Пушкин путешествует. От Москвы до Эрзерума

В Турции своей наиглавнейшей задачей Врангель считал сохранить боеспособность армии. Поначалу это удавалось за счет денежных вливаний Франции. Но вскоре финансовые ручьи стали стремительно «мелеть» – и союзница Франция, равно как и Великобритания, вовсе не желала иметь столь грозную военную силу русских на Босфоре. Белым офицерам и казакам турецкие эмиссары предлагали статус гражданских беженцев и без стеснения советовали искать работу в других странах.

Из воспоминаний барона Врангеля:

«Готовился эпилог русской трагедии. Над предпоследним актом ее готов был опуститься занавес истории».

Главнокомандующий всеми силами боролся за свои поредевшие полки и сотни. В начале двадцатых ему предстояло провести еще одну полномасштабную эвакуацию боевых частей, вернее того, что от них осталось, – из мусульманской Турции в славянские государства: Болгарию и Сербию. Сам Петр Николаевич обосновался со своим семейством (к тому времени родился еще один сын, Алексей) в сербском городке Сремские Карловцы.

Там же появилось на свет и еще одно «детище» генерала – Русский общевоинский союз (РОВС). И последняя надежда главнокомандующего Русской армии. Сколько мог Врангель поддерживал офицеров и их семьи материально, из опустевшей войсковой казны.

В ноябре 1921 – го, как сказано в послужном списке генерал-лейтенанта Врангеля, «согласно просьбе командира и всех чинов 1-го Армейского корпуса принял для ношения на груди Галлиполийский знак». Последнюю свою награду.

Осенью 1926-го Врангель переехал в Бельгию, его семейство перебралось туда раньше. Брюссель стал тем местом, где вновь перекрестились пути Петра Врангеля и Николая Пушкина. Доподлинно неизвестно, встречались ли они в те годы, но вероятность того велика.

Ведь Николай Александрович вместе с женой, дочерью Натальей и сыном Александром к тому времени уже обосновались в Брюсселе.

«После долгих скитаний я переехал в Брюссель, – сообщал внук поэта в Париж известному собирателю пушкинских реликвий Александру Федоровичу Отто-Онегину, – и встретил здесь в литературных кругах самый радушный и сердечный прием многочисленных почитателей гения Александра Сергеевича».

… В бельгийской столице Врангель задумал создать мощную агентурную организацию, которая вела бы разведку против СССР и притом была бы надежно защищена от агентов ОГПУ. Где достать нужные средства – этот вопрос не давал главнокомандующему покоя. Еще одна причина для беспокойства – выход в свет «Очерков русской смуты» генерала Деникина, его давнего оппонента.

«Дуэль» двух генералов продолжилась теперь уже на литературном фронте – Врангель тоже прибег к жанру мемуаров. Его «Записки» начаты были еще в Константинополе, теперь же требовалась их срочная публикация. Но эмигрантские издательства по каким-то причинам отказывались их печатать, и Врангель принял решение передать их А. А. фон Лампе для издания в летописи «Белое дело». Для окончательной редактуры из Берлина в Брюссель в феврале 1928-го и был вызван фон Лампе. Но счет жизни барона пошел уже на недели… В марте начался вроде бы обычный грипп, а в апреле врачи констатировали летальный исход.

До сих пор одной из причин внезапной кончины полного сил боевого генерала называют «участливое» вмешательство ОГПУ, – Врангель был отравлен одним из его агентов.

Перед смертью Петр Николаевич успел отдать последние распоряжения, просил сжечь рукопись его «Записок» тотчас после их публикации.

«Боже, спаси Армию!» – такими, по свидетельству очевидцев, были его последние слова.

Генерала похоронили в Брюсселе, на кладбище в Юккль-Кальвет. Через год с небольшим прах его перенесли в Белград и погребли в русской церкви Святой Троицы. На артиллерийском лафете почивший генерал «принимал» свой последний парад: в скорбном карауле застыли верные ему солдаты и офицеры Белой гвардии.

Мятежный «черный барон», что так неистово любил и защищал Россию, нашел свое вечное успокоение вдали от нее…

Николай Александрович Пушкин скончался в Брюсселе. Еще одно мистическое сближение их судеб!

