-- надо было понять, кто виноват, а там: "если враг не сдается -- его уничтожают! " Это же тоже не ее выдумка -- это писатель вывел такую формулу... здорово! Она ею непременно должна воспользоваться!..

Автор не знал ее настолько - он решал проще. Это что же: он должен идти к ней в дом и присутствовать при сцене.... то ли "Иван Грозный убивает своего сына", то ли "Не ждали"?.. сюжеты переполняли его... только одного он не мог представить: как войти в ее дом! Зачем? Что общего у него с ней?! И вообще -- с какой стати Пал Силыч его впутывает в свои дела... он никогда не знал границы, этот друг-режиссер... не знал меры, совместимости, и понятие "неудобно" -- это не для него. Где сцена? Где жизнь? Все вместе. Впремешку. Удобно все, что хорошо ему! Нет. В дом к ней он не пойдет. В нейтральном месте встречаться и говорить на громких тонах -- а так будет, он знал, - это уж и вовсе глупо. Чтобы потом слухи ползли по городу? Все все видят и слышат... а Павел Васильевич просто с ума сходил...

- Слушай, Паша, а ведь она права! Не в том, кто лучше, кто хуже

-- это извини... но с какой стати ей на вторых ролях-то... никакая баба не захочет... а тут еще, ты уж извини, "партия, наш рулевой", - нет. Я вас мирить или приспосабливать друг к другу не буду -- как хочешь... у них своя мораль... своя идеология...

- Какая мораль? Какая идеология?

- Я не мастер критиковать правящую.... Мммм... это все... - он покрутил рукой в воздухе, чтобы не произносить слова...

- Ну, и что же мне делать...

- Совета спрашиваешь, или интересуешься моим мнением?

- Мнением...

- Ты так легко женщин меняешь. Тебе в самый раз это сделать именно сейчас...

- Шутишь...

- Нет. И постарайся найти б/п...

- Ты никогда не был пошляком, Ав...

- Сейчас тем более... посиди в зале... ты же это всегда делаешь на своих постановках... посиди в зале.... один.... и посмотри на все, что происходит из зала, а не со сцены... как ты это умеешь... может быть, я не прав... тебе что-то другое стало дороже... и еще оглянись назад... там тоже женщина, которую ты сам выбирал...

- Как я устал. -- Павел Васильевич не стеснялся быть самим собой, может быть, лишь перед одним человеком на свете, и именно поэтому так ждал от этого разговора какого-то магического результата...

- За все платить надо.

- Верно. Давай напьемся? Девок подцепим... надо как-то прервать эту полосу... схожу с ума...

- Нет.

- Свинья ты. Тебе есть куда идти...

- Перестань... ты за юбкой никогда человека рассмотреть не мог...

есть ведь люди -- коллекционеры по натуре. Я не из них. Извини. Домой он спешил так, словно у него кончалась увольнительная. Татьяна, взглянув на него, сразу спросила:

- Новую пьесу разрабатывали с другом?

- Таня! Он бросился перед ней на колени, обхватил ее руками и ничего не говорил -- только крутил головой, будто втискиваясь в нее, чтобы совсем спрятаться от мира...

- Ревнуешь... к прошлому? К тому, что было? - Спросила она и наклонилась над ним. Он поднял лицо и долго смотрел в ее глаза.

- Нет! Я об этом никогда не думал. Это... это откуда-то из другого мира... если бы ты была безгрешной, это бы была не ты... да и кто сказал, что такое грех... я не судья... ты... ты самая... ты самая во всем... Таня!

- А я бы хотела... - пауза была долгой, безысходной...

- Чего? -- Он не выдержал. Отодвинулся от нее, чтобы лучше рассмотреть, и стал подниматься...

- Отделиться от прошлого... уехать, может быть, далеко... но от него разве уедешь... и ты захочешь ли за мной тащиться... тебе нужны медные трубы... ты... ты другой...

- Мне? Медные трубы?

- Не спорь. Блестящие. Ослепительные. Только, может быть, ты заметишь на них и мое отражение...

- Ты слишком умная для меня. Я ведь живу чувствами. Даже сюжет ведет не расчет, а чувство... а ты знаешь секрет понимания, как твои образы воспримет чужой глаз и мозг... ты умеешь рассчитать это... перспективу... я преклоняюсь перед тобой... обожаю тебя... и боюсь...

- Меня???

- Нет. Всех, кто вокруг тебя. Хищников... раньше не боялся... а как стал не один... боюсь... они могут разлучить нас... это все глубже внедряется в меня...

- Дурачок... помнишь: "Они любили друг друга так долго и нежно, а в мире ином друг друга они не узнали"... или что-то вроде этого... не бойся... это же очень просто: отнять можно только то, что снаружи... другое - никому не удавалось... я не могу тебе запретить ничего... и советовать не хочу... не потому... что... но, знаешь, что... не ходи больше к Пал Силычу... нет, нет, не потому, что ты, может, подумал... и то, что я тебе скажу тоже не потому, что я тебя очень люблю. Очень. Навсегда. Я это знаю... просто... это правда: не теряй на него время. Он мужик хороший... но это не для тебя... ты больше весишь, понимаешь, не теряй время... не знаю, зачем и куда торопиться, но... тебе, вообще, никто не нужен... может, только твой Сукин... но ему тоже никто не нужен... штучным -- никто не нужен... и не бойся... страх ржавит сердце...

в словах потом вылезет... а за меня не бойся... я умею верить... и прощать умею... - она положила свою ладошку ему на щеку... большой палец спрятался за мочку его уха, от взгляда зеленых влажных глаз становилось необъяснимо легко... и он вдруг почувствовал, что они плывут, плывут над всем этим миром, и он далеко внизу все мельче, мельче... сливаются все предметы и становятся плоскими, и шум уже не долетает, а это разноцветное лоскутное одеяло, образовавшееся у них на глазах, уже притягивает совсем по-другому, как мягкий теплый ковер, на который хочется опуститься... вместе... утонуть совсем друг в друге... и он почувствал, что теряет равновесие, уткнулся лицом в ее рыжую гриву, вдохнул ее запах... глубоко... еще...

еще... и мысли перестали существовать... остались одни ощущения счастья и необыкновенной легкости полета...

Снова разведка

- Я поеду на разведку, - сказал Слава.

- Нет.

- Наташа, что значит "нет"?

- Я столько тебя ждала, столько раз сама ходила в разведку за тобой, что один не поедешь -- мне все равно, куда, что... -- но с тобой. Поедем вместе. Время -- не бесконечное пространство, как думают очень многие. Оно и не бесстрастное нечто -- иначе трудно объяснить, почему стремительность его существования вдруг сменяется стойким нежеланием двигаться и меняться... вообще, стоит только поверить или убедить себя, убедиться, что время одушевлено, что оно не составная окружающего мира, а твоя производная, как, например, черта характера, и твоя жизнь изменится... единственное условие в этой раскладке: его нельзя отменить совсем, как невозможно не дышать, не думать... когда время становится частью тебя, оно перестает быть чужим... в этом секрет всех счастливых людей. Это лежит в основе любой веры. Уверенности. Достоинства. ............................................................................................................. ..............................................................................................................

Наташа больше не спрашивала, куда и зачем они идут в разведку. Едут. Теперь Слава уверенно шел по знакомому поселку. Опять мимо сгоревшей синагоги (за прошедшее время тут ничего не изменилось), где он чуть задержался взглядом на заброшенном участке... по улице, поворот, поворот, еще раз налево и... здесь он остановился, взялся рукой за штакетину, почему-то подумал, что она должна хорошо звучать, как пластинка ксилофона -любил он в детстве пробежаться мимо забора с палочкой в руках и слушать разговор штакетин...

Наташа стояла за спиной, и лицо ее не выражало ни тревоги, ни беспокойства, ни удивления -- зачем они сюда притащились, и чем этот поселок лучше, чем их...

Слава снова поднял чемодан и толкнул им приоткрытую калитку. На скрип в окне показалась мужская голова, видно было, как взлетели вверх руки, и почти сразу же открылась входная дверь на крылечко. В это время Слава стоял на предпоследней ступеньке -- они оказались с Соломоном одного роста. Старик уткнулся в Славино плечо, обхватил его руками и похлопывал по спине... потом оторвался, перевел взгляд на стоявшую внизу на земле Наташу и долго качал головой:

- Теперь я понимаю, что ты так долго не женился, бохер, - найти такую... - он не знал, как сказать, - ... ээээ

- Жену! -- Подсказал Слава

- Жену! Жену, я понимаю... красавицу!.. Нет. Тут дело не в том... вы больше, чем красавица... Знаешь, - обратился он к Славе, - я тебе скажу: с ней таки можно идти в разведку, аф а лунге ерн... простите, на долгие годы... ну, я старый и ненормальный -- разве можно стоять и терять время?!. Заходите! Заходите и все! Я даже и не гадал, что когда-нибудь хоть одна родная душа переступит порог этого дома... потому что этих душ нет на свете. -- Обратился он к Наташе. -- И вот этот мальчик опять устроил мне такой праздник... А... чем же я буду вас угощать? -- вдруг огорчился Соломон и посмотрел на часы -- открыт ли еще магазин...

- А ничего не надо, - возразила Наташа, у нас все с собой -- мы будем вас угощать, ладно?

После долгого молчания Соломон говорил, говорил, он должен был стольким поделиться со Славой! Наташа давно спала в соседней комнатке, а они никак не могли оторваться от беседы. Слава умел слушать... Соломон любил говорить, да и жизнь его складывалась так, что он теперь пользовался любой возможностью общения. Он возвращался в мир. Или он создавал мир заново. Он нарезал крупными ломтям свое время и прожитое, и завтрашнее. В нем исчезла скупость в проявлениях чувств -- она сменилась своей противоположностью: щедростью. Он сам не знал, сколько и чего в нем хранится, сколько накопилось того, что может кому-то еще пригодиться, и он так искренне удивлялся этому, что располагал к себе любого. Наташа спала. Слава впитывал тысячи подробностей жизни старика, а через них строил картину происходящего.

Бежали часы. Ветер торопился и пыхтел и сопел от усталости, свистел проколотым, разорванным нутром. Звезды лениво моргали, и холст неба не спешил показать, каков его цвет на самом деле, и на какой серой, невзрачной подложке, на самом деле, расположилась вся красота мира, воспеваемая романтиками десятков веков...

Правда. Что же такое правда? Сукин слушал в полуха и запоминал слова Соломона навсегда. Даже правильнее было бы сказать, что не запоминал, а закладывал в память и в нужную минуту мог, прошерстив все, что говорил старик, вытащить из нужной ячейки как раз то, что подходило к случаю. У его памяти не было сбоев, поэтому он и выжил. Он всегда невольно прокручивал все возможные варианты ситуации, потому что все в мире повторялось уже миллиарды раз, а вот воспользоваться этим умели только единицы, и Слава был один из немногих...

Ударило стекло, будто гонг перед рассветом в зоне... много он наслушался этих звуков у себя в поселке... ветер - везде ветер.... только разные звуки и тайны он разносит окрест в разных местах... а когда доведется ему залететь не в свой край, начинает бесится от боли увиденного и услышанного... тогда случаются ураганы и смерчи... тогда штормит и сушит...

"Как все быстро меняется. Как улетает век... за половину перевалил... и жизнь перевалила... за половину... за три четверти... за черту, где каждый шаг на минном поле... спит женщина, за которую я теперь в ответе... этот старик привязан ко мне, и, значит, и за него я в ответе... а может быть, и еще за кого-то, кого непременно встречу и не оттолкну и не пройду мимо... так мы и тянем, тянем помимо воли чужой и власти чужой саму Жизнь... один за одного... не за всех, а за одного... за всех это ни за кого... я за старика, за Наташу... а он за меня и тот парень, что приходил к нему... тот тоже за него... что за парень... доброхот?... или очки набирает... зачем?... - Да слушаю я, Соломон, слушаю... это вам спать пора, а мне что поделается -- я ж привычный... ночь для таких, как я, время подходящее, привычное и желанное... настоящая... не в переносном смысле... когда темно... и звезды ведут не потому, что возбуждают необычные желания и сулят слишком много, а потому что знают все дороги на свете, ибо видят их неизменно миллиарды лет... а делятся с нами от нечего делать... ну, что висеть на небе без толку! Пошли спать! Спать, Соломон! Вам постелено... вон на диване... а я... я умею спать и сидя... и на одной ноге... и стоя, как лошадь... спать. Завтра поедем в город... на разведку... спать. "

III.

Один день

В коридоре было пусто. Соломон сидел на откидывающемся стуле в середине из четырех сбитых вместе, какими заполняли залы кинотеатров. Эти, видно, были списаны и отданы сюда, в коридор... Соломон раскачивался, не замечая этого, вперед -- назад, и стул поскрипывал... он не ждал ничего хорошего от назначенного разговора, но не мог избежать его, а, значит, надо было пройти и это. Сегодня был неприемный день. Почему ему назначили посещение в неприемный день, он тоже не понимал. Это его немного раздражало, но не пугало и не заставляло нервничать. Он вообще удивлялся сам себе: с тех пор, как он познакомился с этими молодыми людьми, как он их на-зывал "из синагоги", все в мире сделалось другим для него. Конечно, мир не изменился он не такой уж дурак или необразованный... что значит необразованный? -Задавал он сам себе вопрос. Что, для того чтобы понять, как тебя мучают, надо образование? Или для того, чтобы кричать от боли, надо учиться в консерватории... Фидлер живет у них в поселке -- он выступал по радио -играл на скрипке, так он таки учился в консерватории, говорят, у самого Ойстраха, дай Б-г ему здоровья... а Изя Кац сидел в лагере и отморозил пальцы -- он тоже был скрипач. Его спасли в лагере, спасли, - так тоже, оказывается, бывало, но он потом не смог уже больше играть, так хотел повеситься... зачем ему играть? На собственных похоронах... жена его тоже была в лагере -- умерла. Одна дочка с ней была в лагере -- умерла. А другая дочка оказалась в детдоме и, сколько он ее ни искал, найти не смог. Так зачем ему играть, и что играть можно, когда у тебя такое в душе... при чем тут пальцы. Ну, отморожены...

Начальник предложил ему сесть и очень вежливо стал расспрашивать. Так вежливо...

и смотрел в глаза, что Соломон не выдержал и спросил. Что, он не имеет права спросить? Он спросил: "Вы здесь работаете"? И начальник так вежливо и все время смотрел ему в глаза, ответил, наверное, честно: "Нет"!

- Как? -- Удивился Соломон

- Я работаю в этом же ведомстве, но выше. Мы сейчас делаем проверку...

- Проверку? -- Спросил Соломон.

- Да. Проверяем заявления, кому отказали, и кто настаивает на отъезде.

- А! -- Согласился Соломон. -- Это правильно...

- Вот, Вы, Соломон...

- Михайлович... -- подсказал Соломон...

- Вот, вы, Соломон Михайлович.... понимаете... вот вы хотите уехать в недружественную страну, понимаете...

- Нет. -- Отказался Соломон.

- Вы не понимаете?

- Я понимаю.

- Ну, вот и хорошо! Тогда в чем же вопрос? Мы же не можем на-шего гражданина отпустить в недружественную страну, у нас даже нет с ней дипломатических отношений...

- Это вам она не дружественная, - грустно сказал Соломон.

- Как? -- Опешил начальник...

- А мне она дает сразу пенсию и жилье...

- Разве у вас тут нет пенсии и дома? -- У вас же свой дом, - подтвердил начальник, заглядывая в папку с надписью "Дело"

- Есть у меня пенсия. И дом у меня есть.

- Ну! -- начал радоваться начальник!

- У меня жизни нет...

- Как? -- Откинулся в кресле начальник.

- Вы знаете, молодой человек... вы производите неплохое впечатление... я вам скажу откровенно...

- Я слушаю внимательно... -- подался вперед начальник.

- Я живу напротив синагоги... то есть жил... а потом, когда был погром, синагогу сожгли... и теперь каждое утро, когда я подхожу к окну и вижу этот пустырь и сгнивший забор, мне кажется, что сейчас эти хазейрем опять постучат в дверь и дадут мне топором по голове...

- Ну.... ну....

- Я понимаю. У вас тут не говорят таких вещей... но мне нечего бо-яться...

- Тут?! О, тут всякое говорят... -- махнул рукой начальник.

- Дело не в этом... эта страна, в которую я хочу уехать, и которую вы называете недружественной, вместо того, чтобы назвать просто Израиль, она мне -- очень даже дружественная... потому что там нет погрома, не горят синагоги, и нет Сибири...

- Это же крошечная страна!

- Вот и хорошо! Там нет Сибири, и я поэтому не...

- Вы не правы! Давайте мы вас переселим в другое место...

- Спасибо. -- Сказал Соломон тоже другим голосом. -- Спасибо. В другом месте я увижу разбитую церковь... вы думаете это лучше?.. между прочим, Иисус был тоже еврей, и за это мне сделали погром... а на могилу к моей жене и Ракелечке я все равно не могу придти, потому что не знаю, где они лежат... но оттуда к ним дорога короче, понимаете....

Начальник сидел молча. Он чувствовал, что этот старик не смеется над ним, а, действительно, говорит откровенно и честно. И ему вдруг сделалось страшно, потому что все, на что он потратил тридцать пять лет своей жизни, вдруг полетело в какую-то глубину, из которой нет возврата, и ему показалось что старик стоит на обрыве и смотрит сверху, как он будет разбиваться или тонуть там, в глубине. Ему стало страшно и знобко. Зачем он должен заставлять этого старика, потерявшего в жизни все, делать еще что-то, что хочет другой. Зачем государству этот старик? Не пускать, чтобы не было дурного примера, не пускать? Но он государству стоит денег, а уговаривать его -- тоже стоит денег... и все потом будут трепать везде по кухням, что этого несчастного Соломона Шнейдера не пустили... пусть бы катился к чертовой матери... к едрене фене... зачем все это? Он не знал, что делать. Надо было подписывать бумаги или...

- Знаете что? Вы подумайте еще. -- Предложил он старику.

- Я уже подумал. -- Ответил Соломон грустно.

- А теперь подумайте по моей просьбе. Если вы не передумаете ровно через неделю в среду... приходите, я вам обещаю: я сам подпишу эти бумаги...

- А как ваша фамилия? -- Поинтересовался Соломон.

- Булдаков. -- Ответил чиновник. -- Я вас очень прошу, Соломон...

- Михайлович... -- подсказал Соломон.

В то время, когда Соломон сидел в ожидании, Сукин брел по улицам и думал. Утром они расстались со стариком. Соломон поехал в синагогу -- так он сказал, Сукин поехал к товарищу -- так он сказал. Оба врали. Оба знали, что они говорят неправду друг другу и выслушивают неправду. Обоих это устраивало. Они жили в такое время. Слово "правда" слишком часто употреблялось, чтобы соответствовать своему смыслу... у него стерлись углы, оно стало обкатанным голышом в мутной воде...

Сукин стоял на другой стороне улицы, напротив редакции толстого журнала. Ничего не происходило. Почтальон с сумкой притащил корреспонден цию. Слава знал, что его письма там нет, но представил себе, будто именно в этот час оно плывет по лестнице вверх на стол какой-нибудь толстой тетки, секретарши, которая равнодушно разорвет конверт, вытащит его стихи, подпалит погасшую сигарету, поднятую из пепельницы и воняющую помойкой, и тяжко вздохнет, а потом бросит стихи в стопку с какой-нибудь приколотой к углу бумажкой: кому отдать читать или кому поручить написать отказ... она, конечно, не станет читать... а вдруг. У него мелькнул какой-то мираж -- она открывает конверт, вынимает пачку стихов, начинает читать.... что она читает?.... Может это... "Боже ты правый! / Травы

-- отравы, / Реки -- калеки, / Сады -- без воды, / Где ж это видано: / Скотина без выгона, / Россия без еды!.. слезы бегут по ее щекам, она садится в свое кресло, закуривает одну сигарету от другой и читает, читает... и тут приходит Главный редактор. "Что с Вами, Аспазия Ивановна? Что-то случилось? " -- "Такие стихи, Александр Тихомирович! Такие стихи!... " он заглядывает в листы -- "Опять Сукин! " "Опять". "Ну... То же самое -- он что не понимает, что это нельзя печатать...

пусть спасибо скажет, что его не ищут и не посадили... не дурак ведь... " - "Не дурак, Александр Тихомирович, не дурак... " -- "Ну, так пусть Вакс и напишет ему, что он не дурак... мне и дураков хватает... не жизнь -борьба... " Слава вздрогнул, что-то вывело его из полузабытья. На него смотрел человек. Издалека. Внимательно и откровенно. Сукин не подал вида и не переменил позы. Человек смотрел. Сукин краем глаза наблюдал. Человек сделал шаг в его сторону. Сукин повернулся к нему лицом и пошел навстречу. В лоб. Был в его арсенале такой прием. Человек прошел мимо, скашивая глаза, потом он оглянулся -- Сукин чувствовал это, но сам не обернулся, завернул за угол и перешел на другую сторону... после второго поворота за следующий угол он резко развернулся на сто восемьдесят градусов и пошел в обратном направлении. Человека не было. Значит, не слежка. Передал его другому сек-соту? Вокруг никого не было -- улица пуста... значит, не слежка... может, обознался, он еще привычным глазом окинул окна вторых этажей... третьих... может, хотел просто на троих предложить... он дошел до брусчатой улицы, вскочил на подножку подъехавшего трамвая, отдал гривенник кондукторше, посмотревшей на него весьма выразительно, и соскочил на ходу после второй остановки... кондукторша улыбнулась в окно и сложила губы для поцелуя... теперь он шел, внимательно глядя по сторонам... они тогда в немецкой форме по городу, по диагонали весь прошмыгнули... эх, Мишка, Мишка... вон на углу чугунные фонари, козырек... глухая дверь в два человеческих роста и рядом еще одна такая же, а сбоку на стене репертуарная доска на две недели...