Помоги проекту - поделись книгой:
Теперь, когда я спускалась вниз одна, я была напряжена куда сильнее. Внутри меня все ходило ходуном, каждый нерв ощущался под кожей, я испытала почти эротическое ощущение, когда нащупала ногой последнюю узкую ступеньку лестницы и подземные своды пещеры сомкнулись надо мной, словно беря в свой плен.
Винный погреб еще хранил на себе печальное воспоминание о разочаровании Даниеля. Я посветила на дальнюю стену пещеры. Тележка стояла посередине прохода, большая и громоздкая, союз дерева и железа. Я осторожно протиснулась мимо нее, но вскоре луч света уперся в тупик. Стена оказалась замурована, но кирпичи были неплотно пригнаны друг к другу, между ними оставались зазоры, которые со временем расширились и стали еще больше. Из щелей тянуло сухим прохладным воздухом, а вовсе не сыростью и крысами, как можно было подумать.
Горы — на севере, город — на юге. Если в самом деле существует туннель связывающий виноградник с подземными ходами, то он должен располагаться еще глубже, под рекой. Я посчитала шаги и попыталась представить, как выглядит это место на поверхности. Посветила правее, направляя луч фонарика в разные стороны. Обнаружились еще замурованные камнем стены, но один проход оставался свободным. Тьма позади тьмы.
Высота коридора позволяла передвигаться в полный рост, но я все же пригибалась, чтобы не задеть чего-нибудь головой, и светила перед собой на пол фонариком, чтобы знать, куда ставить ноги. Потолок был сводчатым и постепенно понижался. Интересно, как поведет себя Даниель, если по возвращении с пробежки не застанет меня дома. Где он станет меня искать?
Коридор был нешироким, с легким уклоном вниз, я шла, касаясь его стен. Если он начнет поворачивать или появится развилка, то я поверну назад, иначе — потеряюсь.
И тут каменная стена закончилась, рука провалилась в пустоту. Справа виднелась большая дыра, отверстие, сводчатая арка.
Вот теперь я точно должна повернуть, подумала я, не поддаться искушению. Я наклонилась и вытянула руку вперед, чтобы посмотреть насколько далеко убежит луч фонарика. Что это — боковое ответвление или подземная зала? У меня возникло ощущение, что этот открывшийся проход тянется не слишком далеко — по сравнению с основным коридором воздух в нем казался куда более тяжелым и спертым.
Но ведь пару шагов я все же могу сделать.
На полу валялось несколько винных бутылок. Я отметила про себя, что все они были пустыми. Потолок здесь явно был выше. У стены лежало несколько потемневших от времени досок. Я подумала, что когда-то они могли быть лавкой или чем-то в этом роде. Это, в свою очередь, натолкнуло меня на мысль о тюремных казематах. Рядом — что-то серое, матерчатое, может, рогожка? Дальше, там, где луч света тонул во мраке, угадывалось что-то еще. Думаю, пара лишних метров не грозят мне заблудиться. Луч света медленно пополз от пола к потолку, забираясь все дальше. Стены были неровными, закругленными, и несколько камней торчало наружу, образуя нечто вроде ниши, защитный свод над тем, что я едва могла различить. Фонарик дрожал в моей руке, и луч света плясал как бешеный.
До меня вдруг дошло, что электрический свет, должно быть, впервые проник сюда, в этот коридор. Я представила пылающие факелы, мечущиеся по стенам тени. И следом конус света уперся в нечто непонятное, покоившееся в самом дальнем углу.
Выдох застрял у меня в глотке. Я сделала шаг вперед, крепко ухватившись за фонарик, чтобы он не дрожал.
Человеческое тело было едва различимо. Кожа сливалась по цвету с камнями в стене, с песком на полу. Словно она приобрела тот же бледный серо-коричневый оттенок, что и подземная пещера. Возможно, тело было еще более серым, чем земля под ним. Маленькое и щупленькое, скрюченное в позе зародыша.
Ребенок. Кажется, это был ребенок.
