Медаль за город Вашингтон

– Мистер… Шмидт, проезжайте, конечно. Вот только позвольте поинтересоваться, куда вы едете? Вы не обязаны мне отвечать, но я, возможно, смогу вам дать дельный совет.

– Да не секрет это, – улыбнулся я. – Мы едем в Гавр-де-Грейс.

Лейтенант кивнул.

– Конечно, Гавр-де-Грейс – наш город в этом проклятом Мэриленде. Но имейте в виду, что сейчас в этом штате весьма неспокойно, и вас попросту могут убить – или люди этого проклятого Тёрчина, или… – он помялся. – Да чего уж греха таить, скорее, это будут наши люди, особенно из цветных полков. Поэтому держаться следует лишь определённых маршрутов.

– Да, мы хотели через Лорел в Балтимор и дальше по прямой дороге.

– В Балтимор вам лучше не заезжать – там, после того как южане убили Шеридана, такое творится… После Лорела выходите на платную дорогу на Балтимор, у Андерсона – там будет застава, не ошибетесь, – поверните налево на Элликотт-Сити, там, где основная дорога также уходит на Балтимор. Вот только у Пайксвилла дорога вновь разойдется – не прозевайте эту развилку, держитесь правее, на Таусон, левое ответвление ведет на северо-запад, прямо в лапы к этому русскому предателю. А от Таусона тоже идет прямая дорога на Гавр-де-Грейс, на заставе спросите. Ночевать лучше в Таусоне – знаю, что далеко, но там довольно-таки безопасно, и есть гостиницы, а до заката вы всяко туда доберетесь. Ночью лучше не путешествовать, сразу вам скажу.

Уже здесь, на заставе, мне показалось, что пахнет горелым, но никаких пожаров – или пепелищ – мы не видели до самого Лорела, при въезде и выезде из которого дежурили уже черные солдаты, только командовали ими белые лейтенанты. Но единственное, что бросилось в глаза в самом городе, – это то, что на улицах не было практически ни души, а те немногие, которых мы увидели, спешили куда-то, опустив глаза. Один раз мы увидели патруль – троих черных, – но они нами не заинтересовались.

От Лорела до Балтимора шла платная дорога, где в мирные времена с человека брали по пенни[28], а с коня или повозки по никелю[29]. Я заранее подготовил деньги – три коня, три человека, итого восемнадцать центов, – но в будке, где обычно собирали плату, никого не было, а рядом расположилась очередная застава. Увидев бумагу, нас и здесь пропустили беспрепятственно.

А запах гари все усиливался. Почему, было ясно сразу: почти все дома недалеко от дороги превратились в обугленные руины, а несколько раз мы видели вдали сполохи пожаров. Но, памятуя слова давешнего лейтенанта, с дороги мы не сходили, да и задание у нас было совсем другим.

У поворота на Андерсон десяток негров в синей униформе, радостно гогоча, рылись в крытых фургонах. Хозяин груза и его люди стояли рядом, покорно склонив головы – еще бы, на них нацелились три ствола. Чуть поодаль стоял белый офицер и курил трубку, наблюдая за действиями подчиненных, но не вмешиваясь.

Увидев нас, трое негров вальяжной походкой подошли к нам.

– Эй, белые, спускайтесь с коней и предъявите все ваши сумки для обследования.

Я показал главному, с нашивками сержанта, пропуск от Хоара. Тот лишь засмеялся:

– Меня мало интересует, что там написано. Да мы и читать не умеем. У нас в Миссисипи, может, слыхал, такие же белые, как ты, запрещали учить негров грамоте.

– Тогда позови лейтенанта.

– Ага, сейчас! У него своих дел полно. А ну, покажи сумки!

Джо, ни слова не говоря, взял у меня документ и направился к лейтенанту. Двигался он, казалось бы, неспешно, но когда сержант спохватился и приказал своим взять его на мушку, лейтенант уже всматривался в бумагу, после чего как заорал:

– Ты что, Винтерс, вконец обнаглел! А ну, все сюда.

– Да, но вы сами говорили, что генерал Говард…

– Эта бумага подписана самим вице-президентом Хоаром!

– Но я не знал…

– Я же тебе говорил, если что непонятно, скажи мне.

– Значит, его фамилия Винтерс? – спросил я вкрадчиво. – А ваша?

– Вы… жаловаться будете? – в глазах лейтенанта появился плохо скрываемый страх.

– Если вы сами накажете Винтерса, тогда нет. Но я наведу справки, знаете ли, когда вернусь в Вашингтон. А если не вернусь… – добавил я, увидев проблески мысли в его глазах, – тогда, скорее всего, на вас все-таки выйдут. А дело у меня государственное.

– Нет, что вы, что вы… Эй, арестовать Винтерса!

– И пусть ваши люди отпустят этих бедолаг. И вернут им все, что они успели своровать. – И я показал на группу тех, кто имел несчастье попасть в руки этой команды перед нами.

Лейтенант отдал соответствующие распоряжения, а я ему сказал:

– И если я еще хоть что-нибудь услышу про эту заставу… Кстати, вы так и не назвали свою фамилию, лейтенант!

– Шмидт! Лейтенант Шмидт! – его голос был близок к панике, а я про себя усмехнулся – еще один Шмидт, причем настоящий.

Когда мы отъехали миль на десять, я увидел еще один сгоревший дом совсем близко к дороге. Я скомандовал:

– Привал.

– Босс, ты, наверное, хочешь посмотреть, что и как? – спросил Джо.

– Именно так.

– Тогда давай подъедем и взглянем вместе.

Первое, что мы почуяли, подъехав к зданию, был сладковатый запах, который все отчетливее проступал на фоне гари. На земле валялись трупы – старики, женщины, дети… Джо склонился вбок – его рвало, потом его примеру последовал брат, и лишь я, насмотревшись в прошлом на схожие художества от рук османов, сумел подавить подобные позывы. Более того, я достал из потайного кармашка переданный мне югороссами прибор под названием фотоаппарат и начал делать снимки – трупов, обугленных остовов зданий, пепелищ… Сожжено было все – и дом фермера, и хозяйственные помещения, и даже домики, в которых, наверное, раньше жили чернокожие – то ли помощники, то ли слуги. Часть трупов принадлежали именно им – почему-то убийцы не пощадили и тех, за чью свободу они якобы боролись.

По дороге в Пайксвилл мы – как говорят югороссы, через не хочу – сделали еще три остановки. Один раз женщин, судя по кровоподтекам на ладонях и ступнях, пригвоздили живыми к высокому забору вокруг того, что еще недавно, такое впечатление, было конным двором. В другом месте людей посадили на кол, а в третьем обгорелые останки тел обнаружились в сарае – если судить по тому, что недогоревшая дверь была заперта снаружи на засов, их там сожгли живьем. Мне хотелось выть волком, но я фотографировал, фотографировал, фотографировал… Мир не должен забывать подобные зверства. Ведь сколько раз я слышал в Германии – да и здесь, в Америке, – что турок оклеветали и что не было нигде резни, а если что и было, то совсем чуть-чуть и не больно…

В сам Пайксвилл мы прибыли около шести часов вечера. Заставы там не было – точнее, здание, где, судя по всему, она располагалась, недавно сожгли. И синих мундиров не было – но точно так же не наблюдалась и другая сторона. Сам поселок выглядел вымершим – вероятно, местное население то ли сбежало, то ли их перебили. Но развилку мы нашли – и пошли по левому ответвлению. А через полчаса навстречу нам выехал отряд из трех дюжин конных – большинство в гражданской одежде, но с полдюжины в синих мундирах. Двое из них, к моему удивлению, были неграми. Но у всех был опознавательный знак – ленточка, повязанная на левом рукаве.

– Кто такие и куда следуете? – спросил меня человек, который, судя по всему, был командиром отряда.

Я решил рискнуть.

– К генералу Тёрчину. По конфиденциальному вопросу.

– Какому?

Я открыл один из потайных карманов седельных сумок и протянул ему бумагу, в которой значилось, что я представляю Добровольческий корпус армии Конфедерации. Тот присвистнул:

– Поезжайте за мной. Я не знаю, где генерал, но капитан Смолл, вне всякого сомнения, захочет вас видеть.

По какому-то наитию я спросил:

– Капитан Смолл? Александр Смолл? Железнодорожный инженер?

– Он самый. А вы его знаете?

– Имел честь быть ему представленным в Вашингтоне. Общие знакомые, знаете ли.

Если быть предельно честным, для меня знакомство было неслучайным, я знал, что Смолл – не кто иной, как Алексей Смирнов, русский, некогда еще гимназистом бежавший в Америку, и мне было интересно на него посмотреть. Впрочем, тогда я не раскрыл ему своего инкогнито. А теперь пришло время.

20 (8) августа 1878 года. Борт у островка Балласт-Ки

Полковник Сергей Рагуленко, позывной «Слон», командир Отряда особого назначения армии Югороссии, приданного Южному флоту Конфедеративных Штатов Америки

Мы расположились у самой южной точки Флориды – островка Балласт-Ки. За ним раскорячилась, как лягушка перед прыжком, местная «дама» – кусочек суши чуть побольше, который так и именовался – Вуман-Ки. А на горизонте виднелся остров посерьезнее, именуемый Ки-Уэст.

Вообще-то «ки» – это флоридское и карибское наименование небольшого острова, происходящее от испанского «кайо», в свою очередь позаимствованного из языка ныне вымерших индейцев таино. Самые известные из этих ки – цепь островов, идущих с северо-востока на юго-запад вдоль южной оконечности Флориды. Они так и называются – Флорида-Кис. Последний из них некогда был местом, куда индейцы привозили тела своих умерших. Прибывший туда в 1521 году испанец Понсе де Леон, пораженный огромным количеством человеческих останков, назвал его «островком костей» – Cayo Hueso («Кайо Уэсо») на испанском. Это название американцы превратили в Ки-Уэст – «Западный Ки».

Как я узнал из путеводителя, непонятно как оказавшегося на борту «Северодвинска», еще до Гражданской войны на острове построили форт, названный в честь умершего незадолго до этого президента Закари Тейлора. Перед самой войной форт получил несколько десятков орудий с дальностью стрельбы до трех миль, и с их помощью янки не только смогли удержать Ки-Уэст, но и использовать его в качестве главной базы той части флота, которая блокировала побережье Мексиканского залива. После войны форт надстроили – теперь в нем было три этажа – и разместили там дополнительные орудия. Общее их количество достигло ста сорока. Нашей задачей было взять этот проклятый форт. После его захвата весь Ки-Уэст оказался бы под нашим контролем.

Эх, какого хрена Нейт Форрест поддался на уговоры Дэвиса (других причин я не видел) и отказался на этом этапе от нашего участия в боевых действиях, по крайней мере открытого? Ведь мы могли попросту раздолбать вдребезги этот гребаный форт, а также все, что плавает у них в гавани (да, я помню, что корабли ходят, а плавает нечто другое). При этом мы даже бы не вспотели.

А теперь мне придется рисковать своими ребятами, каждый из которых не только ветеран боевых действий в Ирландии, но, что более важно, выпускник программы подготовки «спецов» на Кубе и Корву. Да и командуют, как правило, наши, югороссы, официально числящиеся отпускниками и добровольцами. Как, например, я.

А еще есть форт Джефферсон, расположенный в ста с небольшим километрах западнее, на крохотном архипелаге Драй-Тортугас. Его так и не достроили до конца. Зато он получил печальную славу тюрьмы для непокорных либо подозрительных южан из Флориды и близлежащих штатов.

Жара, тяжелые, можно сказать, каторжные работы, плохое и бедное витаминами питание… Немногие из его узников, кому посчастливилось обрести свободу, рассказывали ужасы про эту тюрьму. Они вспоминали о сотнях умерших – в основном женщин и даже детей. На ночь их запирали в сырых подземных казематах, на входе в которые была выбита многозначительная надпись «Whoso entereth here leaveth all hope behind» – архаичный перевод из Данте: «Оставь надежду, всяк сюда входящий!»

И как нам достоверно стало известно, большую часть расквартированного там 82-го Цветного полка послали усмирять крупные города Флориды – Джексонвилл, Сент-Огустин, Монтичелло и другие. Ну и, естественно, Ки-Уэст. А в форт свезли десятки новых задержанных – из самого Ки-Уэста, а также других городов Флориды.

Об этом мы знали подробно по счастливой случайности – еще перед тем, как мы отправились на Корву, выяснилось, что у одного из моих ребят, Патрика О’Малли, брат служил в полиции Ки-Уэста. Полиция в Америке, как правило, была вотчиной ирландских иммигрантов. И Ки-Уэст не стал исключением. Так что Патрик вместо Азор и Ирландии отправился домой в Бостон, а оттуда к брату в Южную Флориду, где с его помощью он устроился на службу в полицию и даже сумел купить скромный домик в Нью-Тауне, новой части города, где обитали люди с меньшим достатком, а также немногочисленные городские негры. Деньги на покупку дома выделили Патрику мы, а также снабдили его рацией, обучив ею пользоваться. Именно тогда мы и послали человека в Матансас, тогда еще являвшийся испанской территорией. Задачей этого агента был прием информации от Патрика и передача ее в наш штаб.

Таким образом мы узнали, что охрану форта Тейлор несут новоприбывшие черные части, а морская пехота, равно как и практически вся здешняя эскадра, два дня назад ушла на запад – по словам Патрика, в Мобиле происходила какая-то движуха, весьма неприятная для янки. А еще на слуху у многих было имя Лореты Веласкес, возглавившей тамошнее восстание, для которой газета «Key of the Gulf» не пожалела ушатов грязи. Узнав об этом, я обрадовался – ведь эта кавалерист-девица свыше месяца назад отправилась в Мобил и там бесследно исчезла. Мы опасались самого худшего, а она, видите, не просто жива, а еще сумела организовать вооруженное сопротивление против янки. Так что сразу после Ки-Уэста нашей задачей будет деблокировать Мобил. Но сначала все по порядку – форт Тейлор, затем форт Джефферсон, и лишь потом – операция у берегов Алабамы.

Я отдал приказ, и мы стали грузиться в катера. Где-то на западе солнце начало краснеть, потом оно нырнуло в море, послав прощальный привет зеленым сполохом. Ну что ж, пора! Заурчали электрические моторы, и катера вышли в море. Кто в порт для захвата двух находившихся там кораблей, а кто, включая и меня, на глинистый пляж к северу от форта Тейлор. Первый акт освобождения Юга начался!

20 (8) августа 1878 года. Сгоревшая ферма неподалёку от Пайквилла

Капитан армии Северного Мэриленда Александр Смолл, он же Алексей Иванович Смирнов

Мой штаб находился в чудом сохранившемся домике прислуги при сгоревшем доме фермера. Я уже готовился ко сну – завтра с утра нам предстоит встать очень рано, ещё до рассвета, ведь каратели, скорее всего, явятся по наши души в первой половине дня. А точка рандеву у нас намного западнее, в забытой Богом деревне под названием Кларксбург. Но только я снял ремень с кобурой, как в дверь постучали.

– Капитан, к вам некто, утверждающий, что он от Добровольческого корпуса. И что у него есть дело к генералу Тёрчину.

– Пусть войдет.

Лейтенант Иннесс ввел человека, одетого по-европейски. Присмотревшись, я ахнул:

– Вот так встреча! И почему-то мне кажется, что вы здесь не случайно, герр Шмидт.

– Капитан, не могли бы мы поговорить наедине?

Я сделал знак, и Иннесс попробовал мне возразить, но я нахмурился и сказал:

– Лейтенант, этого человека я знаю и не вижу причины ему не доверять.

Иннесс козырнул с недовольным видом и вышел, а я указал Шмидту на табурет. Ничего лучше у меня не было – ведь это был домик прислуги. Тот присел и неожиданно заговорил по-русски, причем без всякого акцента:

– Алексей Иванович, я здесь, как вы догадались, по важному делу.

Если бы лежавшая на кровати кошка вдруг обрела дар речи и заговорила со мной, я бы, наверное, был менее удивлен. Взглянув на Шмидта, я произнес:

– Никогда бы не подумал, что вы наш, русский. Или вы русский немец?

– Для вас я пока еще Макс Шмидт. И здесь нахожусь по поручению югоросского командования. Эту бумагу я хотел передать Ивану Васильевичу, но, как мне кажется, имеет смысл показать ее и вам.

Он открыл карман своей сумки, достал оттуда листок бумаги и протянул его мне. На нем было написано было без ятей и еров: «Настоящим подтверждается, что господин Шмидт действует по нашему поручению и в наших интересах. Он уполномочен вести переговоры с генералом Турчаниновым либо его представителями». И подпись: «По поручению Верховного правителя Югороссии адмирала Виктора Сергеевича Ларионова генерал-майор Вячеслав Николаевич Бережной».

Я вздохнул и вернул ему документ.

– Вы знаете, что сейчас меня радует больше всего? То, что мы теперь не одни. Мне до этого казалось, что мы делаем нечто, сходное с войной Дон-Кихота с ветряными мельницами. Ведь у янки есть все: промышленность, население, железные дороги. А у нас лишь желание выстоять перед этим гигантом. Пока мы действуем небезуспешно, но каждый раз мы теряем людей. А они, сколько бы мы их ни убивали, лишь присылают новых.

– Неужто вы думаете, что югороссы не вмешаются в события, происходящие там, где творится несправедливость? – невесело усмехнулся он. – В Болгарии, Ирландии и других местах они продемонстрировали это всему миру. Но времени у нас мало, так что, с вашего позволения, я перейду к делу.

Я кивнул, и Шмидт продолжил:

– Император Александр Александрович решил простить Ивана Васильевича за… В общем, за обстоятельства, при которых он оставил службу. Так что если он пожелает, то ему будет предоставлена возможность вернуться в Российскую империю либо посещать ее в любое удобное для него время.

– Полагаю, что Иван Васильевич и Надежда Дмитриевна с благодарностью воспользуются этим предложением. Конечно, после окончания военных действий.

– Именно так. Добавлю, что меня уполномочили сделать предложение и вам: переезд в Югороссию и обучение в Константинопольском университете. Видите ли, у нас несколько более совершенные технологии в области железных дорог, а также в других технических дисциплинах. И не только.

– Я подумаю, конечно, но, скорее всего, я соглашусь. После зверского убийства моей невесты меня в этой стране мало что держит. Вот только до этого надо еще дожить. Но это, я полагаю, не единственное, ради чего вы к нам прибыли.

– Вы правы. Но об этом я уполномочен говорить лишь с генералом Турчаниновым.

21 (9) августа 1878 года. Гленелг, Мэриленд

Макс Шмидт, коммерсант, он же Евгений Леонтьев, резидент военной разведки Российской империи

Изрядно попетляв по пыльным дорогам Мэриленда, мы наконец добрались до крохотного селения Гленелг, в котором американский Денис Давыдов развернул свой штаб. Меня удивил порядок среди его солдат – ведь многие из них до того были мирными фермерами или рабочими. Правда, и бывших вояк хватало – их мой взгляд определял с ходу.

По дороге капитан Смирнов, или, как его здесь звали, Александр Смолл, осторожно расспрашивал меня о том, что произошло в мире. Как оказалось, знание жителей САСШ обо всем происходящем за пределами их страны чрезвычайно скудны и однобоки.

Их газеты взахлеб расписывали разного рода светские сплетни, особенно если это касалось тех людей, которые здесь признаны успешными. Зато об освобождении Ирландии от английского владычества написали, по словам Алексея Ивановича, лишь несколько строк. Про Дублинский трибунал над военными преступниками была лишь пара возмущенных комментариев – мол, как они смеют! Еще меньше было написано про то, что в Ирландии на стороне будущего короля Виктора воевали и американские добровольцы, а о том, что они сражались под флагом Конфедерации, в газетах не было ни единого слова. Да, такие слухи ходили, но им мало кто верил, и капитан Смирнов был очень удивлен, узнав, что это правда.

– Следует ли из этого, господин Шульц, что Югороссия и Российская империя поддерживают теперь южан-рабовладельцев? – осторожно спросил меня мой спутник. – Мы, конечно, готовы сражаться против насильников и убийц из Вашингтона, но помогать южанам снова восстановить рабство…

Смирнов пожал плечами и внимательно посмотрел мне в глаза.

– Мне кажется, господин капитан, – ответил я, – вы не совсем правильно оцениваете расстановку политических сил. Рабство изжило себя, и восстанавливать его никто не собирается. Да и снова загнать негров в рабское состояние вряд ли возможно. Для этого надо перебить большую часть чернокожих, что, как вы понимаете, не собирается делать даже самый упрямый рабовладелец. Времена сейчас совсем другие.

Но вседозволенности и беззаконию, творимому солдатами так называемых цветных полков, следует положить конец. Это будет лучше и для самих негров – иначе их вскоре будут убивать родственники тех, кто пострадал от бесчинств и насилия чернокожих. Естественно, достанется не только виновным в преступлениях, но и тем, кто не имеет никакого отношения к грабежам и убийствам.

Смирнов согласно кивнул и о чем-то задумался. Тем временем наши кони начали мотать гривами и всхрапывать – я с раскаянием подумал, что мы их изрядно вымотали по дороге из Вашингтона, и я даже не подумал взять свежую лошадь.

– Далеко ли нам еще ехать? – спросил я капитана.

– Не более получаса, – ответил тот. – А вы что, господин Шульц, уже устали?

– Есть немного, – я и в самом деле уже несколько отвык от дальних конных прогулок, да и ноги у меня одеревенели от напряжения.