Медаль за город Вашингтон

На одной промежуточной станции сошел один из наших спутников, благообразный старичок, ехавший то ли к внукам, то ли от внуков. Оставалась приятная девочка лет, наверное, шестнадцати, которую звали Мейбел. Мачеха выжила ее из дома, и она на те немногие деньги, которые дал ей отец, ехала в Балтимор. Там у Мейбел жила кузина, у которой девочка надеялась поселиться и найти хоть какую-нибудь работу. По слухам, в последние годы этот город весьма разбогател – ведь именно он является основным портом нашей столицы.

Неожиданно послышался громкий топот ног, и из соседнего купе донеслись крики. Затем кто-то сорвал – именно сорвал – занавеску в наше купе, и на пороге появились трое негров в синей военной форме. Увидев мужа – Ваня надел лучшее, что у него было, генеральский мундир, оставшийся у него с войны, – они спросили, показав на меня:

– Это ваша жена, сэр?

– Именно так.

– И вы воевали за наших в той войне?

– Да, – с недоумением произнес муж.

– Тогда, сэр, к вам нет никаких претензий. А ты, – он показал на Мейбел, – кто такая и куда собралась?

– К кузине, в Балтимор.

– Ах, в Балтимор… Южанка?

– Нет, я из Индианы.

– Не все ли равно. Твоя кузина южанка. Деньги есть?

– Три доллара и мелочь.

– А ну давай их сюда!

Ваня не смог удержаться и резко поднялся в полный рост:

– Это еще что такое? Как вы себя ведете?!

– Сядьте, сэр! – Слово «сэр» прозвучало грубо и издевательски. Девушка дрожащей рукой достала из сумочки холщовый пакетик и протянула его наглецу. Тот продолжал куражиться и с издевательским поклоном произнес:

– Спасибо, мисс! А теперь вы пойдете с нами. – Двое его подручных с похотливыми улыбками на черных физиономиях схватили ее под руки и потащили в конец вагона.

– Что это такое? – твердым командным голосом произнес мой муж. – Что вы себе позволяете? А ну, быстро отпустите девчонку! – И он достал из саквояжа длинноствольный флотский кольт, который привез с войны – хотя револьвер был и старенький, но муж за ним тщательно ухаживал.

Главарь лишь ухмыльнулся, и муж трижды выстрелил. Кровь одного из них заляпала платье девочки, но та находилась в прострации и лишь всхлипывала. Мне пришлось дать ей пощечину:

– Срочно уходим! – крикнул муж, схватив в охапку наши вещи.

И мы втроем выбежали в коридор вагона. Практически из каждого купе доносились чьи-то вопли и громкий хохот грабителей и насильников. Мы спрыгнули с поезда – это было нетрудно сделать, так как состав стоял в чистом поле – и пустились наутек. За нами никто не гнался – все были слишком заняты своими преступными делами, – но Ваня приказал:

– Не знаю, что здесь происходит, хотя мне кажется, эти бандиты подумали, что стрелял кто-то из них. Но когда они найдут трупы, нам несдобровать. Тем более что у меня осталось всего три патрона в барабане и еще коробка с дюжиной в вещмешке, – а этого явно недостаточно. Мисс, вы можете идти?

– Да, сэр! – Испуг у Мейбел уже прошел, и ее глаза смотрели с надеждой на Ваню.

– Тогда пойдем подальше отсюда. И как можно скорее.

Через несколько минут мы добрались до догорающего домика посреди небольшой фермы, перед которой валялся труп молодого мужчины, а за домом – мертвая беременная женщина с неприлично задранным подолом, а рядом – мальчик лет двух или трех с размозженной головой. Мейбел побледнела и испуганно вскрикнула, но муж ей строго сказал:

– Не останавливаемся. Главное, найти хоть какое-нибудь убежище для вас обеих. Я потом вернусь и посмотрю, что происходит. Неужто новое Гаити?

В Гаити, ранее именовавшемся колонией Сен-Доменг, восставшие рабы убили несколько десятков тысяч белых – включая стариков, женщин, детей, всех, кто не успел бежать с острова. Но здесь? Тем более в Мэриленде, не примкнувшем тогда к Конфедерации?

Минут двадцать мы шли быстрым шагом, пока не добрались до небольшой рощицы, чудом сохранившейся в этих местах – некогда густые леса в этих краях были вырублены практически под корень. И только сейчас он скомандовал:

– Посидим минут десять. Есть пока не будем, а вот напиться не мешало бы, тем более здесь есть ручеек.

Он достал флягу из мешка и протянул ее мне. Напившись, я передала ее Мейбел, а потом спросила у мужа:

– Ваня, а тебе не кажется, что ты тогда воевал не на той стороне?

13 (1) августа 1878 года. Вашингтон, вокзал Балтиморской и Огайской железной дороги на Нью-Джерси-авеню

Александр Смолл, он же Алексей Иванович Смирнов

«Ну где же они?» – спрашивал я себя, но поезда все не было видно. Он должен был прийти еще четыре часа назад, но никто на вокзале не знал причину, по которой он так сильно опаздывал. Причем начальник вокзала – я его знал хорошо, моя фирма время от времени получала заказы от него – рассказал мне, что Фредерик поезд прошел пять часов назад, а до Гейтерсбурга – предпоследней станции перед Вашингтоном – так и не добрался.

– Да не бойтесь вы, мистер Смолл, – успокаивал он меня с вымученной улыбкой. – Паровоз, скорее всего, сломался, и мы уже выслали новый навстречу составу.

– А когда выслали-то?

– Да уже три часа прошло.

– Ну, и где они тогда? До Гейтерсбурга и обратно – меньше двух часов, даже если прибавить минут десять на сцепку.

– Скоро будут, – в его словах чувствовалось беспокойство. Действительно, что могло случиться с поездом? Если бы машинист локомотива и обнаружил неисправность или аварию на дороге, он вернулся бы в Фредерик или проследовал в Гейтерсбург, и в Вашингтон пришла бы телеграмма.

Я все больше и больше волновался – на этом поезде должны были прибыть очень дорогие мне люди. Во-первых, моя невеста, Ирма Майер, дочь инженера из Фредерика. С ее отцом я познакомился год назад – мы работали вместе над заказом этой самой Балтиморской и Огайской железной дороги для станции во Фредерике. Однажды Вальтер – так звали ее отца – пригласил меня к себе на ужин. Через две недели я уже, стоя на коленях, просил у него руки и сердца его дочери. С тех пор прошло около года, и через полторы недели, двадцать четвертого августа, у нас назначена свадьба. Сегодня Ирма обещала прибыть вместе с родителями и сестрой в Вашингтон. Жить они пока будут в гостинице – я зарезервировал им номера в отеле «Виллард», на Пенсильвания-авеню в двух шагах от Президентского особняка.

Еще один номер я снял для Джона Тёрчина, генерала, под началом которого я сражался во время Войны между штатами[23], и его супруги Надин – «русского ангела», как называли ее наши раненые. На самом деле их зовут Иван Васильевич и Надежда Дмитриевна Турчаниновы, и они такие же русские, как и я.

Когда-то, наслушавшись россказней про свободу и справедливое общество в САСШ, они выехали из России в Америку, где вскоре потеряли все деньги, привезенные из России. Во время войны Иван Васильевич покрыл себя славой – он, наверное, был лучшим военачальником среди северян, а Надежда Дмитриевна после обучения на фельдшерских курсах стала одним из самых успешных военных медиков и спасла от смерти сотни раненых.

Но в 1864 году у генерала произошел сердечный приступ, и ему пришлось покинуть действующую армию. С тех пор они с супругой скатились в нищету. Время от времени, когда у меня была такая возможность, я посылал Надежде Дмитриевне небольшие суммы – Иван Васильевич никогда бы не согласился на подобные дотации, а она после нескольких энергичных протестов все-таки согласилась принимать от меня помощь. И сейчас, когда у меня появились деньги, я послал им сумму, достаточную для приобретения билетов первого класса на поезд, плюс еще немного, зная, что у них есть долги, и для них их выплата – вопрос чести.

Сам же я попал на этот не слишком гостеприимный континент после чтения книг Фенимора Купера. Я и четверо моих друзей-гимназистов в один прекрасный день бежали из Смоленска в Гамбург, где мы надеялись устроиться на один из кораблей, идущих в Америку. Вот только я отстал от поезда в Орше. Как впоследствии мне стало известно, друзей моих сняли с поезда в Минске и вернули родителям. Сам же я сумел-таки добраться до Германии, где устроился поваренком на один из океанских пароходов – готовить я худо-бедно умел. Так и оказался я в САСШ. Но здешняя реальность оказалась намного грустнее, чем мне казалось. Кому в Америке был нужен гимназист-недоучка? Так что как только началась война, я записался в действующую армию, решив, что там хотя бы буду получать солдатский рацион, да и крыша над головой будет – пусть хоть в виде палатки.

Закончил войну я сержантом, но нашу часть расформировали, и мне вновь пришлось искать средства к существованию. Через армейского приятеля я устроился работать на эту же самую Балтиморскую и Огайскую железную дорогу учеником механика. Работа мне нравилась, и со своими обязанностями я справлялся хорошо. Где-то через год меня досрочно произвели в механики, а пять лет назад я ушел на вольные хлеба – открыл свою фирму, которая занималась ремонтом и установкой оборудования для железных дорог. Заказов хватало – я успел познакомиться с очень многими, и, что было еще не менее важно, они знали меня и могли быть уверены в том, что любая работа будет сделана мною качественно и в срок.

Но как ни странно, я все время мечтал уехать на родину – только кому я там теперь нужен? Иван Васильевич, помнится, даже как-то раз послал прошение на имя императора Александра II с просьбой разрешить ему вернуться в Россию. Но ответа он так и не дождался. Скорее всего, чиновники из военного министерства не желали видеть в России человека, который когда-то был другом Герцена и других вольнодумцев. А обо мне, кроме родителей, которые, я надеюсь, живы, и двух моих сестер, вряд ли кто-нибудь помнил.

В последнее время у меня появилась мысль попытать счастье в Югороссии – про эту новую страну рассказывают много небылиц. И если хотя бы часть из них оказалась правдой, в этом невесть откуда взявшемся государстве можно было бы найти применение своих сил и способностей. Но там меня, наверное, ждут еще меньше. Хотя у меня были планы попробовать связаться с югороссами. Чем черт не шутит – возможно, там я смогу начать свое дело и принести реальную пользу людям, которые, как я понял, тоже были русскими.

– Масса Александр! Масса Александр! – ко мне, размахивая руками, спешил негритенок Джедедайя, мальчик на побегушках у начальника станции. – Босс говорит, что поезд, который вы ждете, разграбили у Гейтерсбурга, а людей кого убили, а кого ранили. Через десять минут туда уходит сцепка – если хотите, босс сказал, вы можете отправиться с ними. Оружие у вас с собой?

– Только револьвер.

– Босс говорит, что вы можете получить ружье и патроны в поезде.

– Хорошо. Спасибо, Джедедайя.

В поезде уже находилось несколько инженеров и рабочих, а также два десятка солдат. Я выбрал себе ружье и по дороге к Гейтерсбургу тщательно его вычистил – похоже, что этим до меня никто давненько не занимался. На душе у меня было тоскливо, нехорошие предчувствия мучили меня, и я молил Господа, чтобы Он сохранил мою невесту и ее семью, а также Ивана Васильевича и Надежду Дмитриевну. Или хотя бы кого-нибудь из них…

15 (3) августа 1878 года. Ферма Обермюллера у Гейтерсбурга

Бригадный генерал Иван Васильевич Турчанинов, известный также как Джон Бейзил Тёрчин

Десяток моих ребят взял кусты на мушку, а я крикнул:

– Выходите по одному без оружия, руки держать над головой. И смотрите, без фокусов.

Вчера у нас произошло примерно то же самое – не здесь, на ферме Пфистера десятью милями западнее. Тогда из кустов вышли трое: два вооруженных негра и один белый, с нашивкой, известной в армии как рельсы – два кубика, соединенные перекладиной. Белый сделал знак своим и громко крикнул:

– Кем бы вы ни были, вы противостоите силам закона! Приказываю вам немедленно сдать оружие и отдаться на милость победителя. Иначе вы все будете убиты!

– Сержант Моррисон? – крикнул я. – Вот так встреча! Как я вижу, теперь ты уже капитан?

– Генерал Тёрчин? – удивленно воскликнул тот, причем в голосе я явственно почувствовал испуг.

– Я начинаю сожалеть, что в тот раз распорядился заменить вам смертную казнь разжалованием в рядовые. Вы, как я погляжу, теперь не просто стали офицером, но еще и командуете убийцами, насильниками и грабителями.

– Но, генерал, мы здесь находится по распоряжению командующего силами Второй Реконструкции генерала Говарда. И наша задача – навести порядок на землях, за которые мы несем ответственность.

– Я ехал вчера в поезде Чикаго – Вашингтон, в котором люди из вашего Семьдесят второго цветного полка «наводили порядок». Это беззаконие. Точнее, бандитизм и насилие. Поэтому я даю вам тридцать секунд, чтобы побыстрее убраться отсюда.

Моррисон помолчал, потом дал своим знак, и они развернулись, намереваясь уйти. Но через пару секунд худой и длинный негр неожиданно резко обернулся и пальнул в меня из своего «спрингфилда». Я шарахнулся в сторону, машинально обратив внимание на то, что в руках у него была новейшая модель 1873 года, а не его прародитель, которым были вооружены мои люди во время Войны между штатами. Новая винтовка заряжалась унитарным зарядом с казны, и умелый стрелок, как я слышал, мог делать до дюжины выстрелов в минуту, а не два, как с дульнозарядными моделями 1861 и 1863 года.

Пуля пробила рукав моего кителя, в котором я прошел всю войну. По руке потекло что-то теплое и липкое, видимо, пуля задела руку, процарапав кожу. Но мои ребята не сплоховали – ответным залпом все трое были убиты наповал. Теперь надо было атаковать головорезов отряда Моррисона, пока они не примчались на выстрелы. А я даже не знал, где они находились.

К счастью, разведчики, которых я послал осмотреть кусты, из которых вышли убитые бандиты, обнаружили лагерь подчиненных Моррисона в поле за кустами. Негров было всего лишь полсотни, и они вели себя на удивление беспечно. Оружие их было свалено в кучу, а сами эти, с позволения сказать, солдаты сидели у костров и пьянствовали.

Несколько человек, видимо, услыхавших выстрелы, успели вооружиться. Их мы пристрелили в первую очередь. Остальных мы связали и после короткого совещания повесили на окружавших поляну деревьях. Оружие и боеприпасы, которых оказалось неожиданно много, стали нашими трофеями.

Но ферму нам пришлось покинуть как можно быстрее. Я пересчитал свой неожиданно разросшийся отряд – шестьдесят восемь мужчин, в основном фермеров, восемьдесят одна женщина, сорок семь детей обоих полов и возрастов. Похоже, что мы не зря торопились, где-то через полчаса мы увидели черный дым, который поднимался вверх в том месте, где находился дом Пфистера. Увидев это, Герберт Пфистер спокойно пожал плечами и сказал с певучим акцентом дунайского шваба:

– Ничего, мистер генерал, дом отстроим. Главное, что все живы остались.

Джозеф Обермюллер предложил нам свою ферму в качестве временной штаб-квартиры – там было и место, и река, прикрывавшая ферму с одной из сторон. Ее, конечно, можно переплыть, но негры, как правило, плавать не умеют, а течение в ней довольно-таки сильное. Сама же ферма была построена добротно, и единственное, что несколько удручало, была буковая роща в трех сотнях футов[24] от главного здания. Я приказал ее вырубить сегодня утром, но на рассвете часовые услышали шум, доносившийся со стороны дороги, и доложили мне об этом. И мы приготовились к встрече незваных гостей.

На этот раз на поляну вышел лишь один человек – еще один мой старый знакомый. Но его я был несказанно рад видеть. Это был Алексей Смирнов, который в том же бою, за который я приказал тогда расстрелять Моррисона (и, к сожалению, внял его мольбам, заменил расстрел на разжалование в рядовые), показал чудеса храбрости и был по моему приказу произведен в сержанты и назначен на место Моррисона. Алексей не забывал нас – я подозреваю, что он даже посылал кое-какие деньги Наденьке, хотя она мне и ничего про это не говорила. И мы ехали на его свадьбу, когда произошел налет негритянского отряда на наш поезд.

– Ваше превосходительство, – сказал он мне по-русски. – Я слышал, что кто-то уже успел собрать вокруг себя отряд, сумевший уничтожить банду янки, и подумал почему-то, что это именно вы. Слава Господу нашему Иисусу Христу, что вы в полном порядке. Впрочем, – Алексей внимательно посмотрел на меня, – вы, кажется, ранены?

– Это всего лишь царапина, – усмехнулся я.

– А как Надежда Дмитриевна?

– Она занимается действительно раненными.

– Господин генерал, я привел с собой тридцать два человека, все они мастеровые и техники с железной дороги. У всех есть оружие. Позвольте к вам присоединиться.

– А что с вашей свадьбой?

Лицо Алексея помрачнело.

– Увы, свадьбы не будет. Я нашел ее и ее семью среди пассажиров вашего поезда. Отец убит, мать, сестра и сама Ирма… Они тоже мертвы. Эти нелюди успели над ними вдоволь поиздеваться. Они убили всех – мужчин, женщин, даже детей не пожалели. Единственное, что меня немного утешило – это то, что вашего трупа и трупа вашей супруги обнаружено не было.

– Капитан Смирнов, – сказал я торжественно. Конечно, этому званию в российской армии соответствовал чин штабс-капитана, но здесь другие порядки, да и произвел я его из сержантов даже не в лейтенанты, как это обычно допускалось на поле боя, а сразу в капитаны.

– Вы назначаетесь командиром Второй роты Северно-Мэрилендского полка. Первоначальный ее состав – люди, которых вы привели с собой. Наша задача – защитить местных жителей, белых и черных, от людей генерала Говарда.

– Есть принять командование, – отчеканил Смирнов тоже по-русски. Интересно, откуда он знал, как надо отвечать в таких случаях?

Потом я присел на лавочку и задумался. Генерал Говард был моим старым знакомым. Он считался на редкость бесталанным генералом, который, однако, заслужил репутацию доброго христианина. Говард весьма скверно показал себя на поле боя, зато с особым старанием притеснял местное население во время Реконструкции. Как может именоваться христианином человек, способный на такую жестокость к ближнему своему?

А за себя я не беспокоился. Если мне и суждено погибнуть на поле брани, то это будет достойной карой за мое предательство четвертьвековой давности. Страшно разве что за мою Наденьку – и за тех, кто за последние двое суток доверил мне свою судьбу. Защити и сохрани их, Господи!

18 (6) августа 1878 года. Вечер. Атлантический океан. ТАКР «Адмирал Кузнецов», адмиральский салон

Присутствуют: командующий флотом Югороссии – адмирал Виктор Сергеевич Ларионов; командующий армией Югороссии – генерал-майор Вячеслав Николаевич Бережной; глава МИД Югороссии – полковник Нина Викторовна Антонова; генерал-майор Александр Александрович Пушкин

Адмирал Ларионов вошел в салон вместе с генералом Бережным. Пушкин, о чем-то с увлечением беседовавший по-французски с Ниной Викторовной, замолчал и с любопытством посмотрел на адмирала. Ларионов был чем-то сильно озабочен. Чем именно – пока не известно. Но похоже, в операции по разгрому армии северян появились не предусмотренные первоначальным планом моменты.

– Товарищи, – произнес адмирал, – я вынужден был пригласить вас на это импровизированное совещание, чтобы обсудить новость, которая может изменить ход боевых действий на территории САСШ.

– А что случилось, Виктор Сергеевич? – поинтересовалась Антонова. – И какие такие известия вы получили, хорошие или плохие?

– Скорее хорошие, чем плохие, – улыбнулся Ларионов. – Но для начала я хочу спросить вас, Нина Викторовна, и вас, Александр Александрович, знаком ли вам некий Иван Васильевич Турчанинов? Чтобы вам было легче вспомнить, подскажу: он в свое время окончил Николаевскую академию Генерального штаба в Санкт-Петербурге и имел чин полковника гвардии…

Антоновой этот человек, видимо, был хорошо знаком. Она кивнула адмиралу и вопросительно посмотрела на генерала Пушкина. Александр Александрович потер лоб, пытаясь что-то вспомнить, а потом произнес:

– Кажется, я вспоминаю, о ком вы говорите, Виктор Сергеевич. Вскоре после выпуска меня из Пажеского корпуса в чине корнета, Конный полк, в котором я имел честь служить, после начала войны с англичанами и французами, занимался охраной побережья Финского залива от возможной высадки десанта союзников. Во время патрулирования побережья мне довелось несколько раз встретиться с офицером, проводившим топографическую съемку местности. Кажется, его фамилия была Турчанинов.

Потом, уже после войны, до нас дошли слухи о том, что сей офицер, дослужившийся до чина полковника, самовольно покинул армию и уехал из России. Рассказывали, что он отправился в Лондон, где не раз встречался с господином Герценом, выпускавшим грязный антирусский листок, именуемый «Колокол»…

– Именно об этом человеке сегодня и пойдет речь, – кивнул Ларионов. – Дело в том, что до нас дошла информация о том, что отставной генерал армии северян Джон Бэйзил Тёрчин собрал группу вооруженных повстанцев и начал партизанскую войну против правительства САСШ. А именно так начал именовать себя Турчанинов после эмиграции в САСШ.

– Этого не может быть! – воскликнул Пушкин. – Как генерал северян, пусть и отставной, может поднять оружие против своих?!

– В жизни часто происходит много необычного, Александр Александрович, – сказала Нина Викторовна. – Вспомните маршала Наполеона Бернадота. Ситуация изменилась, и он стал воевать против Бонапарта. А потом еще и стал королем Швеции. И таких людей во все времена было предостаточно.

– Александр Александрович, – произнес Бережной, – для нас главное – это то, что своими действиями полковник Турчанинов может сильно помочь армии конфедератов. Он хороший военный – генеральское звание он получил за свои боевые дела во время гражданской войны, к тому же он хорошо знает театр боевых действий и пользуется авторитетом и любовью у тех, кто сражается под его знаменем. Достаточно сказать, что когда в 1861 году солдаты 19-го Иллинойского полка выбирали себе командира – да-да, было такое в армии северян, – то из двух кандидатов победил полковник Турчанинов.

– А кто был вторым кандидатом? – поинтересовался генерал Пушкин.

– Соперником «Русского Грома» – так подчиненные стали называть своего командира – оказался тогда еще полковник Улисс Грант, будущий командующий войсками северян и будущий президент Соединенных Штатов.

– Понятно, – задумчиво произнес Пушкин. – И как вы, господа, собираетесь использовать отряд генерала Турчанинова? Кстати, насколько он многочисленный?