Ничего похожего на вонь разлагающегося трупа, только прохладный запах земли и подвала. Словно жизнь покинула это тело, оставив после себя лишь высушенную оболочку.
Не в силах ничего с собой поделать, я осторожно приблизилась к трупу и опустилась перед ним на колени, стараясь ни к чему не притрагиваться. Посветила на то, что когда-то было лицом.
Такое неестественно худое, словно все, что было под кожей, исчезло, пропало. Кожа туго обтягивала череп, словно натянутый парус. Как сумела сохраниться кожа, когда не было никаких глаз? Серые пустые глазницы таращились в бесконечную пустоту.
Не в силах отвести взгляд, я продолжала смотреть. Торчащие волосики на лбу, остатки того, что когда-то было шапочкой. Или кепкой? Сколько времени миновало, прежде чем она окончательно истлела и превратилась в пыль? Ребра и тазобедренные кости, твердые и острые, выпирали наружу, словно пытаясь прорвать кожу. Кажется, это был мальчик. От штанов остались одни обрывки, коленные чашечки торчали наружу, на ногах — пара башмаков. Шнурки практически истлели, но кожаный верх и подошвы были почти целыми, худенькие ножки походили на птичьи.
Что-то острое впилось мне в руку, когда я оперлась о пол, чтобы подняться. Вскрикнуть я не вскрикнула, но фонарик от неожиданности выронила. От удара он погас. В ушах зашумело. Руками я лихорадочно ощупывала песок, камни и мусор на полу, обнаружила осколок бутылки, о который поранилась, наконец нашла фонарик. Я так и сяк покрутила его, понажимала на кнопку, постучала о землю, но он так и не зажегся.
Пятясь, я отползла от ребенка и попыталась перевязать кофтой руку, чтобы остановить кровь, которой натекло уже порядочно. Кое-как поднялась на ноги. Все так же пятясь, преодолела последние шаги, пока не почувствовала за спиной твердый камень, и, придерживаясь рукой за стену, двинулась по туннелю обратно. У тьмы не было цвета, она просто была, и все. Я натолкнулась на тележку, которая внезапно возникла у меня на пути, надежное ощущение дерева и железа. Слабый проблеск во мраке, и спустя несколько секунд я увидела тени — луч от лампы в подвале наверху. Просачиваясь вниз, он добирался до меня, словно предчувствие света. Я сумела различить расползающееся на ладони пятно крови, ощутила пульсирующую боль. Издалека донесся крик Даниеля:
— Соня? Где ты, черт возьми?
Все вещи разбросаны. Ящик бюро вытащен и перевернут.
Он сидит на постели.
И что-то бормочет.
Что это за песенка?
А как дальше? Под липой, в вереске…
Вам кто-то напевал его?
Второй автомобиль въехал во двор сразу после обеда. Двое мужчин с металлическими чемоданчиками и носилками спустились по лестнице вниз, прихватив прожектор, который мы помогли подключить в работающую розетку. По полу змеился удлинительный шнур. Что они делали там, внизу, я не знаю, подвал на время стал для нас запретной зоной.
Наверное, все то же самое, что обычно делают криминалисты на месте преступления и что легко можно увидеть в кино. Фотографировали и брали пробы.
Но можно ли считать это местом преступления?
Даниель безостановочно вышагивал по кухне, на секунду притормозил, чтобы выпить стакан воды, и снова принялся накручивать круги.
— Когда же нам сообщат подробности?
Я принялась выкладывать на стол муку, масло и сахар. Я чувствовала, что должна чем-то заняться, пока местная полиция оккупировала дом. От входной двери и через всю кухню протянулась дорожка землистых следов.
Выпечка, вот что первое пришло мне на ум. Аромат бисквита. В противовес сложившейся обстановке.
— Вот интересно, когда они начнут нас допрашивать? — не унимался Даниель.
Несмотря на то что никто из присутствующих в доме не понимал, о чем мы говорим, мы все равно разговаривали вполголоса. Не знаю, почему, но я ощущала некое подобие вины. Полицейский постарше, который был здесь, кажется, за главного, остановился рядом, изучая выщербленную стену. Для общения с ним приходилось обходиться жестами и скупым английским. Сотрудник помоложе владел языком чуть получше, он упомянул про переводчика, правда, не уточнил, когда тот подъедет. Как только мы показали, где находится труп, нас попросили покинуть место.
Я взбила яйца венчиком, чтобы не шуметь.
— Торопиться им некуда, — резонно заметила я. — Мы же все равно ничего не знаем. Что такого видели мы, чего не смогут разглядеть они?
— Просто немного странно, что мы вроде как не имеем ко всему этому никакого отношения. Все-таки это наш подвал.
— Как бы мы узнали о нем, если этого подвала нет ни на одном из наших чертежей?
— Интересно, сколько ему было лет. — Даниель поглядел в окно. Он сегодня весь день бы на нервах, метался от одного окна к другому. — О чем думает ребенок, забиваясь вот так в уголок, знал ли он, чем все для него закончится?
Вопросы, на которые не было ответа. Я подумала о войне, о коммунизме, о вине, датированном 1937 годом. Произошло ли это до, после или, может быть, намного раньше.
Я знала, что Даниель сделал снимки того места, после того как обнаружил меня в подвале и привел в чувство, когда мы промыли и перевязали мою руку и я напилась воды, натянула на себя толстые носки и закуталась в одеяло. Ранним утром, когда я еще спала, он спустился вниз, чтобы увидеть то, что увидела я.
— Ты заметил бутылки? — спросила я его.
— Какие бутылки?
— Те, что лежали рядом с телом. О которые я поранилась. Если они датированы тем же годом, что и наши, то выходит, он мог пролежать там как минимум с 1937 года.
— Меня больше занимает вопрос, сколько лет ему было, когда он умер. Лет десять?
— Наверное, или одиннадцать, двенадцать… — стоило мне начать думать об этом более конкретно, как расстояние, отделявшее меня от моих собственных детей, сразу стало заметным. Элмер по ту сторону Атлантики, и Мю на границе с полярным кругом. Минула вечность с тех пор, как они были маленькими, и в то же время это было как вчера. Я уже успела позвонить им и оставить сообщения на автоответчике, чтобы они перезвонили.
— Черт. — Даниель потянул пальцы, так что хрустнули суставы — дурная привычка, которой он обзавелся в прошлом году. — Не важно, что это случилось сто лет назад. Кто-то все равно должен был его искать.
Моя ладонь болезненно пульсировала вокруг раненого места. Временами слышались мужские голоса, слабо и глухо, так что нельзя было определить, откуда они доносятся.
В полицию мы позвонили только на следующее утро, после нескольких часов беспокойного сна урывками. Даже если речь шла о преступлении, все равно ребенок пролежал в туннеле очень долго. Ничего не изменится с новым восходом солнца. Оно и сейчас светило, все такое же жаркое, как и перед дождем. Мне нравилось, что зелень стала ярче и выглядела куда более живой, чем накануне. Конечно, все дело лишь в дожде, но вид умытой природы напомнил мне дни после маминой кончины. Я сидела и держала ее за руку, пока она цеплялась за каждый вздох. Судороги, когда она испустила последний. Но, когда я вышла от нее, природа ошеломила меня, буквально ослепила. Наверное, это близость к смерти так на меня повлияла. В душе словно что-то распахнулось настежь, открылся некий проход. Это мое состояние продлилось примерно четырнадцать дней. После чего мир снова стал обычным, бледнее и чуточку молчаливее.
Я истолкла сухари и запанировала форму. Даниель все это время молча стоял и глядел в окно, из которого открывался вид на реку.
— Нет, ну ты только погляди, — внезапно рассердился он. — Уже и зеваки появились.
— Что?
— И когда они только успели узнать? Теперь у нас не будет ни минуты покоя.
Я подошла к окну. Под пышной липой на холме у реки совершенно неподвижно стоял человек. С прямой, как палка, спиной, но осанка все равно выдавала его возраст. Он стоял, опершись рукой о ствол дерева.
Садовник. Я совсем забыла про него. Накануне вечером я рассказала Даниелю о визите Яна Кахуды, упомянув, что просила его зайти к нам в самом скором времени.
— Пожалуй, будет лучше, если ты не станешь ничего ему об этом говорить, — решил Даниель, когда я принялась обуваться, чтобы выйти. — В конце концов, это не наше дело решать, что можно рассказывать, а что нет.
На пороге меня встретило жалобное мяуканье. При появлении чужих кошка предпочла скрыться на время, и я совсем забыла накормить ее завтраком. Полицейские машины были небрежно припаркованы на траве перед домом.
Старый садовник по-прежнему стоял под липой, на ковре из желтых цветов. Вокруг цвели лютики и одуванчики.
— Что случилось? — спросил он, когда я приблизилась.
— Мы сделали в подвале несколько старинных находок, — объяснила я, — ничего страшного. Полиция захотела взглянуть на них, так что дома у нас сейчас небольшой раскардаш.
— Я могу прийти в другой день.
— Мы могли хотя бы прогуляться по саду. Что скажете?
— Я не знаю…
— Это пойдет только на пользу — выбраться на часок из дома.
Я попросила старика немного подождать, вернулась в кухню и открыла банку кошачьей еды, не выдержав настойчивых воплей Мадам Бовари. Даниель предпочел остаться дома. Кто-то же должен за ними присматривать, сказал он, указав кивком на лестницу в подвал.
Боже, какое это было счастье вновь вдохнуть свежий воздух, ощутить тепло солнечных лучей на коже, услышать жужжание шмеля. Садовник стыдливо извинился за то, что сад такой запущенный, словно это была его вина. Перед чудесными алыми розами и мелкими желто-белыми розочками у восточной стены дома он с почтением остановился и перечислил мне сорта: «Роза де Решт» и «Роза серафини», «Комте де Шамборд» — ах, какие названия! «Сувенир де ла Малмезон» и «Роза Мунди», с потрясающими розово-красными полосатыми кустами. Их следовало обрезать ранней весной, когда еще не распустилась листва на деревьях. Старик осторожно погладил один куст, который я даже не заметила, когда он успел распуститься: светлые розочки на макушке к середине куста постепенно темнели и у самой земли становились почти пурпурными. Мне понравился их чуть сладковатый аромат. Словно мед и масло.
— Габсбургская роза, — почти с придыханием сообщил старик. — Говорят, ее доставили прямиком из сада императрицы в Вене и растили как подарок на свадьбу.
— Когда? На чью свадьбу?
Садовник, кажется, немного растерялся.
— Мне мой отец так рассказывал. Он назвал эту розу «Императрицей», но это не было ее настоящим названием. Розы так не называют. К сожалению…
По траве, которая становилась все выше, Ян Кахуда двинулся в сторону леса, протаптывая новую тропинку, или же это была заросшая старая. Пока мы шли, он рассказывал, что здешние горы и земли богаты минералами. Они придавали вину характерный вкус, как нельзя лучше подходящий белым винам.
Мы миновали крохотный разрушенный домик, должно быть, садовый сарай. То, что еще оставалось от кирпичных стен, буйно поросло кустарником и сорными травами, а в самом центре руин пустило корни дерево, и его пышная крона за неимением крыши словно служила защитой тому, что уже давно кануло в небытие.
Старик остановился у небольшой кленовой рощицы, землю возле которой устилал белый ковер из маргариток. Самые ценные деревья в этих лесах, сказал он, именно их отбирали для изготовления смычковых инструментов на музыкальной фабрике в Луби. Он постучал по одному из стволов и предложил мне приложить ухо. Если хорошенько прислушаться, то можно определить дерево с хорошей тональностью и резонансом, рассказывал садовник. У него самого, к сожалению, были проблемы со слухом — сказывалась старая травма правого уха. Я услышала только стук по дереву, но все равно даже это сделало меня счастливой. Малая часть окружавшего меня пейзажа стала моей, я ощущала это очень явственно, не с той болезненной остротой, которую я связывала со смертью, а гораздо глубже, словно мне открылась некая потаенная суть, душа деревьев до самых корней. Ночные события показались мне далекими, словно они произошли с кем-то другим. Но разве мое главное стремление не заключалось в том, чтобы оказаться как можно ближе к чему-то вечному и неизменному и как можно дальше от спешки и суеты? Садовник неторопливо и обстоятельно вел свой рассказ на немецком, подбирая каждое слово и следя за тем, чтобы оно было к месту — я успевала мысленно перевести фразу прежде, чем он переходил к следующей. Я узнала имена и названия для всего, что было вокруг, и любое дерево в моих глазах перестало быть просто деревом.
Наконец мы добрались до виноградника, который простирался в восточном направлении, доходя до самых подножий гор. Среди одуванчиков, чертополоха и прочей сорной травы там и сям торчали сухие извивающиеся стебли виноградных лоз, коричневые и узловатые. Аккуратные ряды посадок, которые когда-то здесь были, теперь едва угадывались.
— Как вы думаете, его можно вернуть к жизни или лучше посадить новый?
Ян Кахуда опустился на колени и поворошил траву, пытаясь разглядеть корневище — крохотный кривоватый пенечек, шишковатый и с бороздками, почти черный, с отломленными ростками, по которому нельзя было понять, умерли виноградные лозы или все еще живы.
— Не знаю, — покачал головой он и, выдрав клочок травы, отбросил его в сторону с неожиданной злостью. — В самом деле не знаю.
Старик рассказал, что прежде усадьбе принадлежало куда больше виноградников, простиравшихся далеко на восток, но после войны они оказались разорены. Должно быть, потому, что под ними находились залежи угля. Прессы для давления винограда и прочее оборудование куда-то увезли, но куда именно, он не знал.
Опершись рукой о землю, садовник поднялся на ноги, отряхнул с рук травинки и указал на откос, сбегавший к реке.
— Вам стоит быть осторожнее и не выращивать ничего рядом с рекой. Мне жаль, но вынужден предостеречь вас — не копайте там землю.
И старик рассказал о ядовитых отходах, которые приносило течением с самых загрязненных земель Богемии, о множестве угольных шахт и химических фабриках, которые понастроили в приграничной области во времена коммунистического строя, не о говоря уж о добыче урана в Яхимове. Он признался, что еще тридцать лет назад здесь был край мертвых лесов, но природа и растительность обладают поистине удивительной жизненной силой. Деревья словно сумели восстать из мертвых и дали новую поросль, но как — никто не знает. Возможно, они дремали глубоко в земле, или же семена занесли птицы, и деревья заново пустили корни.
Мы возвращались обратно к усадьбе, и я все больше мрачнела, слушая Яна Кахуду. А он между тем продолжал рассказывать про реку, о ее спокойной, но такой обманчивой голубизне вод, о том, что она сообщается с Эльбой, а на юге несет свои воды аж до Молдавии, колыбели самой красивой музыки на земле. Те же воды, что делились своими тайнами, безымянный приток.
Темнело, и было непонятно, то ли небо затягивает тучами, то ли всему виной тяжелый осадок, появившийся у меня после рассказа садовника. Пожалуй, я не стану ничего говорить Даниелю о реке и о том, почему возле нее нельзя сажать. Он тогда с ума сойдет, немедленно захочет отказаться от усадьбы и станет винить во всем себя.
— Им пришлось убраться отсюда, — ни с того ни с сего вдруг сказал Ян Кахуда.
— Простите?
Старик смотрел не на меня, а на город, на беспорядочное скопление островерхих крыш.
— Немцам. После войны никто не желал мириться с их присутствием здесь. Потом сюда приезжали иностранцы, не знаю, откуда они были. Рабочие или так, проходимцы, мне неизвестно, но они ничего не знали об этой земле и даже не имели понятия, когда следует убирать урожай. Они довольно быстро покинули эти места.
— Выходит, усадьба пустует с тех самых пор?