Последнему внуку поэта суждено было пережить своего боевого командира и брата по африканской крови более чем на тридцать лет. Почти на целую эпоху.

Пушкинский дом в Брюсселе

Не знаменательно ли, что одна из площадей столицы Бельгийского королевства, настоящего перекрестка Европы и центра ее политической жизни, носит имя Пушкина?! Воздвигнут на ней и полный экспрессии памятник русскому гению, работы скульптора Георгия Франгуляна: вдохновенное лицо поэта устремлено к небу, а пелерина плаща уподоблена крыльям. И не только бронзовый памятник составляет предмет гордости брюссельцев, но и сам живой Александр Пушкин, тезка и прямой наследник поэта!

Александр Александрович Пушкин с женой Марией. Брюссель. 1996 г. Фотография

Носитель, и, к величайшему сожалению, последний, родовой фамилии по прямой линии, не прерывавшейся со времен легендарного Григория Пушки.

Брюссель для Александра Александровича Пушкина – родной город. Ведь в нем жили его дедушка Николай Александрович, тетушка Наталья, отец Александр Николаевич, мать. Да и сам он всю свою жизнь, вот уже семьдесят лет, живет в Брюсселе. Вместе с любимой супругой Марией. Машей Пушкиной, урожденной Дурново. И тоже прямой наследницей поэта.

Вполне зримые связи соединили сельцо Михайловское Псковской губернии и столицу Бельгийского королевства: в брюссельском доме потомка поэта долгие годы хранилась частица одной из сосен, воспетых поэтом.

… В июле 1895 года над Псковской губернией пронесся мощный ураган: с корнем вырывал он и валил вековые деревья. Последняя из трех знаменитых сосен не избежала общей печальной участи. Тогдашний владелец Михайловского Григорий Пушкин, младший сын поэта, распорядился из поверженного бурей великана изготовить несколько пресс-папье: к сосновым брусочкам крепились серебряные пластинки с гравированными строками:

На границеВладений дедовских, на месте том,Где в гору подымается дорога,Изрытая дождями, три сосныСтоят – одна поодаль, две другиеДруг к дружке близко…

Одну из тех памятных вещиц Григорий Пушкин подарил старшему брату Александру, а тот в свою очередь сыну Николаю. Покидая революционную Россию, ее как самую дорогую реликвию взял с собой Николай Пушкин, внук поэта.

…Но пусть мой внукУслышит ваш приветный шум, когда,С приятельской беседы возвращаясь,Веселых и приятных мыслей полон,Пройдет он мимо вас во мраке ночиИ обо мне вспомянет.

Сбылось ли по пушкинскому слову? Да. Память и любовь к великому своему деду Николай Александрович пронес «во мраке ночи», сквозь горькие годы изгнания, войн и переворотов. С внуком поэта фамильная реликвия «странствовала» по миру: Турция, Сербия, Бельгия…

Из долгой «эмиграции» она вновь вернулась в Россию, по заветному и такому знакомому адресу: Петербург, набережная Мойки, 12. Ее привез из Брюсселя и передал в дар пушкинскому музею сам Александр Пушкин, праправнук поэта.

Брюссель, столица Бельгийского королевства. Фотография

Александр Пушкин изучает фамильное древо. 2008 г.

Фотография автора

1937 год. Столетие со дня смерти Пушкина стало объединяющим для всех русских эмигрантов: память поэта почтили от Парижа, центра юбилейных торжеств, до японского Кобе. Прошли памятные дни и в Брюсселе. В том знаменательном году Николай Александрович, член Бельгийского пушкинского комитета, выступал перед поклонниками поэта с докладом «Род Пушкиных». Долго не смолкали аплодисменты в зале на улице Конкорд после той блистательной речи.

Неудивительно ли, что и сам Александр Сергеевич оставил запись об одном собрании, также проведенном в Брюсселе эмигрантами? На страницах дневника он приводит статью из «Франкфуртского журнала». Помечает: «Дело идет о празднике, данном в Брюсселе польскими эмигрантами, и о речах, произнесенных Лелевелем, Пулавским… Праздник был дан в годовщину 14 декабря». А вот строки из статьи, переписанные поэтом и, видимо, немало его позабавившие: «Что же до мнения Пушкина по поводу польского восстания, то оно выражено в его стихотворении “Клеветникам России”, которое он напечатал в свое время. Так как, однако, названный Лелевель, кажется, интересуется судьбой этого поэта, якобы “сосланного в отдаленные края Империи”, то присущее нам человеколюбие заставляет нас осведомить его о пребывании Пушкина в Петербурге и отметить, что он пользуется милостью и благоволением Государя» (франц.).

Пушкинской годовщине посвящалось и торжественное заседание Русского историко-генеалогического общества в Брюсселе. Со словом о поэте обратились к историкам Николай Пушкин и бывший начальник штаба барона Врангеля, его личный секретарь Николай Котляревский. Вновь звонкие имена Пушкина и Врангеля прозвучали рядом!

К генеалогическим разысканиям внук поэта тяготел давно. Весьма характерные строки его послания, отправленного А.Ф. Отто-Онегину задолго до юбилейных торжеств: «Стремясь сохранить для детей и дальнейшего потомства имя и традиции, которыми они вправе гордиться, я занят восстановлением своего семейного архива. Для этой цели мне очень хотелось бы просить Вас не отказать сообщить мне генеалогию Пушкиных от Радши до Александра Сергеевича…»

Внимали вдохновенному слову Николая Пушкина в год скорбного юбилея и русские парижане. В память о тех торжествах остался портрет поэта с дарственной надписью художника, сына прославленного ювелира, на обороте: «Николаю Александровичу Пушкину в память юбилея его великого предка от Евгения Карловича Фаберже. Париж. 1937 год».

И еще фотография, на которой сын Николая Александровича, Александр Пушкин, запечатлен вместе со страстным пушкинистом, танцовщиком и балетмейстером Сержем Лифарем, в окружении красавиц-балерин парижской Гранд-опера.

Ранее, в 1933-м, в Брюсселе произошло событие, репортаж о коем поместила на своих страницах популярная в эмигрантских кругах «Иллюстрированная Россия». Ведь венчалась Наталия Николаевна Пушкина (полная тезка красавицы Натали, своей прабабушки, и в день ее рождения!) с бароном Александром Гревеницем.

«Венчание молодой пары совершал преосвященный Александр, архиепископ Брюссельский, в русской церкви на рю де Шевалье, – сообщал корреспондент. – На свадьбе присутствовало много народа, так как молодых хорошо знали и в русском, и в бельгийском обществе, где у них было немало друзей».

Спустя семь лет после свадьбы Наталии Пушкиной женился и ее младший брат Александр.

Николаю Александровичу посчастливилось дождаться внуков, уже прирожденных бельгийцев, – «младой ветви» тысячелетнего фамильного древа. Живя долгие годы в эмиграции, он не потерял духовной связи с Россией. И был несказанно рад, когда на Всемирной выставке, что проходила в Брюсселе в 1958-м, встретил соотечественников, российских журналистов. Тогда в книге отзывов Советского павильона Николай Александрович оставил по-пушкински краткую, но такую пронзительную запись: «Горячо люблю свою далекую Родину, никогда ее не забуду».

Александр Пушкин (справа) и Сергей Некрасов, директор Всероссийского музея А. С. Пушкина, на праздновании 200-летия Лицея.

Царское Село. 2011 г. Фотография автора

Любовь к России словно по наследству перешла к его внуку Александру. «Брюссельскому» Пушкину.

Шотландия

В стране Бернса, и Вальтера Скотта

Быть может (лестная надежда!),Укажет будущий невеждаНа мой прославленный портретИ молвит: то-то был поэт!А.С. Пушкин

«Как в зеркале»

Странно было бы искать следы поэта в Шотландии, стране, где Александру Сергеевичу не суждено было побывать.

И все же они есть. Земные, зримые следы. В Шотландии живут прямые наследники поэта – праправнучка Майра Элис Баттер, прапраправнучка Фиона Мерсидес Бернет оф Лиз и ее дети: Александр, нареченный в честь великого предка, Виктор и Элиза.

С древней страной связана, как ни удивительно, и история знаменитого портрета Пушкина кисти Ореста Кипренского. Самое известное прижизненное изображение поэта. Сколько написано о нем статей и научных монографий, сколько оставлено восторженных воспоминаний современниками поэта! Да и сам Пушкин посвятил художнику, запечатлевшему на полотне его живой и романтический облик, поэтическое послание:

Любимец моды легкокрылой,Хоть не британец, не француз,Ты вновь создал, волшебник милый,Меня, питомца чистых Муз, —И я смеюся над могилой,Ушед навек от смертных уз.

Любопытно, что пути живописца и будущего поэта пересеклись еще летом 1813 года в Царском Селе. Тогда Кипренский писал портрет «Несравненной Елизаветы», как он называл императрицу Елизавету Алексеевну, а лицеист Александр Пушкин только начинал пробовать свои силы на поэтическом поприще. И в одном из первых стихотворений юного поэта будут и такие строчки: «Вы просите у меня портрет, но написанный с натуры…»

А.С. Пушкин. 1827 г. Художник О. Кипренский

Вероятно, Пушкин мог видеться с Кипренским и позднее, все в том же Царском Селе, где художник часто бывал и работал. Во всяком случае, до отъезда живописца в Италию.

«Своего портрета у меня нет – да на кой черт иметь его», – несколько раздраженно отвечал Пушкин одному из друзей в мае 1823-го. И по некому стечению обстоятельств в том же году, в декабре, впервые им будет упомянуто имя живописца. В письме к Александру Тургеневу: «Вы помните Кипренского, который из поэтического Рима напечатал вам в “Сыне Отечества” поклон и свое почтение».

До встречи двух гениев оставалось чуть более трех лет.

… Кипренский хотел взять только что написанный им портрет поэта в заграничное турне, где мыслил достойно представить свое искусство в европейских столицах. Правда, задуманная художником грандиозная передвижная выставка не состоялась. Но и пушкинские строки, так уж случилось, не довелось прочесть художнику. Набросаны они были карандашом, и при жизни поэта не печатались. А значит, поэтическое послание не дошло до адресата. Жаль.

Себя как в зеркале я вижу,Но это зеркало мне льстит.Оно гласит, что не унижуПристрастья важных Аонид.Так Риму, Дрездену, ПарижуИзвестен впредь мой будет вид.

Хрестоматийные строки, хрестоматийный портрет. Но, пожалуй, никто из пушкинистов либо искусствоведов всерьез не задался простым вопросом: почему поэт, позируя художнику, решил вольно перебросить через плечо клетчатый (шотландский!) плед?

Ответ будто лежит на поверхности: символической этой деталью Пушкин словно указывал на поэтическое родство с Байроном, желал почтить память своего юношеского кумира, погибшего за свободу Греции.

Тайна пушкинского пледа

И все же ответ, если таковой существует, не так прост и очевиден. Но чтобы к нему приблизиться, мне пришлось совершить далекое путешествие – на Британские острова. (Хотя уже в самом послании Кипренскому можно найти эту слабую зацепку – «хоть не британец».) Волей случая я оказалась в небольшой шотландской деревушке, что приютилась на самом берегу океана, на западном побережье страны.

Киркколм, как она называется, может гордиться, на мой взгляд, двумя достопримечательностями: старинным маяком, что давным-давно построил в этих краях отец знаменитого Роберта Стивенсона, автора «Острова сокровищ», и тем, что ныне живет здесь мистер Джеймс Томсон, теолог, архивист, философ и знаток русской культуры.

В его дом я и была приглашена. Разговор как-то сам собой зашел о Пушкине. Мистер Томсон достал с одной из многочисленных полок своей домашней библиотеки старинный томик в кожаном переплете и с золоченым обрезом. На титульном листе сообщалось, что пушкинский сборник издан «в память столетней годовщины великаго русскаго поэта» и предназначен «для окончивших курс учения в начальных народных училищах города С.-Петербурга 30 мая 1899 г…».

