На руинах Константинополя. Хищники и безумцы

Возле дверей стояло несколько служанок крепкого телосложения. Значит, именно они открывали и закрывали дверную створку, а затем задвигали засов, причём справились прекрасно.

Мужчин нигде рядом не было, если не считать младшего сына Марии, Якова, который держал в руках другую стрелу, целую.

— Мама, смотри. Одна всё-таки к нам залетела, — восторженно прошёптал он.

— Яков, я тебе что сказала? — зашипела на него Мария. — Не сметь подходить к дверям!

Яков закатил глаза, а затем посмотрел на Тодориса, будто ища у него понимания, но госпожа Мария прервала этот немой разговор:

— Тодорис, ты не ранен?

— Нет, не ранен, — ответил тот, вставая. — Благодарю, что впустили меня. Я понимаю, как вы рисковали.

— Ты видел моего мужа?

— Нет, госпожа Мария. Господина Луку я не видел.

— А моих сыновей?

— Тоже нет. Ни Леонтия, ни Михаила.

* * *

В последующие часы Мария почти пожалела, что впустила Тодориса в свой дом. Ведь как только турецкие разбойники поняли, что их жертва ускользнула от них, то вспомнили о том, что Город взят и что настало время грабить. Так почему не вломиться в богатое жилище, перед которым они оказались? Ведь там они могли найти не только множество ценных вещей, но и того, кто ускользнул от них.

Когда Мария решилась выручить Тодориса, то, конечно, знала, что подвергнет опасности всех, кто в доме, и в том числе своего сына. Однако она говорила себе, что они будут в опасности совсем недолго — ровно столько времени, сколько нужно, чтобы открыть двери, затянуть Тодориса внутрь, а затем запереться.

Будь турки пешими, Мария не решилась бы на такое, ведь пешие, конечно, кинулись бы вперёд, ухватились за дверные створки и не дали закрыть. А конные не могли так сделать. Даже если бы один конный подъехал к дверям, то тем самым помешал бы своим товарищам приблизиться. Даже если бы он ухватился за край двери, просунул бы саблю между закрывающимися створками, с ним можно было бы совладать.

«Один мужчина — это не несколько», — решила Мария, однако она составила свой план в такой спешке, что совершенно не задумалась о том, что будет после. Она не ожидала, что турки, оставшись ни с чем, обрушат на её жилище всю свою ярость.

Поначалу турецкие всадники всё же спешились и начали ломиться в двери, но быстро поняли, что эти двери по прочности вполне сравнятся с городскими воротами. Стрелять по окнам, которые на фасаде располагались лишь на втором этаже и выше, не было смысла. Более того — даже встав ногами на седло, турки не могли дотянуться до этих окон. Дом по сути являлся маленькой крепостью, и это давало надежду тем, кто укрылся внутри, потому что из мужчин там не было никого, если не считать Тодориса. Только женщины и мальчик — Яков.

Мария очень надеялась, что разбойники и грабители, испробовав все обычные способы проникнуть в дом, отступят и найдут себе более лёгкую цель. Осторожно выглядывая из окна, она видела, что на улице начинается настоящий ужас. Двери домов, расположенных напротив, уже были сломаны. Турки выносили оттуда вещи, волокли кричащих и отбивающихся женщин, детей, стариков, а тех, кто сопротивлялся слишком сильно, убивали на месте, чтобы преподать урок остальным.

Меж тем турки принесли из соседнего дома массивную скамью и решили использовать её как таран. Четыре человека водрузили её себе на плечи, взявшись за ножки, и с размаху били по дверям. Тодорис вместе со служанками упёрся спиной в створки, чтобы помочь засову выдержать. Скамья разбилась, а грабители разозлились ещё больше.

Хорошо, что двери были окованы железом, поэтому турки, конечно, поняли, что разводить под дверями костёр не имеет смысла. И всё же Мария испытала большое беспокойство, когда увидела, как двое нечестивцев о чём-то спорят перед дверями её дома, а один из спорящих весьма выразительно потрясает зажжённым факелом.

«Как скоро они догадаются принести лестницы и доберутся до окон?» — думала Мария. Если бы это случилось, защищать дом оказалось бы почти невозможно.

Меж тем Тодорис всерьёз готовился к такому повороту событий. Велел служанкам взять всё, что может стать оружием, объяснял, как бить турок из-за края окна, а самим не высовываться. Служанки слушали и, кажется, дрожали от одной мысли, что придётся делать что-то подобное. И всё же крепились.

Яков, которого всё происходящее нисколько не пугало, а лишь воодушевляло, тоже хотел участвовать, но Тодорис сказал:

— Нет, ты будешь защищать не дом, а свою мать.

Мария была благодарна за эти слова, по сути означавшие, что Яков не будет делать ничего, и всё же она не могла прогнать от себя предательскую мысль: «А может, было бы лучше, если бы я не впустила Тодориса? Может, тогда турецкие хищники не обратили бы внимания на наш дом и теперь не осаждали бы его так упорно?»

Турки действительно были упорны, и через некоторое время, как и опасалась Мария, им пришла мысль о лестницах. Вот только, благодарение Богу, достать большие и прочные лестницы оказалось негде.

Нашлись две небольшие, и из этих двух была прямо на улице сколочена одна. Вот только эта лестница не выдержала, когда по ней начали подниматься одновременно два воина в доспехах, — развалилась, так что Тодорису, стоявшему у окна и готовившемуся принять бой, даже не пришлось ничего делать.

Тогда нечестивцы поступили проще — стали выстраивать под одним из окон пирамиду из мебели, взятой в соседних домах. Это казалось даже опаснее, чем лестницы, потому что лестницу можно оттолкнуть от стены, а с пирамидой так не сделаешь.

«Господи, спаси и сохрани», — молилась Мария, глядя на строительство, а Тодорис меж тем подошёл и деловито спросил, сколько в доме масла для светильников.

— Мы подожжём всё это сооружение, — пояснил он.

— А сами задохнёмся в дыму? — спросила Мария.

— Не задохнёмся. Дом большой, — возразил зять.

— Но это не единственная пирамида, которую построят под нашими окнами, — в свою очередь возразила Мария. — От одного костра не задохнёмся, но если их будет много…

— Выбора у нас нет, — сказал Тодорис.

— Господи, спаси и сохрани, — произнесла Мария вслух и кликнула служанок, чтобы принесли всё масло, которое есть в доме.

Тодорис сказал, что масло надо разлить по кувшинам с тонкими стенками, то есть легко бьющимся, а верх каждого кувшина закрыть или запечатать так, чтобы масло не вылилось раньше, чем сосуд разобьётся.

— Вам ничего не надо дальше делать. Я всё сделаю сам, — добавил зять, будто извинялся, поэтому Мария подумала: «Наверное, ему хоть немного, но совестно за то, что привлёк целую толпу турок к воротам моего дома».

Меж тем пирамида росла и уже почти достигла одного из окон. Служанки, многие из которых так и не выпустили из рук «оружие», которым собирались бить турок, стояли и с надеждой смотрели на ряд кувшинов с маслом, выстроившихся на полу. Мария взяла факел, который пока не горел, а Яков, ни за что не желавший оставаться в стороне, поднёс к факелу свечу.

Не дожидаясь, пока турки, строящие пирамиду, слезут с неё и отойдут подальше, Тодорис из соседнего окна с силой швырнул кувшин в эту постройку, а затем швырнул туда же зажжённый факел. С первого раза не загорелось, но Мария тут же подала зятю второй.

Треск пламени, дым и копоть вскоре наполнили всё вокруг. Из того окна, рядом с которым горел этот огромный костёр, вообще ничего нельзя было увидеть: всё заслонял дым, а от жара начали лопаться стёкла. И всё же из дальних окон дома можно было разглядеть, как турки сами же разрушают свою постройку, чтобы не пропала хотя бы её часть.

Несмотря на усилия нечестивцев, костёр получился огромный. Когда пламя разгорелось, к нему уже нельзя было подойти ближе чем на пять шагов, а едкий дым разносился шагов на тридцать. Мария удовлетворённо подумала, что пока это всё не сгорит, враги не начнут строить новую пирамиду, но, увы, пламя держалось не так уж долго, а затем нечестивцы с удвоенным упорством принялись возводить сразу две новых постройки.

Мария и Тодорис уже готовились открыть окно, чтобы бросить новые кувшины с маслом, а следом кинуть зажжённые факелы, когда заметили, что к дому приближается вооружённый отряд. Отряд сразу привлекал внимание, потому что в отличие от турок, занимавшихся грабежом, эти новоприбывшие передвигались строем.

— Это янычары, — с видом знатока заметил Тодорис и, кажется, удивился из-за того, что тёща в ответ посмотрела с таким недовольством.

Какая разница! Название этих войск Марии ровным счётом ничего не говорило. А даже если бы она в этом разбиралась, название всё равно не имело никакого значения.

— Мне нет дела до их названия. Меня гораздо больше занимает, что они хотят.

— Скоро увидим.

«О! Ещё одно важное замечание», — подумала Мария.

Некоторое время начальник новоприбывших турок о чём-то спорил с теми, которые так упорно осаждали дом. Затем показал бумагу. В итоге осаждающие забрали бумагу, сели на коней и уехали… все до единого! А вооружённый отряд быстро разобрал пирамиды из мебели, в том числе сгоревшую, и встал на охрану здания: воины выстроились цепью вдоль стен.

— Янычары — это гвардия Великого Турка, — всё так же с видом знатока сказал зять. — Её часто используют для особых поручений.

— Гвардия турецкого правителя? И что из этого? — Мария уже с трудом сдерживалась, чтобы говорить спокойно.

— Судя по всему, у них есть особый приказ, и они сейчас его исполняют, — ответил Тодорис. — Нам остаётся только ждать.

Так, в ожидании, прошёл весь день. Мария ходила с этажа на этаж, из комнаты в комнату и выглядывала из каждого окна, из которого только могла. На улице по-прежнему слышались крики. Хаос только усиливался. В соседние дома, уже разграбленные, заходили всё новые и новые турки, вынося оттуда что-то, чего не унесли предыдущие расхитители. Мостовая была усеяна не только обломками мебели, но и черепками от разбитой посуды и какими-то тряпками, среди которых виднелись тела убитых горожан.

Кое-где над крышами поднимались чёрные дымы пожаров. Одно время Марии казалось, что слышны тревожные колокола, но когда янычары заняли свой пост возле её дома, уже ничего не было слышно.

Удивительно, что Тодорис, несмотря на всё происходящее, оставался спокойным. Когда стало понятно, что в ближайшее время ничего опасного не случится, он уселся на пол возле ближайшей стены, привалился к ней спиной и прикрыл глаза, а когда Мария спросила, что это он делает, ответил:

— Если что, разбудите меня.

Конечно, Мария понимала, что он полночи провёл под дождём на стенах в ожидании штурма и ещё полночи сражался с турками, а в общей сложности не спал, наверное, уже сутки. Но ведь и она не спала столько же! Не могла спать, зная, что муж и два сына сражаются с врагом, и не просто подвергают себя опасности, а участвуют в битве, которая решит судьбу Города. Мария и теперь не могла спать, спрашивая себя: «Где Лука? Где Леонтий? Где Михаил? Получить бы о них хоть какие-нибудь вести».

Даже возникла мысль разбудить спящего Тодориса и подробно расспросить его о том, что он видел во время битвы. Пусть зять находился на западных стенах, а Лука и старшие сыновья — на северных, но всё равно на основе рассказа можно было бы строить хоть какие-то, пусть самые общие, предположения. Лучше, чем не знать совсем ничего. Однако, когда Мария, нарочито громко ступая, зашла в комнату, Тодорис даже не пошевелился — так крепко спал. Наверное, следовало подождать, пока он хоть немного выспится.

На второе посещение Мария обнаружила, что кто-то принёс ему подушки и покрывало. Тодорис, по-прежнему в доспехах, но уже устроившись гораздо удобнее, спал ещё крепче. Вряд ли подушки с покрывалом принёс Яков, который тоже ходил по дому и выглядывал во все окна. Скорее, кто-то из служанок. «Это кто же у меня такая заботливая?» — недовольно подумала Мария, ведь стало совершенно ясно, что даже если разбудить зятя ради расспросов, он тут же снова заснёт.

Уже настал вечер, когда она вдруг увидела, что по улице со стороны Большого дворца движется множество всадников. Это были турки, но явно не простые. Сами за себя говорили большие белые чалмы разных форм, блестящие доспехи, поверх которых — длинная разноцветная одежда из парчи и бархата, отороченная мехом. Кони были тонконогие и лощёные. Впереди виднелась вооружённая охрана, также на конях, которая заставляла всех встречных посторониться. А если на улице попадалось что-то, что помешало бы лошадям свободно пройти, то охрана строго приказывала тем же встречным заняться расчисткой, и приказание исполнялось.

Поначалу казалось, что турки проедут мимо, но в действительности проехала мимо только их охрана, готовившая путь. И только тогда среди всего этого блеска и пестроты Мария увидела своего мужа, а рядом — одного из своих сыновей, Леонтия. Оба восседали на турецких конях и как раз приближались к дверям дома, по-прежнему охраняемого янычарами.

Мария так обрадовалась, что даже позабыла разбудить Тодориса, а кинулась вниз, на первый этаж, открывать двери. За ней последовало несколько служанок, увидевших, что госпожа куда-то спешит, и, конечно, Яков, который тоже видел отца и брата через другое окно.

Уже стоя возле открытых дверей, Мария видела, как её муж и сын спешились. Оба тоже видели её и Якова, но не подали вида. Они с нарочитым вниманием слушали некоего турка — рыжебородого юношу в золотых доспехах и красных одеждах, восседавшего на белом жеребце.

Кажется, этот турок говорил по-гречески, но Мария не успела понять, что он сказал. Лука и Леонтий почтительно поклонились ему, и тот поехал прочь, а она наконец-то смогла обнять мужа и сына:

— Вы живы. Слава Богу!

— Отец! Братик! — крикнул Яков, тоже обнимая их.

— Да, слава Богу, мы выжили, — задумчиво проговорил Лука, глядя на янычар, которые продолжали стоять на страже у дверей и вдоль стены. — Пойдёмте в дом.

— Вы знаете что-нибудь о Михаиле? — начала торопливо расспрашивать Мария.

— Нет, — ответил Леонтий, — мы сражались на стенах рядом, а затем, когда потеряли счёт врагам и турки окружили нас, мой брат исчез. Мы надеемся, что он в плену. Великий Турок обещал нам, что выяснит его судьбу. Поэтому с нами нет наших слуг. Они остались со слугами Великого Турка, потому что знают Михаила в лицо и помогут найти его.

— Тот рыжий в золотых доспехах, которого ты видела, это и есть Великий Турок, — небрежно бросил Лука, а затем наткнулся взглядом на Тодориса, запоздало спустившегося со второго этажа. — А! И ты здесь!

Зять поклонился:

— Добрый вечер, господин Лука, если, конечно, этот вечер можно назвать добрым.

— Отец, — встрял Яков, — мама спасла Тодориса от турок. Ты бы видел! Он бежал по улице и начал стучаться к нам. Мама быстро впустила его и захлопнула двери прямо у турок перед носом! А после Тодорис помогал нам защищать дом.

Лука решил одобрительно похлопать зятя по плечу.

— А что с василевсом? — спросил Тодорис. — О нём что-нибудь известно?

Лука сразу переменился в лице, причём так сильно, что Мария взяла его за локоть на случай, если муж не устоит на ногах.

— Что? Что случилось? — спросила она.

— Василеве погиб, — произнёс Лука. — Великий Турок показал мне отрубленную голову, которую принесли его воины. Он спросил, действительно ли это голова василевса. Я посмотрел и узнал лицо, хотя оно было в крови и грязи. И я ответил: «Да, это голова моего господина».

На некоторое время все замолчали.

— Ах да, — сказал Лука, когда они уже дошли до середины внутреннего двора. — Чуть не позабыл. Из-за того, что Великий Турок обещал помочь отыскать Михаила, нам придётся быть любезными с этим злодеем и дикарём. Завтра после полудня он придёт к нам в гости и собирается разделить с нами трапезу, так что нам придётся принять его в нашем доме. Ради Михаила.

* * *

Вечер 29 мая 1453 года

Шехабеддин вместе со своими личными слугами и слугами Мехмеда только что закончил обустраивать покои султана во дворце прежнего правителя румов — маленьком дворце, примыкавшем к западным стенам.

За те полдня, что Мехмед разъезжал по городу, всё было сделано. Правда, пришлось трудиться, не давая себе ни минуты отдыха, ведь даже после того, как из дворца вынесли все трупы, там пришлось основательно прибраться, вымыть мощёный двор и полы, а также вынести испорченные и разбитые вещи, частично заменив их другими, из окрестных домов.

Мехмед, любивший выдумывать себе необычные развлечения, пожелал, чтобы во дворце всё выглядело почти так же, как было до войны.

— Я хочу почувствовать себя румом, Шехабеддин-паша, — сказал султан ещё утром, находясь в своём шатре.

Слуги одевали повелителя для торжественной церемонии въезда в захваченный город, а Мехмед уже строил планы, что будет делать в ближайшую неделю.

— Устрой так, чтобы мне в комнатах было удобно, — продолжал объяснять султан, — но ничего особенно не меняй. Хочу жить, как рум!

— Повелитель, — осторожно заметил евнух, — такое скорое переселение во дворец может быть опасно, а ты должен беречь свою драгоценную жизнь. Не лучше ли тебе остаться в лагере, где твоим верным слугам гораздо проще защищать тебя?

— В чём ты видишь опасность? — непринуждённо спросил Мехмед. — Война окончена. Отрубленную голову правителя румов мы с тобой видели. Ему этот дворец уже не нужен, а я хочу там жить. К тому же, если я останусь в лагере, румы могут решить, что я их боюсь и что ещё не до конца овладел городом.

— Будет ли мне позволено разделить в городе кров со своим повелителем? — осведомился евнух.

— Конечно, Шехабеддин-паша. Будь рядом, — сказал Мехмед.

Прибыв на место, Шехабеддин увидел, что собственно дворец — небольшое трёхэтажное здание, но комнат хватает. На третьем этаже, где раньше находились личные покои правителя румов, имелись спальня, комната для одевания, комнаты для приёма пищи и приёма посетителей, а также несколько помещений, обставленных так, как будто там жили женщины.

Дворцовый слуга-рум, которого удалось поймать, рассказал, что эти комнаты предназначались для супруги правителя и её прислужниц, но давно пустовали, поэтому Шехабеддин сначала подумал, не поселиться ли там, но в итоге, повинуясь внутреннему чутью, обустроил для себя половину второго этажа. Вторую половину, где находилась большая зала для заседаний, трогать не стал — могла пригодиться.

Только из своих покоев евнух решил вынести всю мебель, потому что она казалась ужасно неудобной, а из покоев Мехмеда были вынесены лишь большие столы. Ими султан уж точно не стал бы пользоваться. Всё остальное, в том числе кресла, каждое из которых напоминало походный трон Мехмеда, осталось на своих местах.

Исследуя другие помещения и спустившись в подвал, Шехабеддин увидел потайной ход — тот самый, о котором сообщала в письме «верная тень». Евнуха немного беспокоило, что сама тень пока не появлялась, но ведь после взятия города прошло ещё мало времени. «Появится, — говорил себе евнух. — Тень появится хотя бы для того, чтобы гордо объявить, что ничего мне больше не должна».

Немного подумав, Шехабеддин велел, чтобы ход закрыли и придвинули к дверце тяжёлые бочки с вином, как это было изначально, чтобы никто посторонний не проник в новое жилище Мехмеда.

Теперь оставалось только проверить, как идут дела у поваров на дворцовой кухне, и проверить, что происходит на первом этаже и во дворе, где следовало разместиться охране повелителя, а когда и это было проверено, Шехабеддин поднялся на оборонительную стену, примыкавшую к дворцу.

Посмотрев на турецкий лагерь, под лучами заходящего солнца казавшийся большим тёмным муравейником, евнух взобрался ещё выше — на башню, над которой прежде реяли флаги франков и румов. Уже совсем скоро, когда Мехмед прибудет во дворец, над этой башней должно было взвиться белое знамя султана.

Евнух смотрел в сторону залива, особенно хорошо видного именно с башни. Словно напоминание о недавней битве, водную гладь пересекала чёрная лента плавучего моста, тянувшегося с противоположного берега к городу. На противоположном берегу, справа возвышался франкский городок Галата, тоже чёрный. И даже маяк на высокой башне с острой крышей не горел. В городе наверняка уже получили распоряжение Мехмеда — разобрать крепостные стены, а иначе Галату ждала участь столицы румов, павшей под огнём турецких пушек.

Рядом с городком франков находился лагерь Заганоса, но сейчас и там почти не было огней, потому что не было людей. Все теперь находились на этом берегу, охотились за добычей и набирали, кто сколько мог, а сам Заганос, конечно же, сопровождал Мехмеда в поездке по захваченной столице румов.