Справедливый приговор. Дела убийц, злодеев и праведников самого знаменитого адвоката России

По всем этим обстоятельствам Мельницкий дал очень сбивчивые и неясные показания. По его словам, деньги он взял из банка потому, что в этот день он поздно явился в Государственный банк и не мог уже получить перевода, а счетчика он отпустил потому, что не знал правила о том, что счетчик должен сопровождать казначея при получении денег.

Кроме Мельницкого, к следствию был привлечен и счетчик Литвинов. Он обвинялся в том, что, зная о своей обязанности сопровождать казначея при получении денег, на этот раз обязанности своей не исполнил.

Дело по обвинению Мельницкого и Литвинова слушалось в Московской судебной палате с участием присяжных заседателей 4–8 ноября 1882 г.

Председательствовал член палаты Терновский при членах палаты Воеводском и Орловском.

Обвинял прокурор палаты Гончаров.

Поверенными со стороны воспитательного дома были присяжные поверенные Плевако и Шмаков; со стороны учреждений Императрицы Марии: юрисконсульт — тайный советник Колесов.

Защищали присяжный поверенный Курилов (Мельницкого) и отставной поручик Миллер (Литвинова).

Вердиктом присяжных заседателей Мельницкий в приписываемом ему преступлении был признан виновным и приговором палаты присужден к лишению всех особенных прав и к ссылке на житье в Томскую губернию.

Литвинов признан невиновным.

Обнаруженные впоследствии факты подтвердили правильность вердикта присяжных: уже после осуждения Мельницкого присвоенные им деньги были найдены у его детей и других близких родственников.

Речь в защиту интересов гражданского истца — московского воспитательного дома

Здесь выяснилась внешняя, строгая церковная дисциплина Мельницкого: он постится, почитает праздники, соблюдает обычаи.

Но та вера, которая мощно влияет на нравственное настроение человека, — есть вера не внешняя, а внутренняя.

Обрядность царила в эпоху рождения Богочеловека в иудействе, но когда же более низко, чем в то время, падало нравственно еврейство?! Недаром к нему обращен упрек, сравнивающий его с роскошным гробом, вмещающим в себе издающий зловоние, разлагающийся труп…

Внешне верующий — не лицемер: он верит в существование Того, Кому молится, но духа его не разумеет.

Так, внешней верой можно объяснить почти комические явления жизни: похитители чужого, говорят, раз в году, под один из больших праздников, служат молебны, призывая помощь небесную на свои дела; так, балерины и певицы нередко, выступая перед публикой в сладострастном па или с шутливо-фривольной песенкой, набожно крестятся перед выходом на подмостки…

Полное невежество первых, простота и наивность последних, есть результат их внешней веры.

Мельницкий плакал у прокурора…

Говорят, что это доказательство его невинности.

Но это не так.

Заявляя о потере, он знал, что ему не вдруг поверят и начнут дело; что, во всяком случае, обнаружится, что он 25 000 взял для пополнения прежних грехов; что карьера его в этот день убита, что жизнь кончена.

Волнение, охватившее человека в такую минуту, могло вызвать слезы. Плачут даже убийцы, когда им приходится нести повинную и навсегда разрывать с прошлым…

Прокурорский надзор ошибочно привлекал других лиц. Были аресты.

Конечно, желательно, чтобы рядом с рвением в пресле-1 довании росло во властях и уважение к свободе и личности граждан; но ошибки власти, самое большее, ведут к ответственности ее за свои промахи, и отсюда нельзя вывести логического заключения, что за это следует оставить без удовлетворения законные интересы потерпевших от преступления…

Мельницкий присвоил чужое.

Закон и совесть не с одинаковой строгостью карают разные виды похищения. Давно похищение средств, принадлежащих христианским храмам, карается строже, — как святотатство.

Не к числу ли святотатств следует отнести и подобный поступок.

Храмы молитв и песнопений — не все, что нужно для веры. Вера любви и братства требует иных алтарей. Воспитательные дома, где мы призреваем отверженных без вины, приюты, где мы даем средства осиротелым детям павших воинов — разве это не храмы деятельной любви к ближнему?..

Но рядом с нищетой, на меже между ней и богатством, стоят миллионы людей, не нищих, но живущих заработком дня, пока сильна рука, пока видит глаз, пока мыслит мозг. Болезнь случайная, безработица, арест и т. п., — и труженик — кандидат в нищету.

Борясь против этого, люди додумались до самопомощи, до ссудных касс, потребительных обществ. Это — не храмы богатства…

Мельницкому вверены были интересы и тех, и других учреждений. Он безжалостно растоптал их, все принеся в жертву своему эгоизму.

За этот-то интерес, за эти-то храмы деятельного христианского общения людей я предстательствую.

Может быть, я и все мы, его обвиняющие, заблуждаемся; может быть, факты так злополучно собрались на несчастном…

Тогда я желаю вам (оратор обращается к защите) всякого успеха и всяческой силы, желаю полного торжества невинности!

Но трудно вам будет сдвинуть с места тот вопросительный знак, который стоит над вашим клиентом, над его нравственной ценностью, над его человеческим достоинством!..

Вторая речь по тому же делу: возражение защите

Я отниму у вас 10 минут, но зато можете успокоиться: моим словом закончится сезон обвинительных речей.

Я дорожу вашим доверием к моему слову, а потому буду защищать себя против подрывающих его общих взглядов защитника.

Ко мне не относится упрек в том, что я речь вел не против Мельницкого, обвиняя кого-то другого, а не его.

Я обвинял того Мельницкого, который 3 ноября получил наши деньги, но не донес их; того Мельницкого, который говорит, что он деньги потерял, но против которого зловеще собрались факты и могущественно управомочивают к обвинительному заключению.

Я обвиняю того Мельницкого, которому вчера пожелал, в лице его защитника, успеха в борьбе, если это — факты несчастия, а не свидетели его преступления.

Мне поставили в упрек то противоречие, которое я допускаю или намеренно обхожу. Если Мельницкий присвоил 300 тыс., прикрываясь несчастьем, потерей, то почему он оставил в воспитательном доме улики в других своих поступках и, таким образом, делал бесцельным свое усилие замаскировать свое последнее преступление?

Отвечаю: в план Мельницкого не входило бить на верное оправдание. Совершенное правонарушение по приюту и ссудо-сберегательной кассе уже висело над ним. Средств прикрыть их не было. Только суммы воспитательного дома давали ресурсы к этому. Надо было дожидаться дня, когда они пройдут через его руки.

Но взять только то, что нужно на пополнение касс, значит, снять с себя одну и надеть другую петлю. Все равно, растрата обнаружится, и он погибнет. Так уж ответить, но и себя не забыть: семь бед, один ответ!

Но зачем же тогда пополнение?..

Без пополнения растрата была бы очевидней, а с пополнением — потеря выигрывает в достоверности, и рассчитанное необнаружение старых грехов давало надежду на успех плана…

Меня упрекают, что я обвиняю Мельницкого без улик, а на основании подбора фактов, предшествовавших преступлению. Такие факты, говорит защитник, из любой сотни лиц приведут 50 на скамью подсудимых.

Да, приведут, если в одно и то же время будут налицо 50 преступлений, требующих для объяснения своего бытия 50 злых воль.

Какие бы улики сейчас ни были на каждом из граждан данного города, их не тронут.

Но если сейчас в десяти местах города одновременно вспыхнут десять пожаров, несомненно преступного свойства, — десять преступников среди нас предполагаются, и сомнительные факты из жизни десяти лиц, житейской логикой связанные с данными пожарами, обратятся в неотразимые улики…

Я изучал жизнь Мельницкого 3 ноября и в дни предшествующие. Я прошел мимо трех фактов, которые не имеют генетической связи с поступком. Но в растратах по приюту и кассе, в ожидании внезапной ревизии, в поступках Мельницкого 3 ноября, в их несходстве с поступками, сопровождавшими прежние получки крупных сумм, в их необходимости для задуманного присвоения денег — я увидел объяснение вопроса.

Приходя к этому выводу, я руководился той аксиомой здравого смысла, которая ищет позднейшему факту причину в предшествовавших событиях; той аксиомой, которая заставляет применять к фактам человеческой жизни то же изречение, которое философ высказывает о движениях физического мира: «Вся наша жизнь насквозь — сплошная причинность».

Несколько слов, сказанных древним мыслителем Цицероном, в его, кажется, «De natura deorum», навели когда-то Гуттенберга на идею книгопечатания. Не наведут ли эти слова и вас на веру в мой способ доказательства?

Доказывая, что мир управляется божественной силой, Цицерон говорит: «Если бы взять и нарезать из дерева громадное количество букв и затем кидать их кучами на пол, — буквы падали бы в беспорядке и ничего бы собою не выражали. Но если бы вы пришли и увидали их сложенными в такой порядок, что они составляли бы целую речь, образцовое произведение ораторского искусства, — вы бы ни за что не допустили тут случая, а искали бы Творца этой речи и крепко бы были убеждены в Его существовании».

Воспользуйтесь этой мыслью в данном случае.

Если вы видите, что отдельные, от общего порядка отступающие поступки Мельницкого 3 ноября слагаются в такую стройную систему действий, при предположении, что исчезновение денег есть преступление; если вы видите, что случайности составляют части целого плана, — тогда невольно в том, от кого зависят эти случайности, разум подсказывает видеть и виновника плана!..

Мне поставили в упрек, что я коснулся и той, дорогой для подсудимого черты его личности, которую назвал «внешним христианством».

Но я счел себя вправе это сделать.

Мне надо было доказать, что внешнее, обрядовое исполнение веры не противоречит дурно настроенному духу, что дух возвышается от усвоения внутренних требований веры.

Я счел себя вправе на это, так как для меня христианство — не система привилегированной метафизики, а нечто более святое, и в этой области я могу распознаться…

Теперь несколько слов о Литвинове: о нём вчера я не упоминал вам.

К нему также предъявлен иск. От обвинения его отказалась прокуратура. Я не хочу оставить в долгу перед ним то учреждение, которое его привлекло.

Позвольте же сказать несколько слов не против него, а за него…

Здесь указали на замечательное совпадение в его жизни: 8 ноября, в его именины, прошлым годом его арестовали, — 8 ноября вы и судите его.

По стародавнему обычаю, в именины дарят хлебом-солью. Прошлым годом Воспитательный дом поднес ему хлеб-соль в виде первого блина: комом засел он в горле обвиняемого.

Но старый солдат стоит на своем и ждет подарка, и сегодняшний день в антрактах он не раз обращался ко мне с вопросом: скоро ли его отпустят домой?..

Это не от меня зависит, и я не могу ему дарить того, чего не имею; но зато, вместо того пятиалтынного, каким когда-то наградил другого счетчика Мельницкий, я подарю ему небывалую сумму: я дарю ему те 307 000 руб., которые мы с него ищем…

Но журавль в небе не то, что синица в руках: старому служаке этого мало…

И вот я попрошу вас за него, — небольшой, но серьезной картинкой заканчивая мое слово.

К Иерусалимскому храму, вскоре после завершения земной жизни Христа, подходили верховные проповедники его учения.

У дверей они встретили хромого нищего…

Может быть, это был старый римский легионарий, потерявший здоровье, борясь за независимость тех немногих уголков земли, куда укрылась свобода человечества от всепоглощающей завоевательной политики цезаризма…

Он увидел проходящих и попросил — «на чаек», как сказал бы Шекспир, но нам, маленьким людям, анахронизм воспрещается и мы скажем: «на хлеб и воду».

Сильные духом, были бедны деньгами учители любви.

— Сребра и злата мы не имеем, но что имеем, то даем: встань и ходи, — сказали они…

Прошли века.

Сегодня эта картинка насильно напрашивается на мой язык, наталкивая на уподобление…

В храме правосудия идет служба. Вы — верховные служители в нем: в руках ваших и жизнь, и смерть.

В храм приведен Литвинов, старый ветеран, Николаевский солдат, защитник Севастополя.

Как истый русский герой, он вернулся домой с регалиями на груди и нищенской сумой за спиною.

За честный труд принялся, но чужие ошибки привели его на скамью подсудимых.

Он обращается к вам с просьбою…

Скажите и вы ему в ответ те же слова, какие были сказаны в ответ на просьбу библейского хромца: «Сребра и злата нет в нашей власти, но что имеем, то даем — встань и уходи отсюда!..»

Дело Маруева, обвиняемого в подлоге

20 января 1868 г. уголовное отделение Московского Окружного Суда с участием присяжных заседателей слушало дело дворянина Александра Маруева, обвинявшегося в подложном составлении повесток от имени конкурсного управления по делам Немцова и в подложном написании бланков на векселях, принадлежащих мещанину Храмкову.

Существенные обстоятельства дела в том освещении, какое придается им обвинительным актом, сводятся к следующему.

Лебедянская купчиха Глафира Неронова обратилась в конкурсное управление над имуществом умершего Немцова с просьбой удовлетворить ее долговые требования в размере 12 450 руб.

Председателем конкурса в то время был мещанин Храмков.

Письмоводитель конкурса, Александр Маруев, заявил Нероновой, что деньги у председателя имеются и что их можно получить, если Неронова уплатит ему, Маруеву, 500 руб.

Под влиянием этого требования тогда же Маруеву были даны, по просьбе Нероновой, Расторгуевым 75 руб., Ивановым 100 руб., да сверх того Маруев в квартире своей, при Иванове, принудил ее написать на его имя сохранную расписку в 350 руб. и показал Иванову журнал на выдачу Нероновой денег. Тут же Иванов получил от Маруева повестку, которой вызывали Неронову к председателю конкурса за получением денег.

Когда в назначенный день Неронова и Иванов явились в конкурс, то председатель Храмков вырвал из рук ее повестку и объявил, что это ошибка и что денег в конкурсе нет.

Почти то же самое повторилось с тайным советником Рюминым. Маруев принес ему повестки, которыми его приглашали в конкурс за получением денег, но когда Рюмин пришел к Храмкову, то председатель конкурса заявил, чтобы повесток к нему не посылать, денег в конкурсе нет, и кто писал повестки, ему неизвестно.

Привлеченный к формальному допросу Храмков дал такие показания:

1) все деньги, поступившие в конкурс, истрачены на содержание самого конкурса; 2) журнала на выдачу денег купчихе Нероновой никогда не составлялось; 3) Неронова, действительно, приходила в конкурс 28 мая с неизвестным человеком, но повестки у нее он не видел и не брал, а просто сообщил, что никаких денег в конкурсе не имеется; 4) что касается до прошения Рюмина, то заключения конкурса о выдаче ему денег и процентов ни разу не было.

Об остальных обстоятельствах дела Храмков рекомендовал узнать у Маруева.

Привлеченный к допросу Маруев показал судебному следователю, что две повестки на имя Рюмина, находящиеся при деле, писаны им; подпись же председателя Храмкова на обеих повестках сделана не его рукою, и кем она сделана, он не знает; повесток ни Рюмину, ни Нероновой он лично не носил, 23 и 24 июля 1864 г. Рюмина ни в конторе, ни дома у него не было и приходо-расходной книги ему не показывал.

Повестки Иванову он также никакой не давал, денег от Расторгуева 75 руб., от Иванова 100 руб. и от Нероновой сохранной расписки на 350 руб. не брал.

Представленный Храмковым клочок бумажки, на котором на одной стороне написано: Московский мещанин Николай Андреев Храмков и на другой — председатель Храмков, им не писан, и он не помнит, хвалился ли он Храмкову, что может подписать под его руку.

Свидетель Рюмин показал, что повестки от конкурса ему несомненно были присланы, но кем они были доставлены, он твердо не помнит. Приходо-расходную книгу конкурса приносил к нему сам Маруев, сам предложил ему устроить выдачу денег и просил за это благодарности.

Кроме только что изложенного, Маруев обвинялся еще в том, что подделал руку Храмкова на 4 векселях и предъявил их ко взысканию.