Ильич

Телевизор шипел, экран показывал «белый шум». Афганец спал, запрокинув голову; открытый рот чернел, словно мышиная нора. Серый знал — это последняя фаза, потом Афганец проснётся, злой и почти трезвый. Начнутся разборки: «Чё такое, боец, почему работа не сделана!?» и прочая гниль.

Серый открыл холодильник, взял банку консервов «Тушёная говядина с рисом». Сточенным ножом с пластмассовой ручкой, на которой были выплавлены буквы «М.Ц.», что означало «мясной цех», пробил две дырки и поставил банку на плитку. Пока консерва грелась, Серый напился тёплой воды прямо из носика чайника и сунулся в пару нычек Афганца. Нычек у него было много. Афганец периодически забывал о них и как белка устраивал новые — за притолокой, под досками у печки, под полом, за шкафом, в ящике для инструментов и много ещё где.

На третий раз Серому повезло — за откосом дверного косяка обнаружилась зелёная бутылка из-под спирта «Рояль», в которой на просвет колыхалось грамм триста прозрачной жидкости. Серый отвинтил красную крышечку, понюхал.

Как в анекдоте: «Написано — «он». Пробовал: точно — ОН!»

На плитке зашипело — из дырок в консерве пузырилась тушёночная жижа. Серый, обжигаясь, снял банку с багрового блина, поискал в ящике стола вилку, но обнаружил только чайную ложечку. Вскрыв подостывшую консерву, он быстро поел, запил рис с тушёнкой водой из чайника, поставил «Рояль» рядом с Афганцем, чтобы тот точно его нашёл, когда проснётся, и вышел из будки.

О том, что Афганец проснулся и выпил, он узнает точно — заорёт телевизор, переключённый на областной канал, по которому ночами гнали записи концертов «квинов» и всяких «арабесок». После этого можно спокойно работать ещё часов пять — проблем не будет. Но этих пяти часов Серому не даст природа, мать наша — уже совсем скоро станет темно. По любому нужно было торопиться, и Серый взялся за лопату.

Он втыкал штык в землю, кидал глину, злился на свою неповоротливость, на слабость рук, на дыхалку, на солнце, неумолимо сползавшее сквозь флаги облаков к сизой дымке, затянувшей горизонт. Однажды даже ударил себя ладонью по щеке — когда перед глазами опять поплыли круги, а сердце заколотилось в ушах так, будто бы там кто-то поставил барабанную установку с битом сто двадцать ударов в минуту.

Злость — плохой советчик и ещё более плохой помощник.

Серый, напсиховавшись, растянув кисть левой руки, испачкав глиной отброшенную в сердцах куртку, бродил по участку от собачьих могил до ворот и обратно в поисках зажигалки, ещё днём выброшенной из ямы, где он нашёл ухо.

Курить хотелось как из пушки, но идти в будку и прикуривать от плитки сейчас было нельзя — судя по бодрым завываниям и обрывкам песен, Афганец проснулся, употребил разведённый «Рояль» и теперь крутил ручку настройки телевизора, ловя музычку по душе. Если сейчас попасться ему на глаза, может привязаться — и тогда всё — пиши пропало. Севший на базар Афганец может трендеть до утра.

Зажигалка не находилась. Серый отдыхал, ходил кругами вокруг закрытого шифером и заваленного глиной раскопа, и вдруг поймал себя на том, что все ещё думает про ухо.

Это ухо не шло у него из головы. Как такая штука оказалась на Ёриках? Что это вообще? Часть памятника или все-таки какая-то деталь? И что всё же за металл? А вдруг не бронза? Мало ли какие сплавы существуют на свете. Вдруг все мечты и грёзы Серого о ларьках и бизнесе, о Клюкве и доме — всё это фигня?

Зажигалку Серый обнаружил в мокрой траве возле самых ворот. Поднял, стер пальцами капли, сунул в карман — и увидел Челло. Тот стоял в паре метров и с усмешкой глядел на Серого.

— Ты чё? — не понял Серый.

— Рандеву отменилось, — сказал Челло и подёргал бороду. — Дождь закончился. Делать нечего. Скучно, а?

— Ну-у-у… — Серый замялся. — А ты чё, веселиться пришёл?

— Да нет, — Челло обошёл Серого, подошёл к новой яме, заглянул в неё. — Вдруг, думаю, работа ещё появилась? А у меня время свободное, как раз, — он посмотрел на Серого, потом перевёл взгляд на могилу с ухом, закрытую шифером, точнее, на глинистый холмик, насыпанный Серым. — И вижу — не ошибся! А ту-то докопали?

— Докопали, докопали, — торопливо уверил его Серый и сунул напарнику в руки мокрую лопату. — Если работать, то давай.

— Как обычно — пятьсот? — уточнил Челло, спрыгнув в яму.

Серый вздохнул и кивнул.

* * *

Быстро темнело, и Серый включил фонарь на столбе. Столб стоял возле будки. Фонарь ничего не освещал, но все предметы, все объекты в поле зрения стали более чёткими и контрастными.

Челло ковырялся в могиле, выкидывая землю. Серый крутил в руках лопату, буравя штыком глину, и готовился сменить его. Работа была почти сделана. И тут он увидел Индуса. Увидел — и соотнёс звук мотоциклетного двигателя внизу, у дороги, с его появлением.

Индус шёл от ворот, чуть покачиваясь. Серый сразу понял — бухой и приехал на мотаке за деньгами. А денег нет. Индус психанёт. Может зарядить. Он без башки в этом плане. Да у них на «Фитилях» все такие. Дикие люди.

— Чё? — не дойдя до Серого метров пяти, спросил Индус. — Новая работа?

— Ну, — кивнул Серый.

— Бабки давай, — сказал Индус.

— Завтра, — Серый воткнул лопату, полез за сигаретами. — Курить будешь?

— Буду, — Индус подошёл, взял сигарету. От него сильно пахло какой-то химией — жжёной резиной, ацетоном.

— Флинт утром приедет, работу примет и деньги отдаст, — прикурив, сказал Серый.

— Вот у него и возьмёшь, — Индус не стал курить, спрятал сигарету в нагрудный карман. — А мне мои сейчас давай.

— Нету, — тихо сказал Серый.

— А мне побую, — так же тихо сказал Индус и исподлобья, нехорошо посмотрел на Серого.

— Вы бухаете что ли? — попытался тот разрядить обстановку.

— Тебе не похер? Бабки давай.

— Где я их возьму? — развёл руками Серый.

— Ты чё орёшь? — мгновенно среагировал Индус. — Чё, борзый сильно?!

— Да не ору я… — замялся Серый. Индус был на голову выше и сильно здоровее. — Просто…

— Просто… — Индус протянул руку, — пять косых и весь базар.

— Ну, я же сказал… — Серый сунул руки в карманы, выплюнул докуренную сигарету. — Деньги будут завтра утром.

Индус резко выбросил руку, но не ударил, а схватил Серого за шею, притянул к себе, зажал голову в борцовском захвате и горячим, водочным шёпотом выдохнул в ухо:

— Сука, ща шею сломаю!

У Серого от боли потемнело в глазах. Он скрёб ногами землю, ухватившись обеими руками за руку Индуса, тяжёлую и твёрдую, словно чугунная труба.

— Молодые люди, — послышался спокойный голос Челло. — Вы рискуете упасть, а тут весьма грязно…

Индус отпустил Серого, повернулся к Челло.

— Ты чё, умный, да? Иди сюда…

— Вот деньги, — сказал Челло, протягивая Индусу купюру в пятьсот рублей. В полумраке она казалась черно-белой.

Индус остановился, засопел, сжимая и разжимая правую руку. Потом забрал деньги и пошёл к воротам. На Серого, растирающего помятую шею, он даже не посмотрел.

* * *

Серый проводил Индуса взглядом, вздохнул, как в кино, кинул лопату в яму и повернулся к будке Афганца. Уже опустились синие сумерки, далёкие многоэтажки Кировского района заволокло белёсой мутью. Телевизор в будке вновь работал без звука — Афганец уснул. Ветра не было. Наступил странный, пустой и прозрачный, час, когда день уже умер, а ночь началась, но ещё не вступила во все права.

Серый поискал глазами Челло. Тот сидел на лопате неподалёку от ворот с надписью «Бедный Ёрик», сидел неподвижно, словно буддийский божок Падмапани, только с сигаретой вместо цветка лотоса, смотрел на закат и курил.

Он очень любил курить и смотреть. Можно сказать, что это было его основным времяпрепровождением. Правда, применить к Челло определение «неподвижно» не получалось — он всегда совершал какие-то короткие множественные движения: скрёб голову под шапкой сивых, полуседых волос, трогал зачем-то нос, хрустел пальцами, почёсывался, пожимал по очереди плечами, ёрзал, сгибал и разгибал ноги, двигал ступнями. Индуса эта манера Челло сильно раздражала, и он называл его «чуханом» — «потому что чухается постоянно».

Ещё Челло издавал звуки — хрипел, кашлял, хихикал, мычал, гмыкал и напевал, как бы про себя. Курил он, шумно захватывая ртом воздух, объясняя это коротко: «Привычка». Даже дым Челло не выдыхал, а выдувал, причём выдувал тонкой, вещественной, плотной струёй и Серому иногда казалось, что это не дым, а вода.

Вообще Челло здорово напоминал Серому какого-то экзотического зверя из передачи «В мире животных»: ленивца, муравьеда, панголина или опоссума, невесть как вставшего на задние лапы и отрастившего человеческие руки и лицо. Но если Малой просто сторонился Челло, а Индус его откровенно недолюбливал и не упускал случая «накернить чухану» по поводу и без, то Серому было с Челло интересно.

Она сам не знал почему — то, что говорил этот странный человек-панголин, Серый толком не понимал точно так же, как и остальные. Но была в этой непонятности какая-то особая притягательность — как в книге братьев Стругацких «Жук в муравейнике», которую Серый взял в третьем классе в школьной библиотеке и прочитал запоем за сутки, понимая только глаголы и местоимения.

Серый подошёл к Челло, остановился у него за спиной.

— На бекон похоже, — неожиданно произнёс тот, выпустив очередную струйку водяного дыма.

— Чё? — не понял Серый.

Челло указал сигаретой на закат. Там, далеко на востоке, над серыми крышами деревни Минтемирово, багровое вечернее небо расслоилось узкими полосками голубых облаков:

— Свинина. «Кормили-не кормили».

— Смешно, — сказал Серый.

Закат и правда напоминал кусок солёного сала с прослойками мяса.

— Грустно, — возразил Челло и с придыханием затянулся. — Ещё один день упокоился. Сейчас идёт кремация.

Он быстро, но в несколько приёмов, пощёлкивая суставами, поднялся и продолжил:

— Напылили кругом. Накопытили. И пропали под дьявольский свист. А теперь вот в лесной обители Даже слышно, как падает лист[10].

— Какая тут лесная обитель, — хмыкнул Серый и обвёл взглядом косогор собачьего кладбища, заборы и разномастные будки соседских садов-огородов, скелеты ЛЭПовских опор, дорогу внизу, сизые вечерние ивы у реки, коробку здания старой котельной на краю поля, само поле, похожее на грязную газету, где все статьи напечатаны одним блоком, без знаков препинания и абзацев, потом посмотрел дальше — на щётку леса, горбатые холмы и совсем уже нездешнюю, заштрихованную темно-серым заволжскую даль. — Тут эта… э-э-э-э…

Он не смог с ходу подобрать слово. Челло с интересом покосился на него.

— Ну и?

— Чё «ну и»? Жопа мира это, — проворчал Серый. — Средневолжск. Блевать хочется.

Челло захихикал, аккуратно забычковал сигарету — запахло остро и кисло — спрятал окурок в нагрудный кармашек рубашки.

— На небо взглянешь –

Звезд весенних тыщи! — проговорил он тихо. — Что юности в блескучей высоте?!

Но яростнее, чем потребность в пище, Была у нас потребность в красоте. Нам красота давалась понемножку… По вечерам, когда шумел привал, Сапожник ротный, мучая гармошку, Её для нас упорно добывал[11].

— Где здесь красота-то? — набычился Серый, и вдруг поймал себя на том, что он сейчас похож на Индуса. Но упрямство уже навалилось на него и подмяло под себя, как борец на ринге. — Тут сжечь все надо! И людей эвакуировать. А потом все заново построить и посадить. Чтобы у каждой семьи свой коттедж был, и вокруг газоны и парки.

— Как в Америке, — негромко подсказал Челло.

— Как в Америке! — уверенно повторил за ним Серый. — Иначе… все, крандец. Тут все сдохнут.

Челло шумно почесал бороду, провёл рукой по лицу и произнёс по-английски:

— Help! Help! Save us!

Save us!

We're dying, fella, do something. Get us out of this! Save us! I'm dying.[12]

Серый скрипнул зубами от нахлынувшей злобы. Злоба была не на Челло, хотя вот сейчас человек-панголин необычайно раздражал его. Но Серый больше злился на себя, на своё неумение понять, увидеть, почувствовать — и высказать.

— Моррисона ты тоже не знаешь, — подлил масла в огонь Челло. Промолчать он, естественно, не смог.

— Да пошёл ты, — просипел Серый. — Знаю я Моррисона. «Камон, бейби, лат май файер!»

— Не «лат», а «light», — поправил его Челло. — Если пользуешься иностранным языком, делай это хорошо. «Счастье — это когда тебя понимают».

— А то ты не понял, — Серый сплюнул и полез за сигаретами.

— Уел, — кивнул и беззлобно усмехнулся Челло. — Один-один.

— Ты почему не уходишь? — спросил Серый, прикурив.

— А зачем? — Челло дёрнул плечом. — Везде всё одинаковое — что здесь, что там… Я вот всю жизнь Эйфелеву башню хотел увидеть.

Он замолчал. Серый подождал несколько минут, но, так и не дождавшись ответа, спросил:

— И чё?

— Увидел, — тряхнул лохматой головой Челло.

— И какая она?

— Вот такая же, — кривоватый, суставчатый палец Челло указал на ближайшую опору ЛЭП. — Только выше и коричневая. А так — никакой разницы. Железяка и железяка.

— Звездишь, — убеждённо сказал Серый.