Тоннель

Только тогда я поняла, насколько здесь хорошая слышимость.

В номере по соседству открылась и закрылась дверь. Следом — тихие голоса за стеной, короткие фразы с долгими паузами между ними. Непохоже было, что там ведут разговор, скорее обмениваются короткими приказами. Не знаю почему, но у меня возникло чувство, что они торопятся. Шорох выдвигаемых ящиков, скрип закрываемой дверцы шкафа. Шум и еще какой-то звук, идентифицировать который было сложнее. Несколько раз они стукнули по стене, за которой я стояла. Потом глухой шлепок — должно быть, на пол свалили дорожную сумку. Наверное, она уже успела собрать в нее все свои вещи, ведь она говорила, что уезжает. Постельное белье они наверняка заберут с собой. Интересно, что может поведать гостиничный номер о человеке, который в нем жил? О том, бывали ли у него гости? Любовник, любовница? Не знаю почему, но мне она показалась очень одинокой.

Чуть позже мне почудилось, что дверь номера снова открыли. Я почему-то подумала, что это Анна Джонс вернулась обратно. Из номера не доносилось ни звука. Должно быть, дверь закрыли почти сразу же, причем почти беззвучно, иначе бы я услышала.

Ноги затекли от неудобной позы в нише окна, где я просидела слишком долгое время, пытаясь припомнить одну вещь: а на самом ли деле я убрала ту самую мотыгу в сарай?

Во всяком случае, я именно так заявила полиции, но теперь была уже не столь уверена, что помню правильно. Я вытянула ноги, прошлась туда-сюда по номеру, который боялась покинуть. Вдруг пропущу телефонный звонок. Чем больше я силилась мысленно увидеть Анну Джонс перед собой, представить, чем она на самом деле занималась в номере вроде этого, день за днем, тем более размытым становилось мое представление о ней.

Зачем она отправилась к нам в усадьбу ночью, или вчера вечером, или даже сегодня рано утром? Неожиданно я поняла, что даже не знаю, в какой отрезок времени она погибла.

Я подумала о нашей первой встрече, припоминая свое ощущение уверенности, когда мне показалось, что я знаю, к какому типу людей она принадлежит. А когда, собственно говоря, это было? Больше недели назад, но, кажется, меньше двух? Здешнее течение времени сбивало с толку, дни следовали один за другим сплошным ровным потоком, и было уже не важно, где вторник, а где среда. Потом она сама подошла ко мне, и мы разговорились. В тот день еще шел дождь, мы пили вино и беседовали. Когда же это было, в прошлый четверг?

Я снова уселась в нишу с ноутбуком на коленях. Сидеть за письменным столом я не могла, он только будил во мне тревожное желание написать обо всем детям. Из окна я смотрела на крыши домов, на видневшуюся вдали башню ратуши и спрашивала себя, там ли сейчас Даниель, в полицейском участке по соседству. Вспоминала мощные каменные стены, надежные двери, целиком и полностью выдержанный в коричневых тонах интерьер. Должно быть, Даниеля сегодня уже не отпустят, иначе бы они давно это сделали. Смеркалось, часы на башне пробили семь, следом — половину восьмого.

Когда же на самом деле это началось?

* * *

Я пишу это только для себя, чтобы навести порядок в своих мыслях. Чтобы воскресить в памяти то солнечное жаркое утро в начале лета, когда я впервые увидела Анну Джонс в ресторане гостиницы, и вспомнить каждую деталь, как значительную, так и незначительную. Все начинается и заканчивается Анной Джонс. Ее образ, в углу обеденного зала, сидящей с книгой, под головой мертвой косули. Нет, я не углядела в этом никакого знака, ничего такого мне тогда и в голову не пришло.

Она не вписывается сюда. Так я тогда о ней подумала.

Воспоминания ненадежны. Они обманывают нас. Постоянно. Объединяют одно с другим, потому что мозгам так удобно, потому что им хочется видеть закономерность и смысл там, где есть только случайность, перевирают и дополняют тем, что кто-то другой рассказал или что нам, возможно, только почудилось.

Действительно ли я первая пошла на контакт или же это она стремилась к знакомству со мной?

Когда она спрашивала про липу, разве не было в ее вопросе скрытого подтекста или же он слышится мне только сейчас, спустя какое-то время?

Мне приходится постоянно останавливать себя, зажмуриваться и прокручивать воспоминания заново, а вечер за окном между тем становится все темнее.

Кем же ты была на самом деле, Анна Джонс?

* * *

Время почти исчезло. Оно текло сквозь меня словно воздух, пока я писала, часы и минуты, которые я вдыхала и выдыхала в виде невидимых частиц, но скоро этот день наконец-то подошел к концу. Тело ломило от усталости, но лечь спать я не осмеливалась. Я боялась уснуть, боялась забыть, боялась того, что случилось. Вечер выдался непривычно холодным. Я закрыла окно и почувствовала, как сильно проголодалась: за весь день у меня в желудке не было ничего, кроме одного бутерброда.

Я нажала на кнопку возле барной стойки, и вскоре откуда-то из заднего помещения появился Либор. Он выглядел так, словно только что проснулся. Шел двенадцатый час, и ресторан был закрыт, но он спокойно застегнул несколько пуговиц на своей рубашке и невозмутимо заявил, что сейчас же распорядится насчет гуляша.

Десять минут спустя из кухни раздался писк микроволновки, и передо мной на барной стойке появилась тарелка. Я поняла, что это скорее всего остатки от обеда.

— А ваш муж, они сказали, когда он сможет вернуться?

— Я точно не знаю. Никто не звонил?

Хозяин гостиницы покачал головой и выставил передо мной бутылку французского вина.

— К сожалению, я не могу держать гостиницу открытой после полуночи, но ведь у вас же есть мобильный телефон?

Я принялась за еду, что избавило меня от необходимости отвечать на его вопрос. Мясо было жестковатым, хлеб немного зачерствел.

— В таком случае вы можете сами спуститься вниз и открыть ему, — продолжил Либор. — В смысле если ваш супруг вернется поздно.

Несмотря на то что мой взгляд был прикован к тарелке, я знала, что он наблюдает за мной, пока я подношу ложку ко рту, глотая плавающие разваренные ломтики моркови и картошки в гуляше, который больше походил на суп. Комок сметаны развалился, стоило мне тронуть его ложкой, растекся и сделал поверхность мутной.

— Я слышала, как приезжала полиция и обыскивала ее комнату, — выкрутилась я из неловкого молчания. — Не знаете, нашли они что-нибудь?

— Сомневаюсь. — Либор налил себе пива. — Кстати, будь я на вашем месте, не стал бы задавать подобные вопросы кому попало.

— В смысле?

Либор наблюдал за тем, как оседает в бокале пена. В ожидании ответа я успела доесть то, что было у меня на тарелке.

— Мы здесь уже давно, — проговорил он наконец. — Мой дед купил эту гостиницу после войны, и мальчишкой я встречал постояльцев, прежде чем мне доверили ключи от номеров. Вы, вероятно, заметили, что у нас не так много постояльцев, но бывали времена и похуже. Жизнь научила меня не вмешиваться в то, что тебя не касается. Держать глаза и уши открытыми, но при этом ничего не видеть и не слышать. Вывешивать в окне тот флаг, который должен быть вывешен, красный, когда у власти красные, или национальных цветов, как сейчас. Я советую быть вам осторожнее, это все, что я хочу сказать.

— Почему же? — От усталости мозги были как в тумане и туго соображали, когда я попыталась уловить его мысль. — Что они сказали?

— Как бы то ни было, мне они ни слова не сказали. И вам я тоже ничего не скажу. Они пришли, сделали свое дело, вернули ключи, поблагодарили и ушли. Все очень культурно. Думаю, они пробыли наверху почти полчаса. Ее сумку, конечно, забрали с собой. Я ее узнал, сам помогал ей донести до номера. Они ведь еще вернутся, подумал я, чтобы снять отпечатки пальцев, собрать образцы ворсинок и все такое, что можно увидеть по телевизору, но они даже дверь не опечатали. Как я уже сказал, я человек осторожный и не хочу никому переходить дорогу. В таком городишке, как этот, подобное не для меня.

Я вспомнила, что у меня сложилось впечатление, что те, кто обыскивал комнату, очень торопились. А что касается двери, которая повторно открылась и закрылась, то, должно быть, это был Либор, который заглянул в номер после того, как его покинула полиция.

— Я только спросил, все ли они закончили, чтобы можно было убраться в номере, — продолжил он. — Да, вы должны меня простить, я не хочу показаться бессердечным, ужасно, что это случилось с одним из моих постояльцев, такая приятная женщина, всегда такая вежливая, очень сдержанная, никаких жалоб, несмотря на то что в ее глазах мы, должно быть, выглядели заурядным заведением, но я должен вести свое дело, и потом я сомневаюсь, что полиция заплатит мне за то, что номер пустует.

— Кажется, я не все понимаю.

Он наклонился над барной стойкой и понизил голос, хотя никого рядом не было.

— Номер не пришлось убирать, — сообщил он. — Совершенно. Они сделали всю работу за меня, спасибо нашей доблестной полиции. Насколько я успел убедиться, после их ухода все поверхности оказались протерты, ни бумажки, ни пятнышка. Они не оставили после себя ничего крупнее пылинки.

Был риск, что я что-нибудь неправильно перевела из того, что он говорил, или же мысленно дополнила его слова теми, которые, как мне казалось, он хотел сказать. Его английский, как я уже упоминала, был не ахти, а немецкий и того хуже. Некоторые вещи приходилось переспрашивать, чтобы быть уверенной, что я поняла правильно — я так часто делаю, чтобы избежать ошибок. Слова должны употребляться правильно и произноситься корректно. Если твоя мама — библиотекарь, то к таким вещам привыкаешь с детства.

Auslöschen.

Уничтожить.

Произнося это, Либор посмотрел мне прямо в глаза, и что-то суровое промелькнуло в этот момент в его взгляде.

— Они пришли туда не затем, чтобы обыскать комнату, вот что я скажу. Они пришли, чтобы уничтожить все следы.

— Но зачем?

— Ну, о таких вещах нужно спрашивать у полиции. Если, конечно, ты тот, кто может задавать ей такие вопросы.

После чего Либор намочил тряпку и принялся аккуратно оттирать жир и присохшие капельки пива с барной стойки.

* * *

Визитная карточка осталась лежать в моем бумажнике, я вспомнила о ней ночью, когда сидела и писала, одновременно пытаясь сообразить, что мне следует предпринять, когда рассветет.

Пойти в полицию, решила я, где прежде меня посылали то туда, то сюда, а еще позвонить в посольство, но оно далеко.

Рука переводчика коснулась моей, когда он протянул свою визитную карточку при нашей первой встрече.

Я не осмелилась звонить ему в такую рань, решив дождаться хотя бы восьми часов утра. После чего на два часа уснула и во сне долго что-то искала, даже не знаю что. Помню только, что было слишком поздно, слишком поздно спасать Даниеля, слишком поздно для всего. Проснулась я в поту, хотя во сне умудрилась спихнуть одеяло и простыню на пол.

Час спустя в дверях ресторана появился Антон Адамек. Я сидела в одиночестве в самом дальнем углу зала, где нас никто не мог услышать. Он поздоровался и бросил взгляд на голову косули надо мной, прежде чем сесть за столик.

— Я вам сочувствую, — сказал он. — Сначала история с судетским немцем в вашем подвале, а теперь еще и это. Должно быть, это большое потрясение для вас.

— Хотите кофе?

— У меня совсем мало времени. Я должен быть там к десяти часам.

— В полиции?

Переводчик кивнул и достал свой телефон, на экране которого высветились электронные цифры. Оставалось сорок шесть минут плюс самое большое три минуты, чтобы добраться до городской площади, где располагался полицейский участок.

— Вы виделись с моим мужем. Как он?

— Мне позвонили вчера вечером, чтобы я приехал и объяснил ему, что происходит, какие у него есть права и тому подобное. По большей части мне сказать нечего. Я встречался с ним лишь на короткое время.

— И что же в таком случае происходит? Он арестован, заключен под стражу? Его можно навестить?

Антон Адамек обернулся и, кажется, внимательно оглядел остальных посетителей в зале. Пара немецких туристов, экипированных для горных восхождений, один из завсегдатаев, заказавших себе первую порцию пива за день.

— Пожалуй, я бы выпил немного кофе, — проговорил Адамек.

Моя рука слегка дрожала, когда я наливала ему из кофейника, который входил в сервировку завтрака.

— Как вы понимаете, я связан обязательством о неразглашении служебной тайны, — продолжил он. — Честно сказать, мы вообще с вами не должны сейчас разговаривать.

Мне показалось, что его взгляд скользнул чуть ниже, между моих грудей, но я не уверена. Я надела белое платье, закрасила макияжем следы усталости, наложила светлые тени, которые скрыли истинное положение дел на моем лице.

— Я рада, что вы пришли, — сказала я.

Переводчик повертел в пальцах чайную ложечку.

— Они имеют право задержать вашего мужа на сорок восемь часов. Он, в свою очередь, имеет право связаться со своим посольством, но он отказался, потому что не считает, что он в чем-то виновен, и вместо этого потребовал, боюсь, довольно громко, чтобы его немедленно отпустили. По этой же самой причине он отказался от адвоката. Боюсь, это ошибка с его стороны.

— Он не совершал никакого преступления.

— Я всего лишь переводчик.

— Ему полагается адвокат?

— В случае если встанет вопрос о заключении под стражу, они сами назначат оного, не важно, хочет он того или нет. Когда речь идет о столь тяжком преступлении, этого требует закон.

— Сорок восемь часов, говорите? — Стрелки часов забегали в моей голове. Вчера, когда Даниеля увозили, время было около часу дня, или отсчет начался с того момента, когда они заключили его под стражу? Я представила себе тюремную камеру, воображение нарисовало нечто средневековое, с толстыми каменными стенами.

— Чепуха какая-то, — не согласилась я. — Они что, в самом деле могут задержать человека на двое суток, даже если тот ничего не делал?

— До тех пор, пока они не предоставят судье обвинение. В этом случае они имеют право продержать его под стражей еще двадцать четыре часа, ожидая решения об аресте.

Антон Адамек поднес чашку кофе ко рту и слегка поморщился, я не поняла, к чему это относилось — к кофе ли, правовому законодательству или поведению Даниеля. Из-за того, что он кричит, требует и отказывается…

— Как вы думаете, когда мне можно будет с ним встретиться?

— Боюсь, прямо сейчас такая возможность вряд ли представится.

Страх принял другую форму. Ощущение земляного пола под ногами и сводов подвала над головой, которые все тянутся и тянутся, уходя все глубже вниз, и нет путей назад.

— Мой муж не очень хорошо себя чувствует, — пробормотала я, обращаясь к недоеденному бутерброду, который лежал передо мной — абрикосовый мармелад и безвкусный сыр.

— Простите, — переводчик подался чуть вперед, — я не слышу…

Я повторила сказанное и вспомнила, что еще при первой нашей встрече обратила внимание на его глаза. На сквозившие в них уверенность и глубину.

— Я вас понимаю, — сочувственно кивнул он, — никто не будет чувствовать себя хорошо в подобной ситуации.

— Я не это имела в виду, — сказала я и покосилась на часы. Время еще есть. Кто-то должен об этом знать, подумала я, кто-то должен суметь понять Даниеля. — Я хочу сказать, что сейчас он сам не свой. И может довольно резко, я бы даже сказала агрессивно реагировать на мелочи. Просто чтоб вы знали. Если он ведет себя так во время допроса, то это вовсе не значит…

Антон Адамек глядел на меня молча, но с интересом, во всяком случае, так мне показалось.

— Мы потому и купили усадьбу, — продолжила я, — потому что он не видел иного выхода, который мог бы нас устроить. Это не его вина, все было несправедливо и даже незаконно, но что случилось, то случилось. Он воспринял все довольно близко к сердцу. Очень близко. Речь идет о работе, которая ему очень нравилась, в которой он разбирался и которую любил. Представьте, если бы половина вашей жизни, все, что казалось вам прочным и незыблемым, внезапно улетучилось за одну ночь. И люди поворачиваются к тебе спиной и начинают тебя избегать.

— Это я могу себе представить, — кивнул Антон Адамек.

— Он поранил колено, — продолжала я, — позапрошлой зимой. Несчастный случай на лыжах во Французских Альпах. Должно быть, первую операцию ему делал какой-нибудь халтурщик, или же ему просто не повезло, но колено заживало плохо.

Я поняла, что пустилась в слишком подробные объяснения. Это было видно по взгляду Антона Адамека. В нем застыло напряженное терпение, словно ему было жаль меня и он только поэтому меня и слушал, но я не могла просто так заявить, что Даниель уволился с работы. Тогда бы они думали, что это его вина. А это не так. Просто неудачное стечение обстоятельств.

— Он работал в издательстве, которое выпускало школьные учебники. Но здесь, у вас в стране, вы, наверное, тоже заметили, как все быстро изменилось. Все учебные материалы стали оцифрованными, школы больше не покупают учебников, а детей снабдили смартфонами и планшетами. Произошла реорганизация по многим направлениям, привыкание к новой действительности, экономисты выбились в начальники, на первый план вышли совсем другие навыки и умения. «Цифровые аборигены», как выразился один из новых владельцев издательства, имея в виду молодых людей, которые родились в век цифровых технологий. Проходит какое-то время, прежде чем ты понимаешь, что совещания проходят там, куда тебя не приглашали. Что твой опыт и знания уже никому не нужны.

Я понимала, что говорю слишком много, но мне действительно хотелось, чтобы он понял.

— И вот если соединить все это с травмой колена и тремя операциями, когда Даниель не мог находиться на работе, а значит, и не имел возможности сохранить за собой свое место…

Антон Адамек тронул телефон, наверное, чтобы посмотреть время. Экран осветился. Осталось восемнадцать минут.

— Простите, — сказала я. — Я понимаю, что это долгая история…

— Думаю, я вас понял.

— Даниеля всегда очень ценили. Он и помыслить не мог, что окажется одним из этих.

— Которых?

Я уставилась в пол, ощущая себя предательницей. Но ведь все, что я делала, я делала для Даниеля. Согласилась купить виноградник в этом чертовом городишке, чтобы выстроить что-то свое, новое и неизменное. Что уже не сумели бы у него отобрать и что заставило бы его вновь начать гордиться собой.