— Я иногда заглядываю сюда. Я живу вон там, на том берегу. — Он указал на одинокий домик, видневшийся за красной полосой мака у реки, с маленьким, густо разросшимся садом. — Мой отец не хотел, чтобы розы погибли, ведь многие из них являются здесь большой редкостью.
У ворот мы распрощались, договорившись, что он будет приходить сюда каждый день на несколько часов. Помогать нам выпалывать сорняки вокруг дома, приводить в порядок клумбы, объяснять, что следует выбросить, а что можно оставить. Предложенную мной плату садовник счел чересчур большой, лично у меня сложилось впечатление, что он с радостью согласился бы работать и бесплатно.
Старик все дальше уходил от дома, когда я внезапно уловила в высокой траве чье-то стремительное движение. Кошка. Она последовала за стариком вниз по склону и потом еще немного шла за ним по дороге. Оказавшись за границей участка, кошка повернула и исчезла среди полевых цветов.
За спиной послышались мужские голоса. Я обернулась и увидела двух полицейских, которые тащили носилки. Даниель стоял, придерживая дверь кухни. Лежащее на носилках тело было прикрыто. Хлопнули дверцы машин, оставив после себя отголосок эха. Два автомобиля медленно проследовали мимо меня и вскоре скрылись из виду.
Я повесила на окна светлые занавески, не было только ветерка, на котором они могли колыхаться. Все было неподвижно, словно само время замерло в ожидании вместе с нами. Миновал день, следом другой, а я даже не помню, чем мы занимались. Что-то где-то понемножку красили и ждали, неотступно преследуемые жужжанием «болгарки» и вопросами, которые в конце концов заполонили собой каждый закоулок в доме. В подвале по-прежнему висела желтая заградительная лента. Несколько раз мы пытались дозвониться, но нас даже не могли соединить с нужным человеком.
Дети слали мне сообщения, на которые я не могла дать ни одного вразумительного ответа. Кем он был, этот мальчик? Было ли это убийство? А тебе не страшно теперь там спать?
На третий день я отправилась за покупками и решила слегка изменить маршрут и пройти через площадь. Это было единственное место в городе, которое мы увидели на снимках в интернете еще раньше, чем приехали сюда. Казалось, все фотографы при съемке стояли на одном и том же месте, возле фонтана в центре площади, направляя объектив на ряд небольших средневековых каменных домов, связанных между собой арками и выкрашенных в теплые пастельные тона — голубой, желтый и оранжевый, — контрастировавших со зданием фахверковой конструкции, где размещался закрытый на ремонт «Гранд Отель». Поэтому я уже заранее представляла себе романтичный и хорошо сохранившийся маленький городок, укромную жемчужину в центре Европы с коричневыми черепичными крышами, узорными орнаментами, лепниной и часами с римскими цифрами на ратуше. С каменными сводами, под которыми царит глухое безмолвие, заставляющее каждый шаг отдаваться эхом, — я знала все это еще до того, как мы приехали сюда и подписали бумаги на покупку участка с домом.
Полицейский участок находился рядом с «Гранд Отелем». Прежние старинные ворота сменили двери с надежными замками, а сама внутренняя обстановка напомнила мне пятидесятые годы: дубовые шкафы и деревянные планки, обои на стенах какого-то коричневато-бежевого оттенка.
Сидевший в дежурке мужчина был без формы и не изъяснялся ни на одном из известных мне языков, но все же сделал пару звонков и в конце концов протянул мне трубку. Я услышала женский голос, который говорил по-английски и все твердил о каких-то бланках. Вероятно, на том конце решили, что я собираюсь подать заявление о краже. Должно быть, так им сказал мужчина в дежурке, или же сюда чаще всего за этим и приходили. Мне пришлось три раза объяснить, в чем дело.
— Так вы желаете заявить об убийстве? — спросила девушка.
— Нет-нет, мальчик уже давно умер.
— В таком случае я не понимаю, зачем вы сюда звоните.
— Кто-то должен связаться с нами, но вот уже несколько дней нам никто не звонит.
Поделиться книгой: