Электрическое королевство

На фоне песни разрушения мой Дом на Солнечных Скалах – как выживание на бис. Я научилась быть благодарной за повторение. Знойное лето сменяется долгой зимой, и когда ты в комнате – ты просто одна; зато когда тебя попросту нет, когда ты достигаешь дна и пустеешь, это уже одиночество. Я научилась любить себя, свое общество. Поняла, что ненавидеть жилище можно лишь до тех пор, пока избегаешь фундаментальной истины: ты же сама назвала его домом.

Даже сейчас, в своей сто шестидесятой Жизни, я узнаю́ что-то новое.

Все это, чтобы не забыть, я заношу в Красные книги.

Нико

Дыры

За три дня до того, как наткнуться в лесу на шкуру и кости, оставшиеся от оленя, Нико сидела в библиотеке Сельского Дома у гаснущего огня в камине и чувствовала, как угасает вместе с пламенем.

– Все хорошо?

Она подняла взгляд на отца. На его впалых бледных щеках темнела грязь и засохшие потеки пота. Ее собственное лицо, наверное, было не чище.

– Что?

– Я спросил, у тебя все хорошо?

Сколько они так просидели, Нико не знала. Она бы, может, и хотела провалиться в сон или просто забытье, но у нее даже не было сил чего-то хотеть. Нико не помнила, ответила ли она отцу вслух, однако нет, все было плохо.

– Давно мы тут сидим? – спросила она, снова уставившись в камин.

– Не знаю. Сидим и сидим…

Не вставая с ветхого дивана, Нико погладила по голове Гарри. И не ощутила ничего. Вот какой стала ее жизнь – она превратилась в пустой сосуд, съемную комнату, бездонную канаву.

– Похороним на улице? – предложил отец.

Нико взглянула на потолок, представила захламленный чердак, маленькую дверь, ведущую на балкончик и к Колоколу, – это было ее любимое место, где она провела бесчисленное множество часов, обозревая километры нью-гэмпширских лесов вокруг и воображая, будто Сельский Дом посреди глуши – это на самом деле маяк в океане.

Мама частенько отзывалась о доме как о старухе. Бывало, наступит на скрипучую половицу и скажет: «О, артрит у бабушки разыгрался», или, когда зимой дули сквозняки: «Кровь у старушки остывает». Старуха или нет, а дом решительно уберегал своих обитателей от внешнего мира: окна были заколочены, заднюю дверь заложили кирпичом, ванную выпотрошили и с почестями перенесли во флигель на сваях. Раз в день Нико выпускали погулять в пределах небольшого участка между передней верандой и лесом. Время от времени она помогала сажать или собирать кукурузу на поле за домом, влезала на яблоню за труднодоступными плодами или ставила по периметру дома ловушки, но в основном сидела внутри.

– Нет, – сказала она. – Она бы хотела остаться в доме.

Внезапно пронзительно заверещала сигнализация. Отец вскочил и, хромая, подошел к небольшому, мерцающему красным огнем щитку на стене. Щелкнул выключателем, и в доме снова стало тихо.

– Дыры – противоположность электричества, – произнес он.

– Что?

Папа немного помолчал, глядя на щиток. Питаемый единственной панелью солнечной батареи на крыше, «Электроник» срабатывал дважды в день: вскоре после рассвета и чуть погодя после заката. Давным-давно сигнализация оповещала о том, что пришло время лезть на чердак и звонить в Колокол. Нико подозревала, что отец не отключил ее (а в Колокол уже давно не звонили) потому, что она напоминала о старом мире, в котором было полно «Электроников» и каждый из них имел собственное имя.

– Или… «противоположность» не совсем верное слово, – сказал папа. – Просто отсутствие электронов… или, скорее, электроны перемещаются в одну сторону, а дыры в другую. Я стал забывать.

Нико уже не могла игнорировать тревожные звоночки. Все повторялось.

Сперва мама. Теперь папа.

– Надо бы ужин приготовить, – сказал он, отворачиваясь от щитка и глядя на собранную сумку у двери.

Он ошибался, если думал, будто Нико не видит, как он скрытно собирает вещи и бормочет что-то о дороге на юг. Впрочем, сейчас это было не важно. Он ни за что не оставит ее тут одну, и вообще, он внезапно охромел на левую ногу, а его крепко сбитая кукушка дала течь сразу в нескольких местах. Все то немногое, что Нико знала о лесе, она почерпнула у человека, которому теперь там совершенно не место.

Никуда он не пойдет. Если придется, она удержит его силой.

– Надо бы ужин приготовить, – повторил папа, словно заглючивший робот.

– Хорошо, пап.

Свет пламени в камине отражался в корешках книг, будто очаг был солнцем, а тома на полках – мелкими ненужными планетами. Нико закрыла глаза и постаралась припомнить ощущение маминых объятий, шелест тонких страничек ее Библии, ее лучащиеся добротой глаза, но эти воспоминания уже таяли, утекали, точно последние песчинки в часах.

– Надо бы ужин приготовить.

Нико открыла глаза и взглянула на папу. Тот смотрел на щиток, и она подумала: сколько же песчинок осталось в его часах?

Дома

За ужином горела свеча. Одна, как обычно.

Папа набил рот крольчатиной с кукурузой и произнес:

– Дочь.

– Чего?

Слабая улыбка.

– С днем рождения.

В памяти возник образ: год назад они втроем сидят за этим столом и улыбаются. Мама состряпала подобие печенья из воды, яблочного пюре и хлопьев с бурым сахаром из герметичных пакетиков. Получилось нечто тестообразное и сладкое.

Нико задула свечку, понимая, что надо загадать желание, однако чего желать, не знала.

– Двадцать восьмое октября, – сказал папа. – По-прежнему твой день, дорогая.

Она уставилась в тарелку, пытаясь постичь мир, в котором ей было нечего желать.

– И тебе уже восемнадцать. Ты совершеннолетняя по законам Нью-Гэмпшира.

– Значит, можно купить пиво?

– Нет, это только с двадцати одного.

– Ну, три года еще подожду как-нибудь.

– О, я все продумал. Приметил в местном алкогольном магазинчике упаковку из шести банок пива с односолодовой водкой. – Папа отхлебнул воды и улыбнулся из-за кружки, и все бы хорошо, старая шутка зашла бы, но Нико слишком отчетливо помнила, как еще недавно в библиотеке он легко и быстро из любящего и остроумного отца превратился в глючного робота с пустым взглядом. – Но чтобы два раза не бегать, можно заодно прихватить и бутылку сливочного вина.

Нико слабо улыбнулась и набила рот едой, чтобы ничего не говорить.

– Нико. – Папа отложил вилку и нож. – Послушай…

– Давай потом? – Что бы он ни собирался сказать – даже если это касалось сумки у двери или его ранних симптомов той же хвори, что забрала маму, – Нико хотела, чтобы ее поддержали ночной воздух, лес и Колокол – воплощение надежности. – Может, сперва приберемся и выпьем чаю на чердачном балконе?

Снова слабая улыбка.

– Заваришь мой любимый?

Ему нравилось пить чай с четырьмя таблетками сахарозаменителя.

– По-другому я и не умею, – ответила Нико.

После ужина, когда отец мыл посуду, она натаскала ведрами воду из насоса в прихожей. Они сложили в мешок косточки кроликов, жир разлили по банкам, а шкурки развесили. Нико была благодарна за эти чисто механические действия, во время которых не нужно было думать.

– Средство для мытья посуды почти закончилось, – сообщил папа.

– Скоро у нас День доставки. – Нико бросила косточку Гарри, который потом убежал в свое логово под лестницей. Там он, довольный, грызя кость, просидит час или дольше.

– Знаешь, о чем я подумал? – Намыв тарелки, отец принялся раскладывать их на полотенце на стойке. – О нашем первом доме, в Уэст-Лон. Помнишь, ты еще хотела собаку? Управдом не разрешал держать питомцев, и ты контрабандой пронесла того малыша… Кто же это был? Терьер. Правда, он громко тявкал, и скоро о нем прознал весь дом.

– Пап?

Отчасти Нико, конечно же, хотела дать ему договорить, подыграть: да, мол, я помню, – но сделать этого она не могла. В глазах отца застыли ужас и понимание. Даже не грусть или смятение, но взгляд человека, вошедшего в дом и заставшего семью на дне ямы.

– Все хорошо.

– Нико. Боже мой, дорогая, прости.

– Брось, все нормально. – Она забрала у него полотенце и хотела уже обнять, но тут они услышали налетевший издалека низкий гул.

Замерли.

С недомытой тарелки капала вода.

В печи потрескивали дрова.

Гарри вернулся в кухню: в зубах кость, уши торчком.

– Не могу понять, сюда они летят или нет, – прошептала Нико.

Папа приложил палец к губам, глядя на заколоченное окно над мойкой.

– Так, ладно, – произнес он, вскинув руку. – Идем.

– Пап.

Гул зазвучал отчетливее, ближе, и спорить Нико не стала. Она взяла папу за руку, и вместе они спустились в подвал.

Огни

Правило есть правило. Нужно было соблюдать границы дома, гулять в строго отведенное время и не убивать животных за пределами участка, и точно так же при первых звуках роя вся семья пряталась в погребе, где пела песни, пережившие своих авторов, слушала, как мама читает при свече Библию. Бледные тени, они становились чуть ярче вблизи друг от друга. Теперь даже тот малый свет, который Нико находила в подвале, был погребен вместе с женщиной, что несла его в себе.

Нико с отцом забились в дальний угол, прижавшись спинами к холодной бетонной стене, поставив свечу перед собой на земляной пол. А дом наверху подрагивал и стонал под гнетом налетевшего роя. У старушки, как сказала бы мама, разболелись суставы.

Нико подтянула колени к груди и позволила длинным волосам упасть, точно занавес, на лицо. В свете свечи отчетливо виднелся свежий холмик в полу, точно шишка, опухоль в почве.

– Я была ею? – спросила Нико, чуть громче гудения наверху.

– Гм-м?

С мамой все происходило так же: вот она вела себя совершенно нормально, а потом, неожиданно, муж и дочь становились для нее другими людьми. Тогда Нико полагалась на папу, свой истинный север, компас, указующий путь.

Однако сейчас истинный север указывал почему-то на юг.

– Когда ты рассказывал, – объяснила она, – про квартиру в Уэст-Лон… Ты думал, что я – мама?

Пауза, потом:

– Нико…

Больше он ничего не сказал.

Гул наверху наконец стих, и, хотя рой улетел, они еще какое-то время оставались в подвале, глядя на могилу, ставшую частью земли, которая, наверное, по-прежнему вращалась.

– Это же она тайком пронесла в дом терьера, – сказала Нико.

Они с папой робко улыбнулись, и в темноте как будто зажглась вторая свечка. И только положив голову папе на плечо, Нико осознала, что это первый их физический контакт с тех пор, как в семье из трех человек осталось лишь двое.

Птицы

В среднем Доставщик появлялся раз в месяц. Уже долгие годы гости были для них большой редкостью (а в самые темные моменты Нико даже думала, что и навещать-то их некому), поэтому каждая доставка становилась поводом для праздника.

Вечером в День доставки полагалось устроить пир. Забыть о кукурузе и бедном кролике или суслике, угодивших в ловушку, накипятить побольше воды, открыть пять, шесть или все семь запаянных пакетиков сырной лазаньи, тортилья-супа или макарон с чили и набить животы до отказа.

Нико прочла много книг и понимала, кто такой Санта Клаус, и, хотя Рождество они не отмечали, Доставщик представлялся ей этаким Сантой. Его лица Нико ни разу не видела, как, наверное, не видел никто. В Сельском Доме был устроен особый люк – квадратное отверстие, прикрытое дощечкой, которая поднималась и опускалась на манер гильотинного ножа; через него-то Доставщик и просовывал еду, чай, соль и сахар, моющие средства, зажигалки и свечи. Раньше, давным-давно, вместо сублимированных продуктов приносили консервированные – Нико помнила скользкие сладкие персики, груши, колечки ананасов. Но они закончились. Единственное, что не проходило в дверцу люка, так это двухкилограммовые тубусы с корицей (когда-то, когда еще была армия, их раздавали военные), поэтому специи Доставщик оставлял на крыльце. А поскольку парадная дверь вела в библиотеку, Нико не раз слышала, как приподнимается дверца люка, в которую затем просовываются руки в серых перчатках и оставляют на полу пакеты с припасами. На всё про всё уходили считаные секунды. Дверца снова закрывалась, Доставщик спускался с крыльца и уходил.

Когда Нико была младше, она верила, что эти руки – волшебные птицы, которые влетают в люк, принося экзотические продукты из далеких стран. Она подбирала пакетик (а до того консервную банку) и воображала страну вроде Оз – или фабрику Вилли Вонки 2.0, некий край, где кулинарные горизонты простираются шире обычных сладостей, – страну, где готовят роскошества вроде крупно нарезанных томатов в собственном соку, острого бефстроганова или макарон с чили.

Эти серые птицы представляли внешний мир, который Нико с отцом называли Великим Сине-Зеленым Далёком. Протянувшиеся на километры дороги и руины городов, океаны и все остальное, лежащее за пределами того, что она видела с чердачного балкончика.

Нико верила, что эти серые руки – и впрямь живые птицы, до того дня, когда она, читая «Дюну», не услышала, как приподнялась крышка люка. Тогда она закрыла книгу, погасила свечу и приблизилась к окошку в спальне. Оно хоть и было заколочено, но между досками имелась щелочка. Нико приникла к ней как раз в тот момент, когда в густом лесу скрылся незнакомец. Он не вернулся, и тогда она снова легла в кровать, зажгла свечу и открыла книгу, однако все ее мысли были о человеке в черно-сером костюме из синтетической ткани, перчатках, ботинках и шлеме – точь-в-точь персонаж «Дюны».

Позднее Нико размышляла о том, как меняется в туманном течении времени знание: вот ты цепляешься за некую истину, а потом вдруг отбрасываешь ее, точно детскую выдумку.

Когда эти серые волшебные птицы стали руками Доставщика?

Времена

Они сидели на чердачном балкончике, свесив ноги и попивая чай из кружек.