- Вот наш зеленый огонек... -- Сказал он Эле, - и не спорь... тебе в такую даль добираться... когда у меня не будет, приду за трешкой. Все же у тебя стабильная зарплата...

В те времена умение читать между строк и вписывать смысл между строк -считалось высшим умением. Крастота строки и высота стиля госпожи Фразы были явно на втором месте. Поэтому начинали газету читать с последней страницы -с юмора, поэтому хорошо было ставить на театре классику и вытаскивать с помощью невероятных режиссерских уловок такой смысл из пьесы автора, о котором он и не предполагал... Фигаро вырастал до размеров энциклопедиста, купцы Островского буквально обсуждали сегодняшний день колхозной деревни, а в стихах Де Габриак искали ответов на вчерашнее постановление ЦК. "Что ты этим хотел сказать"? -- была привычная реплика редактора. А композитор, принесший свое хоровое произведение на рассмотрение редсовета и рассказывающий о нем, прежде, чем исполнить хоровую партитуру на рояле или включить магнитофон с записью, чтобы отмести вопросы "по тексту", предупреждал, что стихи, которые он использовал, ( это в качестве самого веского аргумента) "Напечатаны в "Правде" и точно указывал дату, чтобы любой мог удостовериться и не смел сказать, что они никуда не годятся -- поскольку напечатаны аж в "Правде". Ну, кто поднимет голос...

В это незабываемое время огромный штат людей круглосуточно слушал радиопередачи! По всем программам! То же самое с телепередачами -- по всей стране, по всем провинциальным программам, не говоря уж о центральных. Потом писались отчеты о прослушанном -- каждом дне! Ни одна оплошность, оговорка и незапланированная улыбка у микрофона и телекамеры не могли пройти мимо недремлющего ухо-ока! Это было время расцвета эзоповщины, что, надо сказать, для профессионалов имело побочный эффект -- совершенно неожиданный и прекрасный -- оттачивалась фраза! Вырабатывался стиль точный, емкий, плотный, строка, в которую не то что лишнее слово, а именно лишняя буква и интонация проникнуть не могли. Это на таможне можно было незаметно подсунуть в карман неугодному пакетик наркотика и потом обвинить его и задержать. А фраза, строка были сработаны с таким мастерством, что в "ведомствах" не было умельцев, способных исковеркать ее незаметно, чтобы подставить автора. Автор господствовал несмотря ни на что! Поэт писал: "У верблюда два горба, потому что жизнь борьба"! В детском стихотворении! И его мгновенно подхватывала вся страна -- за этим стоял (для того, кто жил в этой стране) целый огромный роман! И недаром классик говорил, что теперь романы надо писать так, чтобы входя на эскалатор метро начинать его, а сходя с последней ступеньки -заканчивать читать. И это само по себе -- уже было романом. За этим столько стояло!!! Значит, можно его сохранить в памяти дословно, и никакая сволочь при обыске не сумеет забрать рукопись, значит, можно его устно передать из уст в уста, и он будет жить, значит, можно... не вдаваясь больше в технологию, скажем спасибо идеологии не только в кавычках -- они нас заставляли писать так, что ремесло вытачивало безупречную форму, защищавшую от любых нападок, не ржавевшую под злобным слюноизвержением власти. Авторы самовыражались в детских стихах, переводах, иллюстрациях, непрограммных музыкальных произведениях... авторы искали пространства существования Духа, и они, несомненно, победили самый тупой и беспощадный режим. Автор пошел по редакциям, и начала действовать безотказная система защиты. Совершенно необязательно было обострять конфликт с диссидентствующими, можно было сложной системой оттяжек влиять на время, терпение и психику. Сначала рукопись можно было отложить до появления нового плана (старый забит на шесть лет вперед), бумаги, которой всегда не хватало, окончания переустройства издательства... можно было отдать ее затем рецензенту на "внутреннюю рецензию", которая писалась очень долго, потому что тот заболел, запил, уехал в загранкомандировку, заканчивает крупную работу, а тогда... и т. д. Передать же другому рецензенту неудобно, потому что первый обидится, а они (издательство) им очень дорожат -- авторитет, хороший писатель, с именем, если даст положительный отзыв -- хорошо для рукописи... а когда рецензия через год, может быть, все же появлялась, рукопись следовало опять отдать на рецензию, потому что их (рецензий) необходимо для нормального прохождения рукописи -- две...

А "за время пути собака могла подрасти", как писал классик... кто знает, что будет через два года... умрет автор, кончится терпение и он заберет рукопись, а может, пробьется в другом месте, тогда и тут пустить не грех... расчет на честного редактора был минимальным -- решали все "наверху" -- Главный редактор и директор, которые не будут связываться -- зачем им это?! Наивно ожидать другого -- безопаснее переиздать классика! Решают наверху, в Комитете по печати или Госбезопасности -- не имеет значения... или в недоступных, оглушенных властью и ковровыми дорожками, кабинетах на Старой площади... - нигде не решают. Ибо: Зачем? Разве мало уже стихов написано!? Мало Пушкина, Лермонтова, Есенина и даже Пастернака и Ахматовой...

Надо было обладать волей, удерживающей от бросания на бетонную стену с целью разбить себе голову и больше не жить в этом ирреальном кошмарном свете, где тени искажают натуру и заполняют пространство с плотностью - до невозможности дышать, не имея при этом физической плотности. Они неуязвимы именно потому, что тени -- только непонятно чего, в силу неохватности всепроникаемости их оболочки, образа, темноты...

Таня спокойно отреагировала на его задумку. Вечером, когда зашел об этом разговор, она вдруг поднялась, тряхнула своей рыжей гривой и вышла из кухни. Он замолчал и мучительно определял, чем мог ее обидеть, и уже хотел последовать за ней, но обернулся к двери совершенно интуитивно и увидел ее в маске, шутовском колпаке и с большой перчаточной куклой шута на левой руке точно в таком же колпаке... он отропело смотрел на нее не в силах так быстро переключиться и помочь ей в игре. Тогда она тихонько запела:

Знает каждый правду тут Только вслух не скажет,

Правдой нынче только шут Целый мир уважит...

Мелодия сразу перенесла его в его собственную пьесу, перед глазами возникла картинка спектакля... он уже был там... внутри действия...

Просто смелым быть шутом,

Если знаешь, что потом? Да, да, просто смелым быть шутом,

Если знаешь, что потом...

И она, теперь Шут, делая вид, что разговаривает с куклой, продолжила: А мы не знаем, что потом, и потому нам вовсе не просто быть шутом...

И тут он включился в игру.

- Я звал принца. Разве ты принц, дурак? ШУТ. Конечно. Я принц шутов.

ОН. Ты от скромности не умрешь. Но почему бы тебе тогда не называться королем шутов?

ШУТ. Потому что король шутов - вот он. (поднимает куклу). А я его дитя. Следовательно, я принц.

ОН. Почему же он король шутов, дурак? ШУТ. Он обычно молчит. Если шут молчит, значит, он самый умный шут изо всех шутов.

ОН. Не понял? ШУТ. Потому что наши шутки нас до добра не доводят. Вот так остришь, остришь и доостришься до чего-нибудь остренького, (проводит рукой по горлу, по шее. Поет).

У бывалого шута песенка простая:

все, что можно - неспроста, отчего-не знаю!

Просто смелым быть шутом если знаешь, что потом.

И не пробуйте никто вы в шута рядиться,

чтобы жизнь прожить шутом,

надо им родиться!

Как же ты мог забыть? Ты же сам написал об этом! ОН. Верно, верно! Ты верный друг...

ШУТ. (кукле ШУТА) Споем? КУКЛА ШУТА. Нет. О верности - это уже другая песня. Лучше помолчать...

Он кинулся целовать ее, почувствовал, как слезы выступили сами собой, и он ничего не может поделать. "Вот это, наверное, и есть счастье, - словно услышал он свой же голос... -- Только страшно.... когда есть, - есть? что терять".

- Не ходи к ним больше, - добавила она, снимая маску и кладя вместе с куклой на стул. -- Не надо... -- он смотрел на Куклу Шута, лежащую на боку, потом на свою Татьяну, преобразившуюся из Шута, и внутри его все ликовало. "Сколько раз на дню можно пережить смену настроений и не умереть от того, что сердце запутается, как ему биться в данную секунду!?. "

Больше он никого не посвящал в предпринимаемые им шаги, но когда рукопись стали мурыжить везде: и в журналах, и в издательстве, когда мелкие литературные клерки в редакциях стали подчеркивать строчки, рифмы, цепляться к мелочам и сомневаться, стоит ли это вообще печатать из-за качества и идейной позиции... он дал стихи почитать некоторым друзьям, якобы для проверки своего мнения -- "на внутреннюю рецензию"...

Через несколько недель ему позвонил Павел Васильевич, с которым давно не виделись, -- совместная работа была закончена. Пьеса шла на сцене. Пресса -- прекрасная. Впереди Юбилей, значит, очевидно, Премия, Звание и т. д.

- Давай встретимся, надо поговорить! -- Предложил Павел Васильевич.

- Что -- нибудь случилось?

- Нет.

- Так говори!..

- Это не телефонный разговор...

- Хорошо, - усмехнулся Автор. -- Татьяна уже вторую неделю не готовит -- у нее сдача спектакля, так что на нейтральной почве.

- Годится. Может, в театре?

- Буду в семь...

На столе режиссера лежали разложенные по листочкам стихи Сукина. Автор сразу узнал их по бумаге, перегибам и шрифту Светкиной машинки... да просто интуитивно, прежде всего...

- Зачем ты это делаешь? -- Без перехода спросил Павел Васильевич, кивая на стол и пожимая руку Автору.

- Что?

- Ты раньше понимал меня без объяснений...

- Я и сейчас понял. Хочу чтобы ты сформулировал. -- Долгое молчание заполнило кабинет... - не можешь. Потому что я ничего не делаю. ТАКОГО. Ничего не делаю такого... человек написал стихи -- я их хочу опубликовать... это нормально.

- Ты его знаешь? Видел? Где ты взял эти стихи? Кто он тебе?... - Автор долгим и медленным взглядом осматривал помещение...

- Ты же сказал, что это не телефонный разговор... а посадил меня около телефонного аппарата... ты что, думаешь нас сейчас двое?... тогда я скажу тебе при свидетелях -- он кивнул на черный аппарат на столе: автора этих стихов никогда не видел, стихи его можешь найти в редакции любого толстого журнала и в издательствах, пришли, говорят, по почте, может, он, вообще не существует, как Шекспир, но поскольку я писатель, то хочу помочь молодому товарищу -- это великая традиция руской литературы...

- А откуда же ты, писатель, знаешь, что он молодой? -- Прицепился огорченный и сбитый с толку Режиссер. Разговор явно не получался...

- Конечно, молодой... писатель... он же раньше не публиковался. Только стал в свет выходить... значит, молодой...

- Это как-то связано с той женщиной? -- Уже другим голосом и будто по-товарищески интимно сказал Пал Силыч и стал шарить в шкафу за свернутыми рулоном афишами... - что-то фальшивое послышалось Автору в вопросе Пал Силыча... не о женщине он спрашивал... уж не подписался ли он в определенном ведомстве -- подумал он... и вслух произнес наивно небрежно:

- Какой?

- Какой, какой? Ну, той, на вокзале...

- Тебе везде мерещатся бабы! -- Отмахнулся Автор.

- Не бойся, я не трепач!

- Этого не хватало. -- Уверил его Автор.

- Давай махнем. -- Пал Силыч откупорил бутылку коньяка. -- Столько вместе прожито. Давай махнем. -- Он налил понемногу в чайные чашки... - Не верю, что ты меня на его сомнительную славу променяешь...

- Ты все неправильно воспринимаешь -- никого и ни на что я не меняю -это совсем о другом... - он решил теперь твердо не приоткрывать ни одного уголка своему другу.

- Я то -- правильно. Ты вот не предвидишь, что делаешь: ставишь нас всех под удар. Ты же не дурак, и в стихах разбираешься, слава Богу, не чета многим...

- Не чета... - повторил Автор...

- Что же ты не понимаешь, что будет, если узнают, какие стихи пишет тот, чьи стихи в этом спектакле?!

- В огороде бузина...

- Нет. -- Перебил его режиссер. -- Нет. Уверяю тебя... все посыплется. Все. Ты своим доброхотством испортишь все, что мы выстроили...

- На его стихах! Понимаешь? На его! А его самого отпихнули... а если его не печатают, тебя это не волнует... кто он, где он, почему не открывается... у тебя есть ответы? Я не знаю ни одного! А ты?

- Это уже серьезно. - Начал сердиться Павел Васильевич, - Значит, ты можешь из-за какого-то незнакомого человека поставить под удар столько людей? С которыми работал, дружил даже...

- Во-первых, не из-за человека, а из-за стихов, во вторых, что значит, поставить под удар?

- Что? Уже интересуются, кто это распространяет эти вот листки, кто такой этот автор...

- Ты то откуда знаешь? А?

- Не знал бы -- не стал бы бить тревогу...

- Уж не от той ли бабенки, что спектакль принимала... не хочу говорить ее имени...

- Осторожней... - вдруг зарычал Пал Силыч.

- Знаешь, что я тебе скажу?.. Послушай себе на пользу: ты никогда не умел найти ту линию, что отделяет сцену от жизни... ты всегда наступал на рампу... это тебе внушили, что театр -- это жизнь в комнате с прозрачной стеной... знаешь для чего? Чтобы за тобой следить удобнее было -- понял, дурак? А мой театр совсем другой. В нем все стены на месте, и все десять заповедей еще не растоптаны, понял? И телефон свой на хрен выбрось, когда меня приглашаешь для не телефонного разговора, понял? - Пал Силыч пытался вставить слово. -- И не перебивай... я сейчас уйду... и поверь мне, сделаю все, для того чтобы эти стихи до людей дошли. Все! Понял. Потому что иначе жить невозможно -- нельзя сидеть на двух стульях, молиться двум идолам, верить в несуществующее и раскрывать душу специально для того, чтобы в нее плевали. Все.

- Погоди. Не уходи так. Я говно -- ладно. Ты всегда был талантливее, удачливее, образованнее...

- Не хочу. Понял. Прекрати свой понос... оставайся при своих... и поверь...

наступит день, когда вспомнишь этот разговор с большим сожалением. Дуэт предполагает слияние тембров голосов, а не нот. Когда сливаются ноты -- это унисон... запомни... а у меня вечное соло. Все.

И он ушел.

Нити души

В тот же вечер у него произошла, а может быть, даже намеренно была разыграна отвратительная сцена с Надеждой Петровной.

Вообще то говоря, Павел Васильевич никогда не вел себя подло или сомнительно по отношению к женщинам. Больше того -- он жалел их. Всех. А потому и хотел всех одарить своим вниманием, теплом и, конечно, получить взамен те радости, ради которых вообще, как понимал, надо иметь дело с женщиной. Он искренне влюблялся в каждую, причем у него это так легко получалось -- он мог влюбиться на один вечер, на одну поездку в поезде в купе, мог познакомиться и ради того, чтобы побыть с женщиной вдвоем, потратить массу времени, денег, взятых взаймы... но не пропустить репетицию, потому что это тоже было святое. Женщины и театр, или наоборот: театр и женщины. Многие, если не все, поддавались его обаянию, открытости и доброте. Очевидно, все понимали, что его хватает только на вспышку, что каждая из следующих -- не последняя, но почему-то коллекция его пополнялась непрерывно и неожиданно. В конце концов они, действительно, все были ему благодарны за хорошее время, за то, "что и так оказывается бывает". Ему как профессионалу в двух любимых жизненно важных занятиях были интересны все -- возраст и социальное положение не имели никакого значения -- лишь бы не нарушался закон и мораль... а то, что жена изменила мужу -- он считал никто судить не вправе: значит, у нее были на то веские основания. Это тоже морально -потому что жизнь дается человеку один раз, и рыба ищет, где глубже и т. д. Вот на эт тему они и дискутировали с Надеждой Петровной бурно, с громкими и не всегда корректными аргументами, переходя непрерывно с общих философско -этических тем на личности, злясь, сожалея, что испорчен вечер ( ее муж должен был скоро вернуться из командировки), что ссорятся, вообще- то говоря, из-за кого-то, без кого могут спокойно прожить!

- Тоже мне, Шекспира нашел! -- Укоряла Надежда Петровна

- Ты всех презираешь... может быть, завидуешь?!

- Чему?

- Что сама так не можешь!

- Дурак!.. Если бы не ты, мы бы, как все, поставили пьесу министерскую, и все было бы в порядке...

- А кто бы ставил?

- Ты бы и ставил! Куда бы ты делся?! Театр то государственный -- не твой личный...

- Нет... знаешь, что я тебе скажу... нет. Потому что есть грань -рампа.

-- Он вспомнил своего Автора и, если не дословно, то все же стал излагать его мысли. -- Я с той стороны -- и я художник, а ты этого понять не можешь, и потому сидишь в своем кабинете... а, главное, не хочешь понять... и другой бы тебе режиссер не поставил, а халтурщика ты сама боишься, потому что ты можешь так тоже... боишься, чтобы поплыло все, и тебе твой бонза не сказал: "Что же ты дискредитируешь нашу идею таким плохим спектаклем! " А?.. вот почему я его нашел, и теперь хочешь все свалить на меня... а он пьесу сделал, потому что эти стихи нашел -- ты же знаешь, что я его уговорить не мог -- и вдруг... это совпало так, а теперь он хочет, чтобы в жизни было, как в его пьесе: -- все по справедливости, а если нет -- все поломает, к чертовой матери, и ничем его не удержишь -- и ты опять этого понять не можешь и не сможешь! Я так поступить не могу, потому что сил не хватит, но понять могу, а он вот не то, что может, но и поступит так -- вот увидишь...

- Ты, ты клялся, что он порядочный и честный человек и писатель!

- Верно... вот, потому что он так поступит -- он и пишет стихи... для него уступить сейчас -- это все равно, что петлю на шею накинуть... и я, идиот, в угоду тебе спорил с ним, хотя понимаю его прекрасно...

"Обыкновенный крокодил, - ворчал он, спускаясь в лифте. -- Всегда говорил себе не вступать в отношения... заплатил деньги -- и все довольны... да где их взять, деньги?.. баб то навалом... зря я с ней поссорился... ей трудно... и с ним зря.... а что уж он обо мне наплел сам себе -- так не разгрести... в определенное ведомство меня зачислил... а что? По внешим фактам -- так и получается, что я его раскалывал вроде. Будь, что будет... а другого и не будет... надо гастроли организовать куда-нибудь в южную сторону -- развлечься... винца попить... "мы артисты -- наше место в буфете... "

Он стоял в телефонной будке и в трубку, прижатую плечом к уху, говорил воркующим голосом. Он ведь был артист, режиссер, психолог и знал, с кем каким голосом разговаривать, особенно, когда это сулило близкую удачу, отдохновение и сладостный уход в область, где нет противоборства, а есть противоединство, которое природа назначила всем живущим, и которое, как он справедливо считал, именно то, что держит мир на плаву и толкает его развитие...

Через несколько дней вечером Автора позвал к телефону незнакомый Татьяне голос -- она знала всех его приятелей и редакторов, потому что всегда первая подходила к телефону, чтобы уберечь его от ненужных разговоров..

- Кто? -- Спросил ее Автор.

- Незнакомый какой-то... - ответила она

- Может, не брать?

- Ну?.. я же сказала: "сейчас"...

- Да? -- Ответил он в трубку... голос казался очень знакомым, но никак не связывался с обликом и фамилией... -- Чашников? Сережа? Боже мой, какими судьбами? Ну, я не знаю... как проездом? В другом городе... боже, когда же разговоры станут телефонными, письма приватными, а личности... да...

- Кто это? -- Поинтересовалась Татьяна, когда он положил трубку, хотя это было против ее правил...

- С нами учился в школе, в параллельном классе... просит с ним встретиться... он проездом... работает в другом городе...

На следующий день после возвращения Автора разговор продолжился, будто и не было перерыва...

- И что предлагает?