Путешествие Феди Карасика

— Федя, хочешь на корму? — услышал Карасик знакомый голос и обернулся.

Ну конечно же, синие бантики пришли.

— Как это тебя отпустили? — удивился Федя, имея в виду фотографа.

— А я убежала, — сообщила Наташа. — Пусть теперь побегает по пароходу, поищет.

— Это как же ты убежала? — вмешалась тетя Поля. — Нехорошо, девочка. А родные-то, может, думают, что ты утонула.

— Ну и пусть… так ему и надо! — нахмурила белесые брови Наташа.

— Ай-ай-ай! — растерянно развела руками тетя Поля.

— Да он у нее такой… — попробовал объяснить Федя Карасик.

— Нет уж, девочка-деточка, так нельзя… Ты, Федя, отведи ее.

— А Феде, значит, можно? — обиделась Наташа. — Да, можно?..

Тетя Поля улыбнулась ласково, ведь и правда: почему это Феде можно, а ей нельзя.

— Он все-таки мальчик, а не девочка, — попробовала она объяснить. Но объяснение не было принято. Наташа пожала плечиками, дескать, какая же разница?

А Федя, выручая ее из создавшегося положения и понимая, что она может уйти, а ведь пришла она к нему, к Феде, поднялся со скамьи и сказал:

— Пойдем.

Федя брал на себя ответственность за Наташу. Для него это было новое чувство: брать на себя ответственность за другого человека. И вот он впервые в своей жизни делал это. Конечно, они не пойдут наверх, пусть тетя Поля думает, что они пошли наверх, а они на самом-то деле пойдут по пароходу, на палубу третьего класса, узнают по пути, где, в какой каюте живут боцман, механик, матросы, штурманы, где находятся красный уголок, медпункт, парикмахерская, камбуз. Федя все уже изучил на пароходе, а Наташа многого не знала.

— А что такое камбуз? — спросила Наташа.

— Это где еду готовят повара, — снисходительно объяснил Федя, подумав: «Эти девчонки даже такой чепухи не знают!»

— А кто это — боцман?

Федя, пожалуй, не смог бы ответить на этот вопрос, задай его Наташа дня три назад, но бывший солдат объяснил ему, что боцман это вроде старшины в армии. Правда, Федя не знал и про старшину в армии. Но Владимир Сергеевич и это ему рассказал.

— Боцман — главный на пароходе, понимаешь, — растолковывал Федя своей попутчице, — ему все матросы подчиняются… — Подумал немного и добавил: — Он вроде старшины, если бы в армии.

Наташа не стала спрашивать, кто такой старшина в армии, она только мотнула головой, мол, поняла, а сама ведь не знала. Федя рассчитывал объяснить ей подробно, кто такой старшина в армии, а она притворилась, что знает. Ну и пусть притворяется, самой же хуже.

— Штурман на корабле, — начал было Федя, когда проходили каюту, над дверью которой написано «Штурман» и римская цифра III, — штурман — это…

Но Наташа радостно прервала Федю Карасика:

— Штурман — это помощник капитана. Тетя Дуся мне говорила, что мой дедушка был штурманом. Только я никогда его не видела, он давно умер, еще когда меня не было на белом свете.

Она так и сказала «на белом свете».

«Воображает, — подумал Федя, — хочет сказать, что она взрослая».

Но Наташа Феде все-таки нравилась. Он сам себе ни за что в этом не признался бы, но это было так. Ну хотя бы за то, что она сама подошла к нему тогда, во время тумана, и заговорила первая. Федя, пожалуй бы, так не смог. Во-вторых, у нее такие забавные бантики, как крылья какой-то необычной, большой, синей бабочки. В-третьих, и сейчас вот она взяла и сбежала от своего дядьки и не боится ничего.

Конечно, ей далеко до Фединого приятеля Петрика Моисеенко. И вообще, ну что за друзья — эти девчонки! Наверное, куколку за собой возит, тряпки разные. А на рыбалку она пошла бы за десять километров?.. А кроликов она смогла бы разводить? Или змея сделать с трещоткой и чтобы — почту отправлять в небо по ниточке? Нет, девчонкам куда до мальчишек!

Так думал Федя Карасик, шагая впереди Наташи. Он, конечно, не специально так думал, это у него в голове промелькнуло за какие- нибудь две-три секунды.

— Мы куда идем? — спросила его Наташа.

«Уже струсила, что ли?» — решил Федя.

— Пойдем на нос, — не оборачиваясь, предложил он.

— Х-ха, — коротко и как-то немного грустно посмеялась Наташа. — На чей нос?

Карасик тоже улыбнулся и не стал отвечать. Он решил, что осложнять и без того довольно сложные отношения между Наташей и ее дядей не стоит и если они и пойдут на нос парохода, то на верхней палубе, а не внизу, чтобы этот бритоголовый Фантомас не позеленел от злости.

Предосторожность Карасика оказалась не излишней. Как только они поднялись наверх, наткнулись на фотографа. Ираклий Аввакумович выпроваживал из своей каюты какую-то полную женщину. Женщина ругалась: «Вы взяли три рубля, а такую мазню сделали!»

В руках у женщины фотокарточка, женщина машет ею перед лицом Ираклия Аввакумовича.

— Сама вы размазня, — сердится фотограф.

Женщина ошалело смотрит на бритоголового, а потом ожесточенно рвет фотокарточку, швыряет ее в фотографа и уходит, часто стуча каблуками туфель по коридору.

Когда дядька остановил Наташу, выражение лица у него было и растерянным, и вместе с тем умильно-глуповатым:

— Наташа, а ты пригласи, пригласи мальчика в каюту — я разрешаю…

Подумаешь — он разрешает! А кто больно хочет в эту каюту идти!

Бритоголовый, не услышав от племянницы приветливого слова, нахмурился и, словно его подменили, ворчливо предупредил:

— От каюты далеко не уходи, некогда мне за тобой следить, — и хлопнул дверью.

Наташа молчала. Эта встреча снова ее расстроила.

— Смотри, полуглиссер! — попытался отвлечь ее Федя. — Вот здорово идет!

Но Наташа не смогла пойти навстречу доброму Фединому лицемерию и тяжело молчала, глядя на пенистую волну у носа парохода, настойчиво и неустанно одолевавшего километры волжского пути к городу Горькому.

Глава семнадцатая,

в которой вы узнаете о том, какой храбрый Федя Карасик

Нет, Федя совсем не жалеет, что он поехал в это путешествие! Ну и что, если и попереживать пришлось в Саратове? Ну и что тут такого, если продукты у Феди кончаются, те, что мама приготовила ему в дорогу? Скоро будет Горький, как-нибудь Федя с голоду не помрет. Ехать-то уже всего-навсего двое суток! И деньги еще есть, правда, немного. Но ведь это кроме тех, которые мама зашила в трусы и которые Федя честно решил не трогать до Горького.

Сегодня будет Казань. Интересно, что это за город. На Федю больше всего произвел впечатление Волгоград. А еще — Ульяновск. Хоть город этот и не большой, не такой, например, как Куйбышев, но ведь в Ульяновске родился Ленин!

А теперь вот следующая большая пристань Казань. Карасик знает о том, что в Казани Ленин учился. Это тоже его город, Ленина.

Федя стоит на палубе первого класса, смотрит на приближающийся берег: что это за пристань? И сколько их — мелких — до Казани?

Рядом облокотилась на перильца Наташа.

«Чайковский» ударился бортом о пристань и, притираясь к ней, прижал опущенные по борту бревна. Бревна заскрипели, полетели щепки. Толстыми канатами пароход привязали к причалу, и вот уже по трапу, перекинутому на пристань, теснясь, подталкивая друг друга, двинулись пассажиры. Федя и Наташа смотрели вниз, как сходили пассажиры на берег.

Чемоданы, корзинки на коромыслах, тюки на плечах, мешки…

— Ну проходи ты, чего застряла! — не выдержал кто-то.

Тетка с узлами в руках, с мешком на плече застряла между людей на самой середине трапа. И чего уж так нагрузилась? Может, переезжает… А может, к дочке в гости приехала и везет ей гостинцы.

Наконец тетка отцепила свой мешок от чьего-то чемодана, и ее, словно пробку из бутылки, вышибло на причал.

— Пошевеливайся, пошевеливайся! — командовал усатый. — А ну проходи, чего застрял!

Когда все, кому нужно, сошли с парохода, началась посадка. Другой поток людей, уже с пристани, поднапер на матроса и стал просачиваться по трапу на пароход. Матрос сейчас был вроде плотины, сдерживающий поток. Он проверял билеты и пропускал людей. Однако ему не сдержать бы потока, если бы на помощь не пришел молоденький матрос! Федя сразу узнал его. Это тот самый, который выпроводил Федю с верхней палубы.

— Федя, а у тебя в школе кто самый лучший друг? — ни к селу ни к городу спросила Федю Наташа.

— Не знаю, — проговорил Карасик. А потом, подумав, ответил: — Стаська Рыжий. Мы с ним за одной партой сидим и все вместе делаем.

А вообще-то, гтавный дружок у Феди, конечно, Святой Петрик. Только он в другом классе учится. Федя не собирается объяснять всем про Петрика, больно надо. Он мог бы сказать ей и о том, что в классе у него, в общем-то, много друзей-ребят, да и из других классов есть, вот хоть Толька Зубань из 8 «Б»… Но с девчонками они не очень-то… Ну что девчонки?.. Могут они, девчонки, например, прыгать в воду с вышки или хотя бы с дерева?..

— А я с вышки прыгал, с самого верха, — вдруг сообщил он Наташе, словно чувствуя какую-то потребность похвалиться и показать, что он — парень тоже не так себе.

— Расскажи, — попросила Наташа. — Неужели с самой верхней? Ведь это и расшибиться можно!

— А чего там рассказывать… Прыгнул — и все, — пожал Федя плечами.

На самом же деле не так уж и героически выглядел Федин единственный прыжок с верхней вышки. Просто, наверное, он заразился в дороге микробами хвастовства. И вот теперь с ужасом чувствовал, что не может остановить своего вранья, язык не подчинялся Феде:

— Залез я наверх, посмотрел вниз и — ничего страшного: разбежался и — ласточкой…

Это говорил Федя-хвастун.

«Пришел я на речку, — вспомнил Федя Карасик, не вслух, — поставил ведра на берегу. Погода ветреная, и не жарко. Купаться совсем не хотелось даже. Волны ходят, вышка покачивается. Никого нет на берегу. Заманчиво показалось: если и плохо прыгну — никто не увидит позора. Полез по лестницам… Вот первая. Отсюда головой вниз ныряю свободно. Вторая. Со второй раза три пробовал, но только солдатиком. На третью вылез. Качается вышка. Посмотрел вниз, а вода где-то далеко-далеко. Отсюда старшеклассники прыгают, десятиклассники: Генка Синельников, по-школьному Пузырь, Серега Осьмак… Так они и солнышко на турнике крутят! Нет, Феде Карасику до них далеко…»

— Лечу, значит, я, — рассказывает Федя Наташе. — И ничуть не страшно, дух захватывает, как на качелях. А потом — раз! — ив воду, гвоздиком!..

«Страшно прыгать! Уж где там ласточкой, хоть бы солдатиком, — вспомнил Карасик, как было на самом деле. — Раз пять подходил к краю вышки. А потом самому перед собой стыдно стало: залез, да и слазить? Что из того, если и никто не видел?.. А сам-то ты будешь знать, что струсил, перед собой-то — позор!.. Покритиковал вот так сам себя, руки по швам, к телу прижал их, чтобы о воду не разбить и… шагнул в воздух.

Какую-то секунду-две летел, а показалось — долго. Наверно, перед самой водой не выдержал, захотел приостановить падение и расставил руки, как крылья… Забыл, что человек — не птица, а руки — не крылья. Шлепнулся руками о воду здорово. Вылез из речки — они красные. Но в обгцем-то, чепуха — руки! Если бы животом или спиной — мог бы из воды не вынырнуть. А рукам что сделается?.. Вылез на деревянный настил вышки — довольный. Глянул наверх, откуда прыгал — покачивается вышка в небе, словно ничего и не случилось. А ведь случилось! Сам себя победил. Радостный шел домой: с верхней вышки прыгнул!»

— А потом, — рассказывает Федя своей попутчице, — я и сальто крутил с вышки. — Словно чувствовал Федя: то, о чем думал, как было на самом деле, Наташе неинтересно. Врал и не мог остановиться, как будто во что бы то ни стало надо было ему переврать кого-то, еще большего хвастуна.

Словно вступая в соревнование по хвастовству, Наташа ни с того, ни с сего сообщила:

— Я буду в Москве учиться, в консерватории, — и добавила: — По классу рояля.

Внизу матросы носили на спинах ящики с пристани! Ящики были огромные, под ними людей почти не было видно. Люди шли гуськом один за другим, ныряя в пролет парохода. Шли медленно, выверяя движение, ощупывая ногами перекладины трапа.

Потом ящики кончились. Весело тарахтя, покатились к трапу пузатые бочки. Одна бочка настолько «развеселилась», что чуть не упала за борт. Катнул ее матрос, а она — в сторону и понеслась. Еле догнали да направили, куда следует.

На руках у матросов огромные брезентовые рукавицы, на спинах специальные седельца, на которые ставят груз.

Когда погрузка подходит к концу, по лицам матросов сползают струйки пота, у тех, кто грузил, сняв робу, голые тела бугрятся мышцами, лоснятся, словно они только что из парной вышли и еще не успели прохладиться.

А вообще-то матросы носят грузы только на самых малых пристанях, а как пристань побольше, ящики, тюки плывут с берега в трюм парохода на широких лентах транспортеров. И даже подъемные краны-великаны выполняют работу грузчиков.

В Волжском Федя видел такого великана: расставил для устойчивости четыре железные ноги и на тросе перебрасывал на верхнюю палубу огромные резиновые шины — по десять или по двадцать сразу. А где-то наверху в кабине крана сидел один человек и управлял всеми движениями великана. Карасик увидел его перед концом погрузки, тот высунулся из дверцы и крикнул:

— Эй, хлопчик, рот закрой! — и раскатился-засмеялся.

Карасик сдвинул сердито брови, но рот закрыл. Рот у него, когда Федя смотрел вверх, на самом деле, почему-то оказался открытым.

Глава восемнадцатая

Чайки за кормой

Сел было Федя на скамью рядом с тетей Полей. Она усадила его, подвинувшись. Но сидеть показалось скучно.

— Пойду на корму, что ль… — доложил он своей опекунше. А та вздохнула:

— На берег-то не вздумай, Федя… Уж тут теперь недалеко ехать. Нижний скоро.

Нижний — это Горький. Федя Карасик знает, что старые люди иногда именуют Горький его прежним названием, не отвыкнут, наверно, никак.

Федя и не собирается на берег идти. Он выходит на корму и, облокотившись на борт, смотрит вниз, где у руля, в желтой солнечной воде, носятся мальки. Нащупав в кармане крошки, Карасик бросает их и наблюдает, как рыбешки клюют снизу крошки. За этим занятием он и не заметил, как прошло время стоянки. С капитанского мостика до него донеслось уже знакомое:

— Отдать швартовы!

Матрос в больших брезентовых рукавицах ловко начал снимать восьмерки с чугунного кнехта. Вздрогнул и напрягся корпус парохода, шлепнули по воде лопатки колес. Мальки, только что шнырявшие в желтой солнечной воде, кинулись врассыпную.

Протрещали и мелко пропрыгали сжимаемые бортами причала и парохода бревна, висящие на цепях.

За кормой загуляли, раскачиваясь, волны. Они побежали, не торопясь, вразвалку, словно уверенные, — что не отстанут от парохода. Снова царство воды, снова — далекие берега и чайки. Какие они забавные, эти чайки!.. Гляди, гляди! Как дрессированные!

Недалеко от Феди стояли Родион и Ольга и, отламывая от краюхи зачерствевшего хлеба кусочки, бросали их в воздух. Кусочек не успевал упасть в воду — какая-нибудь из птиц подхватывала его и, плавно описывая на больших сильных крыльях круг, отставала от парохода. Иногда чайки садились на воду и покачивались на волнах, совсем, как домашние утки, в воложке возле Песчанки. Но вот — взмах крыльями, и, словно оттолкнувшись от воды лапками, они — опять в воздухе. Черные грудки, капельки-глаза… Чайки без особых усилий успевают за пароходом, который — Федя слышал об этом от матроса — идет со скоростью пятнадцать километров в час. Вот бы такие крылья Феде!

Феде часто снится, как он летает. Во сне это совсем просто. Поднял руки на уровень плеч, разбежался, взмахнул руками, опираясь ими о воздух, и сразу полетел. Федя понимает, почему пронзительнорадостно кричат чайки — это они от восторга, что могут взвиваться, планировать, пикировать к воде. Федя уверен — все зависит от человека. Захочет он летать, — значит, будет! Когда он, Федя, во сне летает и не боится упасть — полет проходит очень хорошо, а если чуть-чуть в душу закралось сомнение: не упаду ли? — сразу тело становится тяжелым, и руки-крылья не в состоянии удержать его в воздухе…

Но это во сне. Вообще-то, наверное, когда-нибудь раньше у человека были крылья и он летал, как птица. Это потом уже крылья превратились в руки и не могут теперь поднять человека в воздух. Федя совсем не думает, что это научное открытие, он просто фантазирует, глядя на чаек…

Или — а что если наоборот: человек развивается так, что его руки постепенно превратятся в крылья?.. Нет, без рук тоже нельзя. Руки у человека в сто раз важнее, чем крылья у птиц…

— Лови! Хватай! — будто собачонкам, кидал хлебные корки Родион. А чайки с пронзительными криками устремлялись за хлебом, и непонятно было, то ли они такие прожорливые, то ли незаметно для глаз одни, насытившись, улетают, отстают от кормы, другие подлетают с песчаных отмелей, с берегов.

И вдруг Родион так засвистел, с такими переливами, что Федя ошарашенно поглядел на него, словно не узнавал.

— Это же не голуби! — напомнил Карасик. — А ты словно голубей гоняешь.