Хорошие знакомые

Тоска гложет отца. Тоска и безнадежность. Дело даже не в деньгах. Денег на две недели хватит, а больше чем на две их никогда и не было, да никто из нас не привык так далеко загадывать. Беда в том, что он совершенно не умеет отдыхать, никогда в жизни не брал отпуска и не знает, как жить без театра. Все в доме кажутся ему холодными и равнодушными, даже Феню нельзя напугать угрозой пожара. В уборной он читает монолог Дмитрия Самозванца: «Довольно, стыдно мне пред гордою полячкой унижаться…» Мама усматривает в этом некоторый намек — она полька по дедушке. Время тащится медленно, как на вокзале. Полдня проводить в уборной непорядочно по отношению к домочадцам, а на людях обнаруживать свои затаенные мечты он не хочет. Мелкие забавы, вроде выметания из-под дивана вековой пыли, не могут заполнить досуга. Наконец его осеняет блестящая идея: надо постричь пуделя! Предприятие это трудоемкое. Собачий парикмахер, единственный на всю Москву, живет во Всехсвятском, телефона у него нет. Все утро отец прихорашивается перед зеркалом и отправляется в путь.

Старичок с пушистыми седыми бачками и ярко-голубыми глазками появляется на другой день. Как человек дипломатичный, он не сразу приступает к делу, а долго похлопывает пса по широкой, как у цирковой лошади, спине и приговаривает:

— Хороший кобель, породистый кобель… Медали есть?

Отец до крайности польщен. В свое время Антипа подобрали на помойке.

Раздвигают обеденный стол, выталкивают его на середину комнаты под люстру. Антипа со связанными лапами кладут на бок, как овцу. Он закрывает глаза и безропотно ждет. Отец смахивает слезу.

Стрекочет машинка парикмахера, черные космы падают и рассыпаются по полу. Пес понимает, что ничего страшного не происходит, сладко потягивается. Отцу надоедает роль пассивного наблюдателя.

— Уши-то, уши что же вы оставили? И браслеты на лапах надо бы поуже, — пытается руководить он.

— Уши у пуделя в кудрях. Это всем известно. А браслеты — два сантиметра от корней. Стандарт. Что в Лондоне, что в Москве, — объясняет парикмахер.

Отец отходит к дверям и с видом художника, закончившего свой шедевр, оглядывает пса.

— Вам не кажется, что кисточка на хвосте могла бы быть покороче?

Но старичок заметно раздражен беспрестанным вмешательством в свое творчество.

— Эх, гражданин, гражданин, занимались бы какими делами. Ученого учить…

Отец обиженно отворачивается, рассматривает на полках корешки давно не читанных книг.

Парикмахер быстро заканчивает свою работу. Антипу развязывают лапы, он встает, и вместо черного, лохматого, добродушного пса мы видим какого-то изящного дьявола цвета маренго. Теперь-то мне понятны все его иезуитские штучки.

В эту торжественную минуту раздается телефонный звонок. Отца вызывают для переговоров в один из академических театров.

Дело решается в два дня; правда, теперь он заместитель директора, но ведь и масштаб работы совсем другой.

Ночью, как всегда перед зеркалом, он объясняет маме:

— Театр — это актер. Театр без актера — труп. Традиции Щепкина вечны.

Он подтягивает галстук и, скосив глаза, пытается увидеть себя в профиль. Время идет к двум часам ночи, надо бы не галстуки поправлять, а надевать пижаму, и вдруг я догадываюсь, что он репетирует речь на общем собрании.

— А давно ли ты восхищался Гениальным? — поддразниваю я. — У него, как известно, телеграфный столб может Гамлета сыграть.

— Это — обаяние творческой личности. Это не метод в искусстве.

— Неужели ты не можешь понять, — вмешивается мама, — что отец всегда патриот своего дела. В некотором роде чеховская «Душечка».

— Я — патриот, но вы-то, вы-то кто?! — кричит отец и еще крепче цепляется за раму зеркала, еще старательнее мимирует. — В доме грязь, беспорядок, муфта валяется на письменном столе, на рубашке ни одной пуговицы…

Он с силой дергает рубашку за ворот, и пуговицы летят на паркет.

— Вот и надо было жениться на домработнице, а не на актрисе, если жена обязана вылизывать углы.

— Каждой женщине свойственно вылизывать углы! Каждой!

Люстра качается от его крика, но он по-прежнему неотрывно смотрит в зеркало.

Маме смешно:

— Давай, Козлов-Стародубский, условимся считать тебя женщиной.

…Мы сговорились с отцом вместе пообедать. Я захожу в театр. Мне нравится его кабинет. Из окна видна колоннада Большого театра, уютнейшая мебель карельской березы расставлена симметрично, на стенах портреты Мочалова и Асенковой в овальных рамках, а позади орехового письменного стола — высокая золоченая клетка. Дверца всегда открыта, и большой зеленый попугай свободно расхаживает по комнате. То сядет на секретер, то вернется на жердочку, то взлетит на плечо к отцу, склонит голову набок и смотрит надменным, требовательным взглядом. Его сценическая карьера была недолгой. Клетку ставили в каюту миллионера в какой-то проходной пьесе, перед ней разыгрывалась финальная сцена мелодрамы. Все знали, что говорить попугай не умеет. Так оно и было. Двадцать спектаклей он молчал как рыба, а на двадцать первом выругался последними словами. Драматическая сцена была сорвана, восторг зрителей и негодование актеров не поддавались описанию. Разжалованного попугая отец приютил у себя, кормил каким-то особенным семенем, промывал перышки хинной водой. И странно, попугай больше не ругался. Отец попробовал репетировать с ним монолог Несчастливцева, но он запомнил только одну фразу: «Из Вологды в Керчь!» Последнее слово ему особенно нравилось, и он подолгу отхаркивался: «Керчь! Керчь!..»

Мы собираемся уходить, отец берется за шляпу, но в комнату вваливается пожилой человек в синей суконной блузе и сапогах.

— Измаил Антонович, все! — говорит он и прочно садится в кресло.

Отец бросает шляпу на диван:

— Круг заело? Механизмы сдали?

Я догадываюсь, что это машинист сцены.

— Человек сдал. Еду в деревню.

— В деревню? С вашей квалификацией? Вы же сопьетесь. Что случилось?

— Жилплощадь… — разводит руками машинист.

Отец задумывается.

— Я поговорю в Моссовете. Но сами знаете: получить комнату… Сколько членов семьи?

— Сколько людей, столько и членов. Члены ни при чем. Потолок обвалился, домоуправ запил, прохудилась крыша… Живем, как лягушки на болоте.

— Ах, так это ремонт? — облегченно вздыхает отец и берет телефонную трубку: — Голиков? Снять двух маляров с ремонта склада и немедленно направить к машинисту Макееву. Сорвем сроки окончания? Зато удлиним сроки жизни.

Он бросает трубку и очаровательно улыбается:

— А вы говорите — деревня…

Машинист не успевает ответить. В комнату вплывает величественная старуха с красивым длинным лицом. Мы все трое вскакиваем, как солдаты, — руки по швам. Это уже не женщина, не актриса, а икона, почти что герб театра.

Макеев незаметно ускользает из комнаты.

— Познакомьтесь, — говорит отец, — моя дщерь. Работает в театральном издательстве.

Актриса благосклонно улыбается, щурится, смотрит на меня в лорнетку.

— Как хорошо, что с косами. Нынче все стригутся. — И обращается к отцу: — Я к вам насчет Дымарской. Ну сделайте, дорогой, чтобы ее не переводили в подшефный. Она актриса полезная и вообще служащая рачительная…

— Постараюсь, — говорит отец, — но что скажут в комитете, ее ведь и вовсе хотели направить в Калугу.

Попугай вспархивает на плечо к отцу и, вытянув шею, кричит прямо в лицо актрисе:

— Из Вологды в Керчь! Керчь… Керчь…

Она отшатывается, хватается руками за щеки и гордо выпрямляется.

— Глупая птица. Второй раз убеждаюсь — глупая! — говорит она и выплывает из кабинета.

Отец немедленно звонит в комитет, разговор получается неутешительный.

— Вот, — жалуется он мне, — отказывают. И смету на дом отдыха не утверждают. Для нашего театра не утверждают! Да тут над каждым волосом актера надо дрожать, каждый звук голоса ловить, на каждое дыхание молиться. Им не искусством заниматься — пивом торговать!

Я вижу, как он взвинчивает себя, и пытаюсь успокоить:

— Попробуй смотреть на вещи шире. Есть же в стране задачи поважнее вашего театра…

— Не знаю, что может быть важнее здоровья людей, составляющих гордость советской культуры!

— Магнитка, например…

— Магнитка дороже человека?! — вытаращив глаза, вопит он и вдруг улыбается: — Слушай, ты, верно, переутомилась, год без отпуска, говоришь бог знает что…

Спорить с ним бесполезно. Как всегда, бесполезно.

И все-таки он своего добивается: строят дом отдыха, открывают театр в подшефном колхозе, приглашают из Грузии талантливого режиссера, заново оборудуют сценическую площадку. Каждое событие сопровождается родовыми муками и сопротивлением всех, кто может помешать.

В разгар этой бурной деятельности в доме появляется Гениальный и как ни в чем не бывало приглашает отца снова в свой театр.

Разговор происходит наедине, и после ухода Гениального мама спрашивает:

— И ты не послал его к чертовой матери?

— Ты с ума сошла!

— Может, принял приглашение?

— Я колебался.

И тут мама начинает горько рыдать:

— Господи боже мой! Зачем я связала свою жизнь с этим нелепым, беспринципным человеком!

— Да успокойся ты! Почему беспринципным? Я просто пригласил его в наш театр ставить «Макбета».

— Час от часу не легче!

Гениальный не прочь созорничать в театре с вековыми традициями. Ему уже надоело быть Пигмалионом, он истосковался по талантливым актерам, но они-то и боятся его завихрений, и замысел отца не осуществляется.

А бояться-то следовало бы совсем другого. В театре чуть ли не поквартально меняются директора. Новые люди дела не знают и потому одержимы жаждой перемен: один хочет омолодить труппу и отправить на пенсию стариков — гордость театра, другой помешан на гастрольных поездках и собирается закрыть помещение на ремонт, третий изгоняет из репертуара классику. С каждым отец воюет не на жизнь, а на смерть, у него теперь прочная репутация склочника, ему дают понять, что он вмешивается не в свое дело, и переводят в некий творческий союз.

— Как же ты будешь жить без театра? — спрашивает мама.

— Лучше с актерами без театра, чем в театре без актеров.

В сущности, ему предложили синекуру, но как бы он оскорбился, если б догадался об этом! Деятельность союза вскоре принимает другой масштаб. Где-то в парковой зоне роют котлованы для фундамента Дома ветеранов, на окраине города открывают фабрику грима, а в самом союзе — музей провинциальных актеров. Теперь я слышу телефонные баталии то по поводу налогов с товарооборота, то в связи с годовщиной со дня рождения Иванова-Козельского, Гламы-Мещерской, Модеста Писарева и прочих давно опочивших корифеев провинциальной сцены. На стенах столовой появляются фотографии дам с турнюрами и мужчин в рединготах.

Отец с блестящими речами выступает на похоронах всех выдающихся актеров, с достоинством ставит венки к изножию гробов. Венки от союза всегда самые красивые, он лично заказывает их в цветочных магазинах.

Когда началась война, мне показалось, что отец мгновенно постарел. Потом я поняла: он впервые в жизни задумался. Оцепенел. Его пришибла мысль, что теперь надо действовать иначе, что, может быть, все театры и творческий союз не самое главное для судьбы страны, что, может быть, они просто ни на что не нужны. Что в море бедствий, нахлынувших на нас, вся его бурная деятельность бессмысленна. В растерянности он сделал несколько судорожных движений: полез на крышу нашего шестиэтажного дома тушить зажигалки. Его сволокли оттуда под руки. Крыша покатая, а он и на ровном месте спотыкался. Потащил нас с мамой в бомбоубежище, а сам вернулся домой: собаку стало жалко. Пошел записываться в ополчение — не взяли из-за возраста. И вдруг, испытав огромное облегчение от своих неудачных попыток, он занялся организацией фронтовых бригад и снова произносил высокоторжественные речи, напутствуя отъезжающих актеров, целовал в лоб молоденьких актрис, совал им в карманы банки с консервами и заметно помолодел.

В Москве почти не осталось театров. Одни закрылись, другие эвакуировались, творческий союз отправляют не то в Чувашию, не то в Мордовию, но для ветеранов нет места в теплушках.

И снова отец сражается у телефона:

— Это же люди! Поймите — люди! Детей в первую очередь? Дети — наше будущее, старики — наше прошлое. Как же мы победим фашизм, если пожертвуем нашим прошлым? А кто вас призывает жертвовать будущим? Ресурсы надо находить, ресурсы! Мозгами шевелить, дорогие товарищи!

Союз отправляют в Чебоксары, отец остается в Москве пробивать эвакуацию стариков. Месяца полтора проходит в жарких схватках, но в конце концов побеждают темперамент и напор. Ветеранам выделили целую баржу, выезжать надо наутро.

Всю ночь отец то составляет план размещения на барже стариков в соответствии с возрастом и былыми заслугами, то сует в чемодан свои реликвии: сорок белых воротничков, рецензии елецкой газеты тридцатилетней давности, серебряное пресс-папье — презент от труппы — и письма Орленева.

На рассвете мы подъезжаем к вокзалу на четырех грузовиках. Нам предлагают возвращаться домой. Нашу баржу отправили еще с вечера в Казань.

Отец на кого-то кричит, кого-то грозится судить по законам военного времени, куда-то звонит и в конце концов добивается своего. Нас сажают на пароход, уже занятый работниками прокуратуры и нефтяного главка. Места нет даже в трюме, придется ехать на палубе. Пришибленные, растерянные старики окружают отца. Что за толпа! Старушки в вуалетках, облезлых горжетках, кружевных косынках, старомодных фетровых ботиках, старики с авоськами, куда запиханы буханки черного хлеба и свернутые рулонами старые афиши. Двух самых древних старушек отцу удается устроить в каюту помощника капитана. Остальные расположились на корме — кто на чемоданах, кто на допотопных плетеных корзинах, кто подстелил под себя газетку. Как то они проведут ночь?

Тоскливый прощальный гудок. Пароход вздрагивает и отплывает.

Мы плывем уже несколько часов. Странно, река такая мирная: по берегам стада пасутся, ходят по воду бабы с коромыслами, мальчишки хворостинами загоняют гусей по дворам. А над рекой стоит плач. Плачут дети. Мы обгоняем баржи, увешанные пеленками, нас обгоняют пароходы, где на палубах жмутся ребятишки в пионерских галстуках. Это не из Москвы. Это уже из-под Тулы, из-под Можайска эвакуированные интернаты.

Серое небо, серая вода, серая земля. Муж мой под Ленинградом. Будут ли доходить письма в Чебоксары?

Отец наклоняется ко мне:

— О чем задумалась? Делом тебе, конечно, там заниматься не придется. Но думаю, что удастся устроить контролершей в театр.

Его перебивает высокий красивый старик с биноклем, висящим на шее:

— А где же мы там жить будем, Измаил Антонович?

— Жить? В краеведческом музее. Они потеснятся.

— А потом?

— Потом?

Я очень хорошо вижу, что отец и сам понятия не имеет, что будет потом, но он улыбается и говорит: