Агент на передовой

— И лишать крокодилов плотного обеда? Ну нет. Мы же едем, чтобы сохранять живую природу.

Стеф, громко расхохотавшись, закрывает дверь.

За ланчем она всем демонстрирует своё обручальное кольцо, но делает это, в сущности, для меня, поскольку матери уже всё выболтала на кухне. Джуно признаётся, что они ждут, когда Стеф окончит университет, а с этим дело затягивается, так как она переключилась на медицину. Нам она об этом ничего не сообщала, но мы с Прю научились спокойно реагировать даже на такие судьбоносные откровения.

Оказывается, Джуно хотел официально попросить у меня её руки, но Стеф твёрдо заявляет, что её рука никому, кроме неё самой, не принадлежит. Он всё равно обращается ко мне через стол за согласием, на что я отвечаю: это ваше решение, и вы можете располагать временем по своему усмотрению. Он обещает так и сделать. Они хотят детей — шестерых, вставляет Стеф, — но это в будущем, а пока Джуно хотел бы познакомить нас со своими родителями. Они оба учителя в Мумбай и планируют посетить Англию на Рождество. Далее он интересуется моей профессией. Стеф толком не смогла объяснить, а родителям наверняка будет интересно. Это государственная или социальная служба? Стеф не могла сказать точно.

Подперев одной рукой подбородок, а другой держа за руку Джуно, дочь ждёт моего ответа. Я не ожидал, что она сохранит наш разговор на альпийском подъёмнике в тайне, и не считал себя вправе от неё этого требовать. Но, как выясняется, сохранила.

— Государственная, какая же ещё, — отвечаю я со смехом. — С иностранным уклоном. Я торговый представитель её величества в скромном дипломатическом статусе. Больше, пожалуй, мне нечего добавить.

— То есть торговый советник? — уточняет Джуно. — Я могу им сказать, что вы британский торговый советник?

— Разумеется, — заверяю я его. — Торговый советник, вернувшийся в родные пенаты и живущий на подножном корму.

Тут в разговор встревает Прю:

— Дорогой, не говори глупости. — И, обращаясь к гостю: — Нат всегда скромничает.

— Джуно, — это уже Стеф. — Он преданно служит короне, и служит классно. Да, папочка?

После их ухода мы с Прю делимся впечатлениями. Всё это немного похоже на сказку, но если завтра молодые разбегутся, наша Стеф, возможно, снова станет прежней. Мы принимаем душ и ложимся раньше обычного, потому что хотим ещё заняться любовью, а на рассвете у меня самолёт.

— И кого ты там припрятал в Праге? — ехидно спрашивает меня Прю на пороге спальни.

Я ей говорил, что лечу на конференцию в Прагу, а не в Карловы Вары прогуляться по лесу с Аркадием.

* * *

Если я до сих пор умалчивал о кое-какой информации, полученной во время бесконечного ожидания, то только потому, что поначалу не придал ей значения. В пятницу под вечер, когда наша Гавань уже готовилась к предстоящим выходным, отдел внутренних расследований, обычно пребывающий в летаргическом сне, поделился своими находками по трём северным районам Лондона из списка Сергея. Помимо бесполезных наблюдений, связанных с водными артериями, церквями, линиями электропередачи, объектами исторического значения и архитектурными памятниками, они указали в сноске, что «все три названных района» соединены между собой велосипедной дорожкой от Хокстона до Центрального Лондона. Для удобства они приложили крупномасштабную карту, где пометили эту дорожку розовым цветом. В данную минуту она как раз лежит передо мной.

Глава 11

Не много было написано — и, надеюсь, никогда не будет много — об агентах, которые все лучшие годы своей жизни шпионят на нас, получая взамен зарплату, премии и щедрую пенсию, после чего без лишнего шума, не засветившись и не став перебежчиками, мирно доживают в стране, которую они добросовестно предавали, или в другом столь же приятном мирке.

Вот таким человеком был Дятел, известный также как Аркадий, некогда глава резидентуры Московского центра в Триесте, мой бывший противник на бадминтонном корте и по совместительству британский агент. Его добровольному переходу на сторону либеральной демократии предшествовала бурная жизнь порядочного, в сущности, человека (лично моя точка зрения, отнюдь не общепринятая), с самого рождения раскрученного на карусели современной России.

