — десятками. Каждый из назначенных командиров десятки получил через связного задание: по условленному сигналу собрать своих людей, вывести в точно назначенный пункт и там ждать дальнейших распоряжений. Для полной безопасности никто из них не знал ни общего места сбора отряда, ни его самых первых боевых задач. Свести воедино все группы мог только одни человек — Петрович, который лично установил с каждым командиром десятки пароль для связи. Такая осторожность тогда казалась разумной и совершенно оправданной: было подозрение, что в руководящий центр киевского подполья проник агент гестапо. Артем тоже одобрял подобную систему конспирации, но сейчас… За дни, проведенные на хуторе, он успел убедиться, что ставка на одного, пусть даже гениального, человека глубоко ошибочна. Вот по неизвестным причинам не прибыл на сборный пункт Петрович, и судьба всего отряда поставлена на карту. А что будет, если он не появится еще с неделю?..

Артем, конечно, знал места сосредоточения десяток и мог бы самостоятельно направить туда гонцов, но он не знал паролей для связи. А без паролей никто из командиров групп и не подумает подчиниться приказам, переданным через посланца. Теперь, чтобы собрать подпольщиков в один отряд, он должен обойти все сборные пункты сам и отдать распоряжения лично. Но для этого понадобится не менее недели. А кто же станет сидеть столько времени на одном месте, когда окрестные села кишмя кишат полицаями? Группам неминуемо придется рейдировать. А попробуй напасть на их следы в лесах! Да и долго ли им, малочисленным, плохо вооруженным, неопытным, удастся продержаться в цепких объятиях полицейских кордонов?

Пухнет, раскалывается у Артема голова. Нет-нет, не заснуть ему нынче! Если б хоть луна еще не заглядывала так нахально в глаза, а то повисла, как назло, напротив самого окна. Ленивая, сытая, самодовольная. Поворочался Артем с боку на бок, поворочался да и прочь из хаты. Может, хоть ночная прохлада остудит голову. Но на дворе тепло, тихо и ясно. Так ясно, что Артем видит село, раскинувшееся на полтора километра по ту сторону огромной балки. Видит серую, утоптанную ленту дороги, что тянется мимо серебристого плеса по дну балки, прямо сюда, к Стасюковой усадьбе.

Внезапно из-за угла хаты донесся легкий треск пересохшей ботвы. И какой-то странный, напоминающий частые вздохи шорох. Артем осторожно заглянул туда — на грядке кто-то копошился. Неужели Митько? Пригляделся — и впрямь Митько! Что же он там делает в такое время?

— Надумал родителям немного подсобить, грядку копаю, — смутился паренек оттого, что сам комиссар застал его за таким далеко не героическим занятием, да еще и на вахте.

Но вместо упреков Артем спросил:

— А еще лопата найдется?

— Уж что-что, а лопата найдется.

Через минуту они уже копали вдвоем. А вскоре к ним присоединилась и Клава. Потом — Заграва с Варивоном. Даже не привыкший к крестьянскому труду Ксендз и тот разохотился подсобить старым Стасюкам.

Копали молча, с каким-то неудержимым задором, будто старались закидать сырой землей черные воспоминания о подневольной зиме в Киеве, Лишь на рассвете, когда весь огород был вскопан и разрыхлен граблями, усталые, но довольные вернулись в хату. Не разуваясь и не раздеваясь, попадали на душистую солому и сразу же уснули праведным сном тружеников.

Однако поспать им долго не пришлось. Не успело еще выкатиться из-за горизонта солнце, как со двора влетел бледный как полотно Свирид и не своим голосом закричал:

— Бегите! Каратели!..

Шестеро как ошпаренные вскочили на ноги.

— Где они? Сколько их?..

— Вон на гребле уже! На машине едут!

Артем припал к окну. По дороге от села двигалась тупорылая грузовая машина. В кузове полным-полно солдат.

— Приготовиться к отходу!

«Удастся ли выскользнуть из хаты незамеченными? — точит Артемово сердце тревога. — До лесу хоть и рукой подать, но двери выходят прямо на дорогу. В машине могут заметить. И тогда схватка неминуема…» Чем она закончится, не трудно было предугадать: чужаков не менее двух десятков, а их только шестеро, и не все вооружены.

— Может, вы через заднюю дверь в сенях?.. — словно угадал Свирид мысли комиссара.

— А есть?

— А как же? Я сейчас открою, — и побежал в сени.

За ним — Клава, Варивон, Заграва. В хате оставались Митько — он лихорадочно шарил рукой по полице[2], кусал тонкие губы и Ксендз. Артем видел, как последний неторопливо натягивает на ногу тесный сапог, и вспыхнул:

— Нашел время переобуваться… Быстрее, быстрее к выходу!

Завизжала, заскрипела давно не открывавшаяся задняя дверь в сенях. Теперь только бы добраться незаметно до лесу.

— Тату, мамо, собирайтесь и вы. Побудете с нами, пока они уедут, а там… — уговаривал Митько родителей.

— Да куда нам, сынок, за вами угнаться? Лишняя морока. Мы уж тут с божьей помощью…

— Тату, послушайте…

— Марш! — как выстрел, звучит команда.

Первым бросился из сеней юркий Заграва. Отбежал шагов двенадцать, упал под старой раскидистой яблоней, оглядел дорогу и только после этого сделал знак рукой: все в порядке, выходите!

Последним оставил Стасюкову хату комиссар Таран. Когда уже намеревался перешагнуть порог, к нему подошла Митькова мать. Сунула ему под мышку что-то мягкое и теплое, завернутое в полотняный рушничок, поспешно перекрестила дрожащей рукой и проговорила сквозь слезы:

— Помогай вам бог! Присмотрите за Митьком… Он ведь у нас последний…

Что мог сказать на это Артем? Нагнулся, молча поцеловал старушку и бросился вслед за товарищами…

Залегли они в размытом рву за лесной опушкой. Прижались друг к другу, изготовили оружие — две винтовки и три пистолета. Сосредоточенные, напряженные лица, расширенные зрачки. Даже у Ксендза, всегда невозмутимого, уши стали похожими на лепестки отцветающего пиона.

Вот до них донеслось урчание мотора, — значит, машина выбралась из балки. Остановится на хуторе или проедет дальше? Замирают, немеют в недобром предчувствии сердца. И вдруг… мотор замолк. Донеслись выкрики, топот, лязг. Значит, каратели появились на хуторе совсем не случайно, значит… они узнали о месте сбора штабной группы?

Долго, ужасно долго тянется время для шестерых в лесном овражке. Что там на хуторе?

И вдруг все вздрогнули — до слуха донеслась автоматная очередь… Вторая… Третья. А потом в ясном небе над верхушками деревьев взвились клубы темного дыма…

III

Скрипел на зубах песок. И жаркое пламя клокотало в груди. И едкий пот неудержимо заливал глаза. И садняще щемило натертое до крови тело. Но они шли и шли. В надвинутых до бровей картузах, во взмокших на спинах ватниках и пиджаках, в стоптанных на бездорожье сапогах.

А в невероятно высоком, по-весеннему голубом небе радужно лучилось солнце. И под его золотистым дождем словно просыпался, оживал после глубокого сна лес. Румянилась, пронималась ароматной живицей кора на соснах, набухали и трескались под напором молодых соков клейкие березовые почки, тянулась ввысь, развертывала свой стрельчатый лист нежно-зеленая трава. Тихо и привольно.

Лесную тишину нарушали лишь непоседы-птицы, с тревожным щебетом свивавшие гнезда. Да еще настороженные, размеренные шаги шестерых путников по шуршащим прошлогодним листьям. Хмурые, молчаливые, мешковатые, эти шестеро казались лишними и совсем ненужными среди праздничного буйства красок, ароматов, птичьих песен. Ни один из них даже взглядом не приласкал синеокий подснежник, учтиво кланявшийся с обочины просеки. Пятый или шестой час шли они без передышки. И никто за все это время не произнес ни единого слова. С тех пор как прозвучали выстрелы на Стасюковом хуторе, слова для них стали ненужными.

Что произошло там, на усадьбе Стасюков, понимал каждый, хотя после отъезда карателей туда ходили только Артем и Заграва. Митько, правда, тоже порывался, но Клава не пустила. Взяла за руку, поглядела в глаза, как глядела когда-то своему Михасю, и не пустила. Зачем ему видеть, что содеяли на родном его подворье фашистские душегубы? Помочь горю все равно не поможешь, так пусть в памяти останется не черное пепелище, а приветливый, всегда уютный и гостеприимный родительский дом среди старых кряжистых яблонь.

А Заграва и Артем ходили. Что они там видели, неизвестно, но вернулись мрачнее осенней ночи. Взвалили на плечи куцые свои пожитки и молча пустились в путь. За ними последовали и другие, даже не спросив, куда ведет их комиссар.

Шли на восток. Кое-где лесной массив пересекали просеки. Преодолевали их перебежками. Когда же тропинка вдруг терялась в чаще или круто сворачивала в сторону, Митько, который с детства исходил с отцом эти места, вел партизан напрямки. Прикрывая лицо руками, шестеро упорно продирались сквозь колючий кустарник.

К вечеру вышли на опушку, вдоль которой катился широкий шлях. За ним расстилались не тронутые плугом поля. А далеко-далеко на горизонте, за неведомым селом, снова виднелся лес, над которым кучились тяжелые сизые тучи.

— Бородянский шлях… Дальше идти опасно, — вытирая рукавом пот с лица, хрипло промолвил Митько.

— Да, полем идти опасно, — согласился комиссар. — Придется ждать сумерек.

Нашли укромное место в кустах терна и шиповника, сняли с плеч узлы, расселись полукругом. И только тогда почувствовали, как устали. А впереди еще дороги и дороги…

Варивон первым делом стал шарить по карманам в поисках курева, Ксендз принялся переобуваться, а Василь, расстегнув ворот сорочки, сладко растянулся на траве, раскинув руки.

— Не дури! Еще простудишься, — накинулась на него Клава.

— Хе-хе, простуда, как и девчата, ко мне никогда не привязывается.