Книгу Джеймс Томсон купил как-то в Эдинбурге, в букинистическом магазине. Как и почему оказалась она там и кто был ее прежним владельцем, мистер Томсон не знает. Бесспорно одно: томик пушкинских стихов как самое бесценное сокровище привез с собой в Шотландию безымянный русский эмигрант…

Забегая вперед, скажу – эту замечательную книгу я получила в подарок, и ей суждено было вновь совершить путешествие, но уже в Россию. Не случайно Пушкин любил латинское изречение: «Книги имеют свою судьбу».

В середину тома было вклеено факсимиле последнего письма поэта, написанного им 27 января 1837 года, всего за несколько часов до роковой дуэли, и рядом – гравированный портрет Пушкина с переброшенным через плечо клетчатым пледом. Я спросила, точно ли это шотландская накидка? И получила утвердительный ответ.

Поэтический Эдинбург. 2001 г. Фотография автора

Более того, Джеймс Томсон убежден, что Пушкин решил предстать на знаменитом портрете с накинутым на сюртук клетчатым пледом в честь «шотландского барда» Вальтера Скотта, столь высоко чтимого русским поэтом.

Ведь именно Вальтер Скотт, писатель с европейским именем, так много сделал для того, чтобы шотландцы после долгих лет угнетения вновь почувствовали себя нацией. Великий романист был одним из тех избранных, кто присутствовал при знаменательном событии 4 февраля 1818 года. Тогда в Эдинбургском замке была торжественно вскрыта сокровищница шотландских королей, более сотни лет пролежавшая в одном из тайников. Прежде считалось, что она разграблена англичанами. Вальтеру Скотту, к которому благоволил сам английский король, почитатель его таланта, была оказана высокая честь – открыть старинный сундук… И он первым увидел священные для шотландцев королевские регалии, символы свободы и независимости.

Вальтер Скотт ратовал и за возвращение национальных обычаев, шотландского одеяния, в том числе и клетчатого пледа, символа вольности и боевого духа шотландцев. Именно плед, а не шарф, как принято иногда считать, изображен на пушкинском портрете. Такой плед служил древним воинам и накидкой в непогоду, и одеялом в походах – в него можно было завернуться ночью на кратких бивуаках. Да и в делах сердечных боевая накидка играла не последнюю роль. Как тут не вспомнить озорных строк Роберта Бернса о храбром горце:

Бывало, как накинет плед,Так девкам ажно спасу нет!

Но у шотландских пледов имелось еще одно особое предназначение: по клетчатому рисунку на нем (цвету и размеру клеток, их чередованию на ткани) можно было судить о происхождении воина, о знатности его рода, и даже о месте рождения. Ткань становилась и гербом, и отличительным знаком семейного клана – в разноцветных клетках была закодирована важнейшая генетическая информация.

…Однажды в Глазго, в небольшом привокзальном ресторане, я увидела висевшую в зале необычную карту-схему, где приводилась расшифровка рисунка традиционной ткани, – своеобразный исторический атлас всех шотландских кланов. К сожалению, цвета и чередование клеток пледа на пушкинском портрете я помнила смутно, а на сделанной мной фотографии надписи на карте не читались…

Мистер Томсон обещал помочь – уточнить, что за плед выбрал для своего портрета Пушкин в 1827 году, вернее, какому родовому клану соответствует ткань.

Но исчерпывающего ответа получить пока не смог. Одни исследователи считают, что подобные пледы экспортировались во многие страны мира и Пушкин мог купить его в Петербурге либо в Москве. Другие же, в их числе и знаток шотландской символики мистер Брайн Вилтон, полагают, что пушкинский плед по своему рисунку и колориту необычен, и нужно провести более тонкую экспертизу – сравнить его с малоизвестными клановыми пледами.

По сути, шотландский клан – это и есть род, разветвленная большая семья, насчитывавшая до 50 тысяч человек, и вся страна представляла собой в прежние века сообщество родовых кланов. И для шотландцев в прошлом имя клана, его земли, его боевой клич и его плед (!) значили весьма много.

Вальтер Скотт, «последний менестрель» Шотландии, поэт ее кланов, писал некогда: «У каждого шотландца имеется родословная. Это есть его достояние, столь же неотъемлемое, как его гордость и его бедность».