Незаконнорождённый сын тбилисской проститутки еврейских кровей и грузинского православного священника, он был тайно воспитан в христианской вере. Но потом своими школьными успехами обратил на себя внимание идеологически правильных учителей, отрастил вторую голову и обратился в новую веру — марксизм-ленинизм.

В шестнадцать лет им заинтересовался КГБ, он прошёл подготовку тайного агента и был внедрён в среду христианских контрреволюционных элементов в Северной Осетии. Как бывший верующий (а может, и не бывший) он идеально подходил для поставленной задачи. Многие из тех, кого он выдал, были расстреляны.

За хорошую работу он получил низший офицерский чин госбезопасности и быстро завоевал репутацию исполнительного человека, думающего об «общей справедливости». Это не мешало ему посещать вечернюю школу, где преподавали высшую марксистскую диалектику, и изучать иностранные языки, что в результате позволило ему заняться разведдеятельностью за рубежом.

Он выполнял различные миссии, в том числе «с применением особых мер» — то есть ликвидировал кого надо. Пока он себя не запятнал окончательно, его отозвали в Москву и обучили более тонкому искусству фейковой дипломатии. В качестве полевого агента под дипломатическим прикрытием он послужил в резидентурах Брюсселя, Берлина и Чикаго, поучаствовал в разведоперациях и контрнаблюдении, работал с агентами, которых никогда в глаза не видел, загружал и очищал шпионские тайники, а заодно продолжал «нейтрализовывать» реальных или выдуманных врагов советского государства.

Правда, никакой патриотический запал не помешал ему по зрелом размышлении сделать переоценку пройденного пути — от матери-еврейки и не совсем искреннего отречения от христианской веры к безоговорочному принятию марксизма-ленинизма. Но после падения Берлинской стены его мечты о золотом веке либеральной демократии в русском стиле, народном капитализме и всеобщем процветании снова возродились из пепла.

И какую же теперь роль играет Аркадий в сильно затянувшемся возрождении родины-матери? Он остаётся её верным сторонником и защитником. Он охраняет её от саботажников и мародёров, как иностранных, так и местного разлива. Он отдаёт себе отчёт в изменчивости истории. За всё надо бороться. Что КГБ больше нет, это даже хорошо. Новая идейная шпионская служба защитит российский народ, а не только его вождей.

Окончательному разочарованию Аркадия способствует бывший товарищ по оружию Владимир Путин, который подавляет стремление Чечни к независимости и ссорится с его родной Грузией. Путин, в прошлом третьестепенный шпион, превратился в автократа, воспринимающего жизнь в понятиях конспирации. По мнению Аркадия, благодаря Путину и его банде закоренелых сталинистов Россия, вместо того чтобы идти к светлому будущему, скатывается назад в тёмное, зашоренное прошлое.

— Вы человек Лондона? — лает он мне в ухо по-английски.

Мы, два дипломата — формально консулы, — российский и британский, отдыхаем на ежегодной новогодней вечеринке в ведущем спортклубе Триеста, где за три месяца мы с ним пять раз сыграли в бадминтон. На дворе зима 2008 года. После августовских событий Москва приставила Грузии пистолет к виску. Оркестр с жаром играет хиты шестидесятых. Ни у какого соглядатая или скрытого микрофона шансов нет. Шофёр и телохранитель Аркадия, который всегда внимательно следил с балкона за нашей игрой на корте и даже сопровождал нас в раздевалку, сегодня кружится с новой подружкой на другой стороне танцпола.

Вроде бы я ему ответил: «Да, я человек Лондона», — но из-за шума-гама сам себя не услышал. Во время нашей третьей игры я спонтанно забросил ему удочку и с тех пор ждал этого момента. Оказывается, ждал не только я.

— Передайте Лондону, что он согласен.

Он? То есть тот, кем он должен стать.

— Работать он будет только с вами, — продолжает Аркадий на английском. — А ровно через четыре недели, в обычное время, с яростным напором, он сыграет с вами на корте одиночку. Официально пригласит вас по телефону. Передайте Лондону, что нужны две одинаковых ракетки с полой рукояткой. Чтобы в подходящий момент ими обменяться в раздевалке. Устройте это для него.

— А что он желает взамен? — спрашиваю я.

— Свободы для его граждан. Всех граждан. Он не материалист. Скорее идеалист.

Сомневаюсь, что когда-либо ещё вербовка агента проходила так гладко. Но после двух лет работы на нас в Триесте мы Аркадия потеряли — его отозвал Московский центр, он у них был номером два по Северной Европе. Он отказывался выходить на контакт, пока был в Москве. Когда его отправили в Белград на пост атташе по культуре, моё начальство не захотело, чтобы я засветился где-то рядом с ним, поэтому меня определили консулом по внешней торговле в Будапеште, откуда я им и руководил.

А в последние годы службы наши аналитики стали замечать в его отчётах признаки сначала преувеличений, затем и откровенных фальсификаций. Они это восприняли гораздо серьёзнее, чем я. Для меня это было всего лишь обычным свидетельством того, что агент стареет и устаёт, понемногу сдают нервы, но он не желает обрубать концы. И только после того, как хозяева Аркадия с обеих сторон — Московский центр с размахом, а мы куда скромнее — произнесли тосты в его честь и увешали медалями за бескорыстное служение как одним, так и другим идеалам, мы узнали из независимых источников, что по мере приближения конца обеих карьер он старательно закладывал основание для третьей: отрезал себе жирные куски от родного криминального пирога, да такие, каких ни его российские, ни британские работодатели не могли себе даже вообразить.

* * *

Автобус, везущий меня из Праги, ныряет в темноту. Чёрные холмы по обе стороны дороги вырастают на глазах на фоне вечернего неба. Высоты я не боюсь, а вот погружения недолюбливаю и сейчас спрашиваю себя, что я здесь делаю и как я себя уговорил отправиться в это безумное путешествие, на которое десять лет назад и сам бы добровольно не отважился, и сотруднику вдвое моложе такого не пожелал бы. В уже далёком прошлом, когда мы проходили тренировочные курсы для полевых агентов, вечером после долгого дня, попивая виски, мы обсуждали фактор страха: как взвешивать риски, чтобы его минимизировать. Только тогда вместо слова «страх» мы говорили «смелость».

В окна ударяет свет. Мы выехали на главную автостраду Карловых Вар, бывшего Карлсбада, любимого курорта русской номенклатуры со времён Петра Первого, который нынче превратился в её полноценный филиал. Сверкающие отели, купальни, казино и ювелирные магазины с глянцевыми витринами чинно проплывают мимо. А между ними течёт река с солидным пешеходным мостом. Двадцать лет назад, когда я приезжал сюда для встречи с чеченским агентом, проводившим здесь заслуженный отдых с любовницей, город ещё только избавлялся от тоскливой серости советского коммунизма. Самой большой гостиницей была «Москва», а настоящую роскошь могли предоставить только уединённые бывшие дома отдыха, где ещё не так давно важные партийные работники со своими нимфами уединялись подальше от пролетарских глаз.

21.10. Конечная остановка. Я неспешно выхожу из автобуса. Не дай бог иметь вид человека, не знающего, куда идти. Или медлящего с какой-то скрытой целью. Я — турист. Простой пешеход, проще не бывает. Я с интересом озираю окрестности, как полагается. Через плечо перекинута дорожная сумка, из которой торчит рукоять бадминтонной ракетки. Я такой среднеобеспеченный английский зевака глуповатого вида, вот только на шее у меня не висит путеводитель в пластиковом пакетике. Я с восхищением останавливаюсь перед афишей местного кинофестиваля. Может, купить билет? Другая возвещает о лечебных чудесах знаменитых купален. Но почему-то я не вижу афиши, которая бы сообщала, что этот городок — излюбленный водопой элиты российской организованной преступности.

Передо мной всё время притормаживает какая-то пара. Женщина за мной тащит объёмистый ковёр. Я прошёл по одной стороне улицы, и теперь пора по пешеходному мосту перейти на противоположную. Я изображаю иностранца, который никак не может решить, купить ли жене золотые часики от Картье, или платье от Диора, или бриллиантовое ожерелье, или мебельный гарнитур в имперском русском стиле за пятьдесят тысяч долларов.

и вот передо мной открывается сияющий «Гранд-Отель» с казино, бывшая гостиница «Москва». Подсвеченные флаги разных стран колышет вечерний бриз. Я не скрываю своего восхищения перед медными ступеньками, на которых выгравированы имена знаменитых гостей прошлого и настоящего. Здесь останавливался Гёте! И Стинг тоже! Пожалуй, мне пора ловить такси. Только успеваю об этом подумать, как машина останавливается в пяти метрах от меня.

Из неё выбирается немецкое семейство. Как и подобает, чемоданы из шотландки. Два новёхоньких детских велосипеда. Шофёр мне кивает. Я сажусь рядом и бросаю дорожную сумку на заднее сиденье. По-русски говорите? Недовольно морщится. Нет. По-английски? По-немецки? Улыбается, отрицательно качая головой. А я не говорю по-чешски. По петляющим неосвещённым дорогам мы поднимаемся по лесистым холмам, потом уходим круто под гору. Справа открывается озеро. На нас по встречной полосе мчится автомобиль с включёнными дальними фарами. Но мой водитель твёрдо держится своего курса, и нарушитель уступает ему дорогу.

— Россия, — шипит водитель по-русски, — богатая. А чехи нет. Да! — Тут он бьёт по тормозам и съезжает, как мне поначалу кажется, в карман. Но нас ослепляет перекрёстный свет прожекторов.

Водитель опускает стекло и что-то кричит. Подходит блондин двадцати с чем-то лет, на щеке у него шрам, похожий на морскую звезду. Он просовывает голову в окно, утыкается взглядом в мою сумку с логотипом British Airways, а затем в меня.

— Ваше имя, сэр? — спрашивает он на английском.

— Холлидей. Ник Холлидей.

— Ваша фирма?

— «Холлидей и компания».

— Цель вашего приезда в Карловы Вары?

— Поиграть с другом в бадминтон.

Он отдаёт водителю приказ по-чешски. Через двадцать метров мы обгоняем старуху в головном платке, толкающую тележку. Мы подъезжаем к подобию ранчо с мраморными ионическими колоннами, золотой ковровой дорожкой на крыльце и натянутыми перильцами из багряного шёлка. На нижней ступеньке стоят двое мужчин в костюмах. Я расплачиваюсь с шофёром, забираю свою дорожную сумку и под ничего не выражающими взглядами мужчин поднимаюсь по золотой ковровой дорожке в холл, где меня встречают запахи людского пота, солярки, табака и женских духов, так что русскому человеку сразу становится понятно: он дома.

Я стою под канделябром, пока сидящая за конторкой бесстрастная девушка в чёрном костюме изучает мой паспорт. Через стеклянную перегородку виден прокуренный бар с табличкой «Всё занято», там старик в казахской шляпе что-то проповедует благоговейно внимающей восточной пастве, состоящей исключительно из мужчин. Между тем девушка бросает взор куда-то мимо меня. За моей спиной стоит блондин со шрамом. Видимо, поднялся следом по золотой ковровой дорожке. Она передаёт ему мой паспорт, он сличает моё лицо с фотографией и со словами «Мистер Холлидей, пожалуйста, следуйте за мной» ведёт меня в просторный кабинет, украшенный фреской с обнажёнными девицами. А ещё здесь застеклённые двери с видом на озеро, три компьютера, за которыми никто не сидит, два туалетных столика с зеркалами, груда картонных коробок, перевязанных розовой бечёвкой, и два крепких парня в джинсах, теннисных туфлях и с золотыми цепями на груди.

— Это обычная формальность, мистер Холлидей, — говорит мне сопровождающий, пока парни приближаются. — У нас был печальный опыт. Вы уж извините.

У нас — это у Аркадия или у азербайджанской мафии? Если верить досье нашего Главного офиса, с которым я заранее ознакомился, именно она построила этот отель на денежки от работорговли. Примерно тридцать лет назад, согласно всё тому же досье, российские мафиози договорились между собой, что Карловы Вары слишком симпатичное место, чтобы здесь убивать друг друга. Лучше сохранить курорт как безопасную гавань для своих денег, семей и любовниц.

Парней заинтересовала моя дорожная сумка. Один протягивает к ней руки, другой стоит наготове. Инстинкт мне подсказывает, что они не чехи, а русские, возможно, бывшие спецназовцы. Если начнут улыбаться, держи ухо востро. Я отдаю сумку. В настольном зеркале блондин со шрамом выглядит моложе, чем я думал, и его крутизна, скорее всего, напускная. А вот этим двоим, потрошащим мою сумку, наигрывать не надо. Они проверили подкладку, вскрыли электрическую зубную щётку, обнюхали все рубашки, прощупали подошвы кроссовок. Потом взялись за ракетку, частично отодрали тканевую обмотку ручки, простучали, потрясли и даже сделали парочку замахов. Их этому учили или работают на инстинкте? Если что-то прячет, то именно здесь.

Они запихивают вещи обратно в сумку, и парень со шрамом приходит им на помощь, пытаясь уложить поаккуратнее. Пришло время меня обыскать. Я слегка приподнимаю руки — пока не сдаюсь, просто даю им понять: я готов. Что-то в моём жесте заставляет первого взглянуть на меня по-новому, он подходит более настороженно, а второй стоит чуть позади наготове. Руки, подмышки, ремень, грудь, разворачивает, прощупывает спину. Опустился на колени: паховая область, ляжки. Обращается по-русски к парню. Я, простой любитель бадминтона, делаю вид, что ничего не понимаю. Парень со шрамом переводит для меня:

— Они просят, чтобы вы сняли обувь.

Я развязываю шнурки и протягиваю им туфли. Каждый берёт по одной, сгибает пополам, залезает внутрь, возвращает. Я снова зашнуровываю.

— Они спрашивают, где ваш мобильный телефон:

— Оставил дома.

— Почему?

— Люблю путешествовать один, — шучу я. Парень переводит. Никто не улыбается.

— Они просят меня забрать ваши часы, ручку и бумажник, — говорит парень. — Я их вам верну перед вашим отъездом.

Я отдаю ему шариковую ручку и бумажник, потом расстёгиваю наручные часы. Мужчины усмехаются. Японская дешёвка, пять фунтов. Мужчины смотрят на меня оценивающим взглядом: может, чего-то недоглядели?

Парень с неожиданной властностью прикрикивает на них по-русски:

— Всё. Закончили.

Те пожимают плечами с усмешкой сомнения, но всё же исчезают за застеклёнными дверями, оставив нас вдвоём.

— Вы приехали поиграть в бадминтон с моим отцом, мистер Холлидей? — спрашивает парень.

— А кто ваш отец?

— Аркадий. Я Дмитрий.

— Рад с вами познакомиться, Дмитрий.

Мы обмениваемся рукопожатием. У него влажная рука, у меня, наверное, тоже. Я разговариваю с живым сыном Аркадия, который каких-то пять лет назад клялся и божился, что не собирается производить ребёнка на этот гнусный, насквозь прогнивший свет. Может, он Дмитрия усыновил? Или где-то прятал, дабы не подвергать опасности, пока шпионил на нас? Девушка в чёрном костюме за конторкой протягивает мне ключи от номера с болтающимся на цепочке медным носорогом. Но Дмитрий нарочито обращается к ней на английском:

— Мой гость вернётся позже.

Он снова выводит меня на золотую ковровую дорожку и предлагает сесть в поджидающий нас «мерседес».

— Отец просит, чтобы вы не светились, — обращается он ко мне.

За нами следует вторая машина, видны только передние фары. Я обещаю ему не светиться.

* * *

Мы едем среди холмов тридцать шесть минут, если верить часам на приборной доске. Дорога пошла круто вверх и запетляла. Спустя некоторое время Дмитрий начинает меня допрашивать:

— Сэр, вы знали моего отца несколько лет.

— Да, довольно долго.

— В это время он служил в органах?

Я добродушно смеюсь:

— Мне было известно только одно: что он дипломат и любит бадминтон.

— А вы? Кем были вы тогда?

— Тоже дипломатом. По торговой части.

— Вы встречались в Триесте?

— И в других местах. Там, где могли найти подходящий корт.

— Но последние пять лет вы с ним не играли?

— Нет, не играли.

— А теперь вы вместе занимаетесь бизнесом. Вы оба бизнесмены.

— Это строго конфиденциальная информация, Дмитрий, — предупреждаю я его, уже догадавшись, что имею дело с легендой, придуманной Аркадием для сына. И спрашиваю в свою очередь, чем занимается он.

— Скоро я отправлюсь в Стэнфордский университет в Калифорнии.

— И что будете там изучать?

— Морскую биологию. Я уже изучал этот предмет в Московском университете и в Безансоне.

— А раньше где учились?

— Отец хотел отправить меня в Итонский колледж, но ему не понравилась их система безопасности. Поэтому я ходил в швейцарскую гимназию, где с этим делом всё хорошо. Вы человек необычный, мистер Холлидей.

— Это почему?

— Мой отец вас очень уважает. Большая редкость. А ещё вы отлично говорите по-русски, но этого не показываете.

— Но вы же, Дмитрий, хотите попрактиковаться в английском! — отшучиваюсь я и почему-то вспоминаю Стеф в защитных очках, едущую рядом со мной на подъёмнике.