Помоги проекту - поделись книгой:
— Нет. Там кухня. Туда чужим нельзя. Петр еще по-доброму с тобой обошелся. Мог и в шею прогнать, и в зубы дать. Там еду готовят. Потом в трапезную несут, и мы все по распорядку ходим туда на прием пищи.
— А что же, сами не готовите?
— Зачем? Мы своим делом занимаемся. Повара — своим. Если плотник будет еще и с варевом играться, то что он успеет?
Ивашка шел следом за Сидоркой и засыпал того тысячей вопросов. Словно ребенок малый отца. А тот отвечал. Поначалу неохотно. Но потихоньку втягивался. Ему понравилось рассказывать о том, как в вотчине живут. Тем более перед слушателем, который вон как рот разевал да всему радовался и живо интересовался даже, казалось бы, малозначительными вещами.
[1] Пчелы были одомашнены человеком 2–3 тысяч лет до н. э. И содержались в неразборных ульях самого разного толка — глиняные кувшины, колоды и так далее. На западе Евразии такое пчеловодство практиковалось только в зоне Средиземноморской цивилизации, да и то ограничено. Остальная Европа и особенно ее восток практиковало бортничество — сбор меда диких пчел. Первый в мире разборный улей был изобретен в 1789 году был книжный улей швейцарца Гюбера. Первый в мире рамочный улей был изобретен П.И. Прокоповичем, открыв по сути веху современного пчеловодства, выведя его на качественно новый уровень.
Глава 5
Вернувшись в Тулу и занявшись делами Андрей очень быстро столкнулся со все нарастающим саботажем. В целом люди были вроде бы не против. Но только он отворачивался — и что-то обязательно происходило.
Поначалу молодой воевода думал, что это просто совпадения. Но чем дальше, тем сильнее убеждался — против него кто-то ведет организованную подрывную деятельность. И вот, в полной мере убедившись в этом, он решил собрать всех ключевых жителей города, благо, еще небольшого, чтобы донести до них царевы указы. Те самые, которые специально возил в Москву, предполагая такой сценарий развития событий.
Собрались значит.
Глашатай начал зачитывать выдержки, но практически сразу что-то пошло не так. С мест начались выкрики. Причем явно провокационные, а то и унизительные. Что, дескать, врет все Андрей и это не царевы указы, а его выдумки. Ну и так, по мелочи. Даже свист изредка доносился.
— Тихо! — рявкнул в рупор Андрей.
Толпа замолчала. Но ненадолго.
— Я не вижу, кто шалит. — громко и отчетливо произнес он. — Но вы — видите. И знайте — если мы не выполним указов Царя, приговоренных Думой, то нам всем отвечать. Государь ослушников по головке гладить не станет. Особенно таких, что насмехаются над его волей.
— Ты ври, да… — выкрикнул кто-то с места, но закончить не смог — ему кто-то ударил или в зубы, или в живот, прерывая. Это спровоцировало мелкий дебош на местах, потому что у крикуна была группа поддержки, которая его прикрывала. Но сильно дебошир не шумел, скорее рычал на других и отходил, стремясь как можно скорее уйти из толпы. Ведь воевода его заметил и уже кивнул кому-то из своих людей, чтобы крикуна взяли.
Но не успел этот эпизод закончиться, как произошел другой. Новый выкрик мерзкого характера с другой стороны толпы. В этот раз он вполне удачно завершился. Однако все одно — спровоцировал ругань на местах. Из-за чего дебошира стало видно.
Еще один.
Еще.
Толпа норовила закипеть, и вся встреча перерасти в драку или, во всяком случае, потасовку.
И тут в дело вступил отец Афанасий.
Он со своими людьми прокричал вопрос о том, как люди воеводы живут в вотчине без церковного окормления.
— Так стены как возведу, так и за часовенку возьмусь, — охотно ответил Андрей. — А то ведь татары пожгут. А божье место негоже на такое поругание отдавать.
— А ранее как им быть? Ведь без причастия живут!
— Так присылай отче того, кого считаешь нужным. Его примут и обогреют.
И завертелось.
Агафон, Спиридон, Данила, Кондрат и прочие сторонники Андрея начали задавать вопросы. Вроде бы острые, но вполне конструктивные и интересные. Через что вернули интерес толпы к этому делу. Все-таки большинство понимали, что указы Царские. А уж кто и как их продавил — дело десятое. Ибо отказ их выполнять может закончится катастрофой. Вплоть до разгона полка и испомещения на этих землях других, более сговорчивых помещиков. Например, с Новгорода или Твери. А их самих при самом лучшем раскладе отправят под Казань или еще в каком-нибудь матерном направлении…
— Спасибо тебе, отче, — вполне искренне поблагодарил воевода городского священника, когда собрание закончилось.
— За что?
— Что волнения помог успокоить.
— Разве это волнения? — горько усмехнулся он. — Нет, сын мой, это не волнения. Это злодейство настоящее, что против Государя нашего и Церкви праотеческой идет. И я не имел права остаться в стороне.
— А церкви как это касается?
— Так вся власть от Бога. Ежели они против Государя выступают, то и значит, супротив Церкви идут.
— Мнится мне, что они не против Государя, а против меня.
— Тебя сюда кто поставил?
— Государь.
— Вот! А значит идти против тебя — идти против его воли. Да и Всевышний тебе явно благоволит. Тут как не поверни — все супротив них.
Андрей понятливо кивнул и, еще раз поблагодарив священника, пошел по своим делам. Сам же для себя помянув всю причудливость «симфонии[1]» и ее выверты.
Формула «Вся власть от Бога» казалась с одной стороны очень логичной, но с другой стороны, если крепко задуматься, пугала. Андрей ведь помнил о том, что в XX веке был такой «славный малый» — Адольф свет Алоизыч, между прочим — законно избранный Рейхсканцлер Германской республики. И у молодого воеводы как-то язык не поворачивался применить к нему эту формулу. Ибо если ТА власть была от Бога, то…
А уж сколько бед эта формула той же Византии принесла — не пересказать. Утрируя можно даже заявлять, что «симфония» стала одной из ключевых причин краха в целом довольно жизнеспособного политического образования Восточной Римской Империи. Просто из-за того, что внутренние потрясения, вызванные бесконечной чередой бунтов, дворцовых переворотов и прочих активных форм борьбы за власть, смогли компенсировать все то позитивное и созидательное, что было заложено в фундамент этой державы.
По сути даже османское завоевание Византии было связано не с военными их успехами, а с переходом византийской аристократии на сторону осман. А потом и духовенства. То есть, эпоха Палеологов завершилась крахом Империи не под ударами внешних врагов, а из-за острой идеологической дисфункции.
Андрей это знал. Хорошо знал. Имея перед глазами и катастрофу VII века, когда православные иерархи перебежали на сторону арабов в Египте, Палестине и Сирии. И катастрофу XV века. И многое иное. И везде, где церковь держалась «симфонии», творились совершенно чудовищные политические непотребства. Остальные тоже не без греха и идеализировать их не стоит. Но «симфония» без всякого сомнения усиливала и распаляла бедственное положение до крайности…
Посему и выходило, что иной бы на месте Андрея обрадовался, получив такую серьезную и своевременную поддержку. Иной, но не Андрей. Ибо молодой воевода ничуть не обольстился этим обстоятельством. Он прекрасно понимал — достаточно ему только оступиться, только навлечь на себя гнев Царя, чтобы тот же отец Афанасий выступил уже против. Ведь вся власть от Бога. И если ты ее потерял, то это явный признак того, что Бог от тебя отвернулся. И церкви не по пути с теми, кто впал в грех и потерял поддержку небес…
Выйдя из церкви Андрей сел на своего коня и вместе с сопровождением куда-то удалился.
— Не доверяет он нам, — тихо произнес, вышедший из коморки неприметный священник.
— Он никому не доверяет, — ответил отец Афанасий, провожая Андрея взглядом с добродушной улыбкой на лице. Он стоял в дверях церкви и хорошо наблюдался со стороны, а потому поддерживал нужный образ.
— Как можно жить, не доверяя никому?
— Ты его историю разве не знаешь?
— Его?
— Князья Ярославичи крест целовали на то, что не причинят Всеславу вреда, приглашая на переговоры. Но только он явился — взяли его в полон и бросили в поруб. Крестное целование преступили![2]
— Грех это великий, — безразличным тоном прокомментировал собеседник. — Но разве из-за этого следует не доверять никому?
— Один из тех Ярославичей — предок Государя нашего.
— К чему ты клонишь? — прищурился собеседник.
Отец Афанасий скосился на своего визави с едва заметной едкой улыбкой.
— Ты думаешь, что он… — мотнул тот головой.
— Ты думаешь, такое прощают?
— Но Государь — далекий потомок.
— Кровь от крови. Впрочем, до этого еще далеко. Но уже сейчас видно, куда Всеслав клонит.
— Государю он полезен. И если Всеслав не начнет первым, то…
— То это сделают за него. Людей, что считают его выскочкой — множество. Не все верят в то, что имеют дело с древним князем-чародеем. И они охотно вынудят Государя.
— Но ты этому чародею помогаешь. Почему?
— Всевышний вернул его на грешную землю. В этом нет никаких сомнений. Иначе бы он крестных знамений не творил, в церковь зайти не мог и святой воды чурался. А значит у него, — скосился отец Афанасий глазами наверх, — есть какие-то планы на князя.
— Он служит Государю. Верно служит. Но…
— И будет верно служить. — перебил его отец Афанасий.
— Но тогда я тебя не понимаю. Почему ты считаешь, что он постарается отомстить?
— Он — князь-чародей. Он умеет находить пути, неведомые многим.
— Но разве Всевышний не порицает чародейство?
— Но разве Андрей его использует? Ему хватает ума и знаний. Вполне хватает. Разве ты не ведаешь о том, как жители Киева его освободили из полона? Очень хитро и ловко вышло. Уверен — он и тут что-то такое затевает. Хотя иной раз мне становится боязно, что князь сорвется. Но видно крепкие обеты давал. Как он держится — не представляю.
— А жена его?
— А что жена?
— Что про нее скажешь?
— Она голыми руками трех татей разметала, которые хотели ее снасильничать. Двух убила, последний сбежал. Видно обетов там меньше дадено. Сам понимаешь — для молодой девицы такое немыслимо.
Неприметный священник присвистнул, явно потрясенный этой новостью.
— Так это правда?
— Правда.
Помолчали.
Наконец этот неприметный священник произнес:
— Так что мне сказать патриарху?
— Я сохраню верность Государю.
— Но ведь он пошел против церкви?
— Вся власть от Бога, — пожав плечами заявил отец Афанасий. — А пути Господни неисповедимы. Этот раскол без всякого сомнения печален. Но…
— Что?
— Власть султана нам всем, грешным, дана за грехи наши. Это испытание. Это наказание. Это проклятье.
— Ты думаешь, мы не молим Всевышнего, чтобы он просил нам грехи наши?
— Андрей как-то заметил, что Всевышний принимает только одну молитву — молитву делом. Это ересь. Но, ведь он вернулся оттуда, — мотнул головой отец Афанасий.
— Почему он не может лгать?
— Мы потеряли почти все. Египет, Палестину, Сирию, Анатолию, Фракию и прочее, прочее, прочее. Литва под рукой латинян и не далек тот день, когда и она откажется от истинной веры. Какие-то островки веры остались лишь на севере Балкан и тут. Если мы потеряем и их, то… — махнул священник рукой. — Почему? За что нам это? Что мы не так делаем? Неужели наши грехи настолько тяжелы?
— Неисповедимы пути Господни.
— Я как-то коснулся этого вопроса с князем. И он тогда ответил, что Всевышний дал нам свободу воли для того, чтобы мы сами ковали свое счастье, и сами решали — спасать нам свою душу или нет.
— Но как же воля Всевышнего?
— Ты полагаешь, что Всевышний заставил афонских старцев присягнуть султану прежде того, как пал ниц Василевс? — спросил отец Афанасий. — Андрей назвал это обычной изменой и трусостью.
— Но вся власть от Бога!
— Андрей горсткой воинов разбил большую армию. С хризмой на груди он повторил подвиг Константина Великого. Разве это не знак?
— Андрей — никто. За ним никто не пойдет. У него почти нет людей.
— Три года назад он был нищим сыном помещика с большим долгом. Без имени и положения. Сейчас он воевода Тулы. Граф. Крестоносец. И у него есть земля. Много. Три года. Всего три года. Тебя это не удивляет?
— Я… хм… я передам твои слова патриарху, — после долгой паузы произнес этот неприметный священник. — Но мой тебе совет — одумайся.
— Я буду молчать седмицу. Если по прошествии этого времени ты останешься в городе, я буду вынужден донести. А теперь ступай. Вечером будет служба. Мне нужно подготовиться…
Собеседник кивнул. И молча удалился, надвинув посильнее капюшон.
Андрей же тем временем встретился с купцом Агафоном, погрузившись в текущие дела.
Поделиться книгой: