Великий сеятель: Николай Вавилов. Страницы жизни ученого

А в кишлаке Вама женщины щеголяют в ярких, синих и красных, платьях с вышивкой, неожиданно напоминающей родную, российскую! Тут вообще любят всякие украшения: носят браслеты, огромные серебряные серьги, оттягивающие уши, да еще вдобавок татуируют звездочки на лбу.

Все дальше углублялся крохотный караван в укромные долины Страны неверных. Каждое селение точно крошечная отдельная страна. И названия их звучат странно, словно на разных языках: Шар, Тли, Парун, Вама.

Проводников приходится нанимать от одного селения до другого. Дальше они идти отказываются. На все расспросы о дороге проводники туманно отвечают:

— Настиг! (Близко!)

А путь становился все труднее. Страна неверных не имела дорог. Их не прокладывали нарочно, чтобы сделать горные селения еще недоступней. Только козьи тропы вьются по ущельям среди камней. Ноги лошадей застревают в камнях, а на перевалах копыта скользят по синему льду, и на нем остаются алые пятна крови. Приходится снимать с лошадей вьюки и тащить на себе. Пожалуй, дорога оказалась даже труднее, чем на Памире.

Путешествие по Стране неверных продолжалось всего четыре дня. Но Вавилов запомнил их на всю жизнь.

«Караван передвигается с трудом, — записывал он в дневнике. — Лошадей приходится вести, люди и лошади вязнут в снегу. Проводники выводят караван через перевал к спуску по приметам, известным им одним».

«Если принять во внимание двухдневный утомительный переход по безлюдной местности, потерю подков, израненные ноги лошадей, то из всех пройденных через Гиндукуш перевалов Парун надо считать наитруднейшим».

«23 октября… Более трудного пути за все наше путешествие по Востоку нам не приходилось встречать…»

Вавилову все чаще вспоминалась зловещая фраза из описаний одного старого путешественника: «Иностранец, которому случится попасть в Афганистан, будет под особым покровительством неба, если он выйдет оттуда здоровым, невредимым, с головой на плечах…»

А теперь?

Неужели все их страдания и перенесенные тяготы оказались напрасны и придется возвращаться? Одни, без проводников, они не выберутся из лабиринта диких скал, сгинут в нем без вести. Уж если нищие горцы даже решили вернуть деньги, выплаченные им вперед, вряд ли возможно их переубедить.

Но все-таки Николай Иванович начал уговаривать проводников. Они упрямо качали головами, деньги не брали.

Когда Вавилов совсем устал и отчаялся, его горячая, сбивчивая речь вдруг подействовала.

— Только до той вон скалы! — сказал старший проводник и начал завертывать деньги в платок.

Николай Иванович с облегчением вытер бусинки пота на лбу и улыбнулся.

Но радоваться было рано. Едва первая лошадь робко ступила на мостик, как сучья затрещали…

Лошадь провалилась, беспомощно повиснув над пропастью. Она испуганно ржала и билась, грозя вот-вот сорваться вниз, на белые от пены камни, торчавшие из воды оскаленными клыками. Стали ее вытаскивать, хотя мостик грозил обрушиться в любую минуту и всех унести в бездну.

Все-таки лошадь удалось спасти. А мост пришлось строить заново, таская с горы камни и сучья арчи. Проводники торопили, тревожно озираясь на быстро спускавшееся к вершинам гор солнце.

Наконец осторожно переправились через пропасть. Караван обогнул скалу, и проводники снова остановились.

— Гурсалик, — коротко сказал старший и махнул рукой.

Николай Иванович не рассмотрел, куда он показывает, и ничего не успел спросить. Остальные проводники, обгоняя друг друга и тревожно топоча сапогами, кинулись по тропинке назад, обратно к мосту. Старший, ничего более не сказав, поспешил за ними, придерживая халат на груди, где за пазухой у него были спрятаны деньги.

Постепенно шум, поднятый беглецами, стих. Только снизу доносился еще стук скатившихся камней да рев реки.

— Вот черти! — засмеялся Букинич. — Все-таки сбежали. Ничего не поделаешь, Николай Иванович, все пути отступления отрезаны. Только вперед! Придется дальше добираться самим. Надо успеть спуститься в селение, пока совсем не стемнело.

Они решительно двинулись вниз по тропе, к прилепившимся к склону горы убогим хижинам.

Селение напоминало кавказский аул. Только хижины были сложены не из камней, а из бревен. Но так же, как и сакли на Кавказе, они громоздились одна на другую, тесно лепились, словно пчелиные соты. Вавилов насчитал десять ярусов. Каждый этаж соединяли с другими лестницы и мостики из тонких жердей. Некоторые хижины украшала незатейливая резьба.

Селение казалось вымершим. Но вдруг Букинич потянул Николая Ивановича за рукав. Из-за угла ближайшей хижины высунулась голова в лохматой бараньей шапке. На всякий случай Вавилов начал поспешно выкрикивать приветствия на всех наречиях, какие знал.

Через несколько минут к ним настороженно вышли двое мужчин, потом, помедлив, еще трое.

Вскоре вокруг путешественников собралась уже небольшая толпа. Хозяева и незваные гости с тревогой и любопытством присматривались друг к другу.

Вавилов начал объяснять, откуда и зачем они приехали. Кафиры слушали мрачно, лица их оставались угрюмы и недоверчивы. Николай Иванович попытался ласково погладить по бритой головенке одного из ребятишек, тот испуганно отскочил.

Тогда Вавилов, улыбнувшись, кивнул и неторопливо, деловито направился прямо к ближайшему полю, видневшемуся на склоне горы. Толпа расступилась и двинулась за ним.

Поле было и так небольшим, но каменные невысокие заборчики разгораживали его на несколько совсем крохотных участков, ступеньками карабкавшихся по склону.

Вавилов еще издали заприметил необычно низкорослую пшеницу. Присев на корточки, он начал рассматривать ее колосья.

Он так любовно и бережно покоил их на своей ладони, что его прекрасно поняли без перевода.

Николай Иванович нашел безошибочный путь к сердцам этих недоверчивых людей, загнанных врагами в неприступные горы. Какая речь может быть понятней и доходчивей для земледельцев всех стран, чем язык труда? Разве враг станет так ласково перебирать пшеничные зерна? Он сожжет дома и вытопчет посевы. А так поступит лишь друг, это понятно каждому без слов.

И сразу, как уже бывало не раз, все переменилось.

Люди в накидках из козьих шкур приветливо заулыбались. Посылали куда-то мальчишек. И вот уже на разостланной кем-то кошме раскладываются кучки семян пшеницы, проса, сорго, початки кукурузы…

Вечером у костра, окруженные любопытными мальчишками, прихлебывая из кружек чай, заправленный по местному обычаю солью, а не сахаром, которого тут никогда не видали, Вавилов и Букинич разбирают и упаковывают в полотняные мешочки собранные семена.

— Ну как? — с надеждой спрашивает Букинич.

— Есть кое-что любопытное, но ничего особенно интересного…

— Выходит, зря старались?

Вавилов молчит.

Наконец они благополучно выбираются из лабиринта горных хребтов. Нелегкое путешествие закончилось. Они возвращаются домой, везя с собой свыше семи тысяч образцов различных семян.

Сидя в поезде, мчавшем его в Ленинград, верный своим привычкам, Вавилов решил не терять времени и тут же начал обрабатывать, приводить, в порядок собранные материалы. Обстановка для этого была самой подходящей. В купе светло, уютно. Никто не мешает, ничто не отвлекает, все опасности позади.

Перечитывая дорожные записи, Вавилов испытывал какое-то двойственное чувство. Экспедиция была безусловно удачной: они объездили весь Афганистан, побывали даже в Стране неверных, повидали немало любопытного, собрали множество ценных образцов.

Подтверждалась и новая теория, которую давно уже обдумывал Вавилов. Пример Афганистана, как и соседнего Ирана (Персии), где Вавилов побывал раньше, подтверждал, что именно в горных долинах следовало искать древнейшие центры происхождения культурных растений. Не случайно именно в них он обнаружил такое богатство сортов и видов. Да и техника земледелия была тут весьма древней, тщательно отработанной. Очевидно, именно здесь была родина мягких пшениц.

А Страна неверных, куда они так стремились и с таким трудом проникли? Положа руку на сердце, пожалуй, следовало признать, что, рискуя жизнью, немногими образцами пополнили они тут свои коллекции.

Хотя в здешних долинах попадались весьма интересные формы пшеницы и ржи, все же явно не тут была древняя родина хлеба. Природные условия Страны неверных были уже слишком суровы для расцвета земледелия, как и Памир. Все культурные растения сюда некогда завезли беглецы, изгнанники из более плодородных долин. А то, что на новом месте растения уже успели образовать новые оригинальные формы, не встречающиеся больше нигде, говорит лишь о том, что люди заселили эти укромные долины очень давно.

Выходит, совершенно напрасно стремились они в Страну неверных, испытывая на каждом шагу такие трудности, что запомнятся они ему до конца жизни? Зря рисковали не только своими жизнями, карабкаясь по ледникам и срываясь в пропасти, рискуя быть убитыми и ограбленными недоверчивыми обитателями горных селений?! Это еще полбеды. Путешественники знают, на что идут. Но ведь с ними бы погибли все собранные материалы, экспедиция оказалась бы напрасной. Никто бы не узнал о том, что они открыли.

Но ведь стало это ясно лишь после того, как они объездили весь Афганистан и побывали в Стране неверных! Для подтверждения научных теорий необходимы и «доказательства от противного». В науке напрасных поисков не бывает. Отрицательный результат так же полезен, как новые открытия. Он тоже подтверждает или опровергает выдвинутую теорию, хотя вроде никаких открытий и не произошло.

Это было исключением, лишь подтверждавшим открытый Вавиловым новый закон: земледелие зарождалось в горных долинах, но не таких изолированных и суровых по своим природным условиям, как на Памире и в Стране неверных. Все оказалось сложнее, его теория уточнялась. Нет, переносили трудности и рисковали жизнями они не напрасно.

Повеселев от этой мысли, Николай Иванович отложил дневники и перечитал открытку, которую собирался послать старому другу, доктору П. П. Подъяпольскому: «Обобрал весь Афганистан, пробрался к Индии, Белуджистану, был за Гиндукушем. Около Индии добрели до финиковых пальм, нашли прарожь, видел дикие арбузы, дыни, коноплю, ячмень, морковь. Четыре раза перевалили через Гиндукуш, один раз по пути Александра Македонского…»

«Ишь расхвастался, — усмехнулся Николай Иванович. — Впрочем, в письме старому другу можно. Надо будет не забыть послать открытку на ближайшей станции».

Вавилов сладко потянулся, распрямляя затекшую спину, и встал. Хватит работать. Помыв руки, он отправился поужинать в вагон-ресторан. Приятно после трудных и опасных странствий вернуться к цивилизации, мчаться вот так в поезде, рассекая тьму — в чистоте и уюте, в полной безопасности…

И в тот же момент Вавилов вдруг почувствовал, что проваливается куда-то вниз, прямо под гремящие и повизгивающие колеса поезда!

Его спасла только ставшая уже рефлексом постоянная готовность к неожиданному. В последний момент локти Вавилова сами непроизвольно взметнулись, словно выросшие вдруг крылья…

Он повис на локтях над колесами на буферах вагона. Поджатые ноги его едва не задевали за шпалы, их больно секли, как пули, вылетавшие из-под колес камешки гравия…

Медленно, сантиметр за сантиметром, с огромным трудом подтянувшись на дрожащих, непослушных руках, Вавилов чудом выбрался из ловушки.

Оказывается, прицепляя вагон к ташкентскому поезду, забыли поставить переходные мостки…

«Ну, судьба кочевая! — покачал головой Николай Иванович. — Не знаешь, где и что тебя ждет. Поневоле станешь фаталистом».

Аппетит у него пропал. На нетвердых, словно чужих, ногах он побрел обратно в купе, где было так покойно и чисто…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ, в которой люди, хорошо знавшие Н.И.Вавилова, рассказывают о поразительных качествах его характера

Все, кто знал Николая Ивановича, отмечают его спокойное неколебимое мужество. Оно не покидало его в самые трудные минуты, не оставляло до конца жизни. Это мужество проявилось у Вавилова уже в юности. Когда его сестра Лидия, молодой микробиолог, умирала от черной оспы, которой она заразилась на эпидемии, он, каждую минуту рискуя жизнью, преданно ухаживал за ней до ее последнего слабого вздоха.

Таким он оставался всю жизнь. Вот что рассказывают люди, хорошо знавшие Вавилова.

«Ему всегда были глубоко противны слова «страх» и «усталость». И тем более он был строг в отношении к самому себе. Николай Иванович шел в буран в экспедиции на Памире, прекрасно сознавая, что любой неверный шаг приведет его к гибели. И на мой вопрос ответил очень просто и спокойно: «Ведь я был начальником экспедиции и должен был идти первым» (Л. П. Бреславец).

О вынужденной посадке в Сахаре, когда они всю ночь жгли костер, а вокруг расхаживал грозно рычащий лев, Николай Иванович рассказал только жене. Но его выдал донимавший некоторое время нервный тик левой стороны лица. Товарищи по работе стали тревожно расспрашивать о причинах. Пришлось рассказать им о пережитом приключении, а то оно, наверное, осталось бы неизвестным.

Всех поражали совершенно изумительная энергия и неутомимость Вавилова.

«В саратовские годы, как и всю свою жизнь, Николай Иванович работал чрезвычайно много. Летом он выходил в поле буквально с зарей, встречи со студентами на делянках начинались в половине пятого утра;… потом он работал весь день, и свет в его окне был еще виден в час и два ночи. То же было и в городе. Знаю, что зимой 1921 года, когда наступал «комендантский час», для Николая Ивановича доставали специальный пропуск для ночного хождения по городу.

Николай Иванович не прерывал работы и во время болезни. Летом 1919 года, живя на Гуселках, он заболел малярией. Не успевал еще закончиться приступ болезни, как он уже приглашал к себе то одного, то другого из студентов, расспрашивал о работе, давал указания. Приходившие всегда заставали Николая Ивановича за книгой или рукописью и с удивлением рассказывали, что он всегда принимал их одетым в «полную форму».

За годы пребывания в Саратове Николай Иванович сделал очень много» (А. Г. Хинчук, кандидат биологических наук).

Бывший старший научный сотрудник Института растениеводства А. Ю. Тупикова вспоминает, как однажды ей довелось странствовать с Николаем Ивановичем по туркменским полям:

«Ехать приходилось на арбе или телеге, часто далее не по дорогам, а по межам через арыки или идти пешком по изнурительному зною. Николай Иванович, казалось, не знал, что такое усталость. Попадая поздно вечером в какой-нибудь кишлак на ночевку, он еще отправлялся смотреть, как производят ночью полив, беседовал с жителями кишлака, расспрашивал об агротехнике, о семенах, о болезнях хлебов, а утром чуть свет уже осматривал сельскохозяйственный инвентарь, домашнюю утварь узбеков, фотографировал, писал дневник. Не знаю, ложился ли он спать, отдыхал ли. И часто мы слышали от него фразу: «Жизнь коротка, надо спешить».

Ее рассказ дополняет кандидат биологических наук Э. Э. Аникина: «Очень удивляло туркменов, как он мало спал, мало ел, мало пил, а ходил, писал много, хорошо платил и быстро, всего за полторы-две недели совместной работы научился понимать их язык».

Художник-портретист И. Б. Стреблов жаловался на то, как трудно ему было писать портрет Вавилова, — так быстро все время менялось выражение лица Николая Ивановича.

— Если ты встал на путь ученого, — говорил Вавилов, — то помни, что обрек себя на вечные искания нового, на беспокойную жизнь до гробовой доски. У каждого ученого должен быть мощный ген беспокойства. Он должен быть одержимым.

Вспоминая эти слова Вавилова, действительный член Академии наук Туркменской ССР М. П. Петров добавляет: «И он был одержим. Не знал отдыха. Вероятно, находил его в смене видов занятий. Умел работать в любых условиях — в поезде, на скучных заседаниях. Мог назначить деловое свидание в самых неожиданных местах, даже в вагоне «Красной стрелы» по дороге в Москву».

Опытные репортеры, стараясь приноровиться к неутомимости Вавилова, брали у него интервью в поездах.

— Нет, правда, когда и как находите вы время для личной жпзни? — допытывались иногда газетчики у Николая Ивановича.

— Для личной жизни? — отвечал он. — А разве наука для меня не личная жизнь?

Известный лесовод профессор А. В. Гурский вспоминает, как однажды весной Николай Иванович Вавилов посетил опытную станцию «Отрада Кубанская»: «Закрываясь плащами от проливного дождя, мы с раннего утра долго ездили по опытным участкам, и я думал: «Что заставляет академика, ученого с мировым именем, вставать на рассвете и на тачанке колесить по размокшей степи для того, чтобы посмотреть лесные посадки? Разве многие агрономы интересуются этим? Как может один человек вместить в себе большие вопросы происхождения, географии и систематики культурных растений, сложнейшие спорные проблемы генетики и сверх всего глубоко вникать в дело интродукции древесных пород в степи?»

— Нужно, — говорил Николай Иванович, — взваливать на себя как можно больше, это лучший способ как можно больше сделать.

«Жизнь коротка, проблем без конца, и стоит забирать все», — напоминает он в одном из писем.

«Приехав в Ленинград, я прямо с вокзала направился в институт, — рассказывает действительный член Академии наук УССР Н. Н. Кулешов. — Николай Иванович пригласил остановиться у него. В недавно полученной квартире он жил пока один, мое пребывание никого особенно стеснить не могло.

К 11 часам вечера я почувствовал себя утомленным и хотел лечь. Вавилов сидел в это время за письменным столом. Работа была в полном разгаре. Он принес мне белье, одеяло, подушку, предложил устраиваться здесь же, в кабинете, на диване, загородил его какой-то ширмочкой, чем-то прикрыл лампу, и я очень быстро заснул. Проснулся в восьмом часу утра. За окном еще совсем темно, а на столе Николая Ивановича по-прежнему горит лампа, и он сидит за столом в той же позе, в какой я видел его накануне. Мне показалось, что он совершенно не спал и работал всю ночь. Но Николай Иванович ответил мне, что уже хорошо отдохнул, а теперь продолжает работу. Все дни, что я прожил у него, я ложился спать, когда он еще работал, и просыпался, когда он уже работал. Спал он ежедневно не больше 5–6 часов…

Летом 1928 года, незадолго до созревания озимых, Николай Иванович приехал к нам на станцию. В это время там был также Л. И. Говоров. За общим ужином разговор затянулся до 11 часов. На мой вопрос, когда мы на следующий день и в каком порядке начнем смотреть посевы, Николай Иванович весело ответил: «Солнышко встает рано. Начнем с озимых в четыре часа утра». Всем показалось, что это шутка, но он серьезно просил показать ему, в какое окно надо стучать к сотруднику, работающему с озимыми. У меня в это время болела нога, и я извинился, что с четырех часов в поле не буду.

В начале восьмого на лошадях я поехал в поле и еще издали увидел на озимой пшенице большую группу людей — Н. И. Вавилова, Л. И. Говорова и с ними всех сотрудников и практикантов станции. Л. И. Говоров навстречу мне шутливо закричал: «Благодетель! Отец родной! Спасайте! С четырех часов ходим, маковой росинки во рту не было!» Николай Иванович засмеялся и попросил дать ему еще полчасика до завтрака…

В течение пяти дней с четырех часов утра и дотемна Николай Иванович был на посевах. Физически очень крепкий и выносливый, он был все время весел и полон энергии. Все сотрудники и практиканты, как только у них выдавалась свободная минутка, спешили к нему. В эти дни вся станция начинала жить с четырех часов утра».

— Заходите ко мне после двенадцати на квартиру, тогда и побеседуем, сейчас не могу, — предлагает Вавилов только что поступившему в институт профессору Вульфу.

Тот удивился, взглянув на часы:

— Но ведь сейчас уже первый час.

— После двенадцати ночи, понятно, — поясняет Вавилов.

Вспоминает профессор Б. С. Мошков, проработавший вместе с Вавиловым в Институте растениеводства почти двадцать лет: «Мне, работавшему в области фотопериодизма, часто случалось бывать на территории Пушкинских лабораторий ВИРа и в 5 часов утра, и в 12 часов ночи, когда с боем Кремлевских курантов заканчивался последний на этот день опыт. И в эти, такие необычные для работы часы неоднократно появлялся Николай Иванович, или идущий с поля, или приехавший из Ленинграда.

Памятно одно утро в середине августа, уже нетеплое, сырое, с моросящим дождем. Я только что раздвинул фотопериодические кабины, открывающиеся в 5 часов утра… Вдруг послышался такой знакомый голос: «Здорово, камрад!» — ко мне на участок с огромным портфелем в руке шел Николай Иванович, успевший уже побродить по опытному полю. Был он один, без своей частой добровольной свиты, и никуда не спешил. Посмотрев на меня, сказал:

— Счастливый вы человек, хорошая у вас работа! Она не дает вам лениться. Ведь утром работать лучше всего…»

«Характерным для Николая Ивановича было его непрерывное стремление вперед, поэтому наш дорожный режим был не из легких… За Сочи остановились на 10 минут, чтобы искупаться, в Туапсе — еще на 15 минут, чтобы выпить по стакану чая. В дороге делали короткие остановки для отдыха водителей, чтобы подкрепиться бутербродами, которые Николай Иванович делал для всех сам. Таким образом, мы ехали целый день и всю ночь, в 5 часов утра были в Майкопе, а в 6 часов — уже в Шунтуках. Здесь около административного здания для встречи собрались все сотрудники… На предложение позавтракать Николай Иванович сказал: «Пойдемте прежде осматривать поля» (В. А. Алферов, бывший научный сотрудник Сухумской опытной станции).

«Н. И. Вавилов, — вспоминает профессор Б. Н. Семевский, — был неукротим, не умел отдыхать или «ничего не делать». Мне несколько раз приходилось ездить с ним поездом, плыть на судне, лететь на самолете. Едва заняв свое место, Николай Иванович доставал книги, бумаги и начинал работу… Кратким отдыхом для него была беседа со спутником…

Должен сознаться, что сопровождать в поездках Николая Ивановича физически было очень тяжело. Я был много моложе его и считал невозможным отдыхать, когда он работает, а в результате возвращался совершенно изможденным…»