Челюскинцы

Зашли во «дворец». Это — маленькая палатка. В окошко вместо стекла большая бутыль вставлена. Пол из ящиков. Один ящик — стол. Другой ящик — стул. На столе «стакан», то есть консервная банка. Рядом аптечный пузырёк с фитильком — это лампа. Возле лампы самодельные, вырезанные из фанеры шахматы.

Посреди «дворца» самодельная печка, сделанная из железной бочки. А на самодельной печке в самодельной кастрюле греется настоящее, вкусное какао.

Но пить его не пришлось. Набежали челюскинцы с большой льдины. Им очень хотелось к нам, но трещина мешала. Тогда они подтащили лодку, переправились через трещину и прибежали.

СПАСЕНИЕ

Тут я увидел Шмидта. Борода длинная и вся обледенела. Рядом с ним — Воронин.

А вот и Аллочка с Кариночкой. Папы их закутали, привязали к себе на спину и пришли с ними.

Все были очень рады самолёту. Все целуются, обнимаются. Воронин целует Шмидта, Шмидт — Воронина. Кто-то закричал:

— Да здравствует советская авиация!

Другой подхватил:

— Да здравствует первый самолёт на льдине!

Потом я увидел ноги штурмана Петрова. Его на радостях качали, подбрасывали и уронили в снег — вот он там и барахтался.

Челюскинцы говорили:

— Мы были уверены, что нас спасут! Поэтому живём на льдине дружно и спокойно. И даже стенгазету издаём. Называется «Не сдадимся».

Папа Кариночки сказал:

— Самое трудное — аэродромы. Только расчистишь льдину, приготовишь на ней аэродром, а льдина трескается, ломается. Приготовишь аэродром на другой льдине — глядь, и эта раскололась! Но мы духом не падаем. Надо будет — сто аэродромов приготовим!

Я спросил:

— А как себя малыши чувствуют на льду?

Он ответил:

— Хорошо. Их здесь очень любят, все о них заботятся. Мы даже их здесь два раза купали. Палатку покрывали мехами, чтобы не продувало, и купали. Каждый день катаем их на самодельных салазках, прогулку устраиваем.

Все радуются, а я думаю об одном: «Сесть-то мы сели, сумеем ли подняться?»

— Сколько думаете взять народу, Ляпидевский? — спросил Шмидт.

— Я, Отто Юльевич, возьму всех женщин. И детей, конечно!

— А влезут ли все?

— Упакуем!

Вот женщины приготовились, простились с челюскинцами, стали забираться в самолёт. Но никак не влезут! Они очень толстые, потому что закутались так, что ни повернуться, ни рукой шевельнуть.

Пришлось нам самим взяться за погрузку. Мы брали женщин за руки и за ноги и подсаживали в самолёт. Это было смешно.

Прибежал кинооператор с аппаратом и стал снимать.

Потом, в Москве, челюскинки увидели эту картину в кино и ужасно обиделись:

— Зачем было снимать эту погрузку для кино, чтобы все видели, как нас грузили на самолёт, точно дрова?..

Я простился с лагерем, обещал скоро вернуться и сразу дал полный газ. Моторы заревели. Взлетел хорошо.

Великая радость охватила меня. Помахал я челюскинцам рукой, они в ответ машут шапками.

До свиданья, льдина-холодина! Быстрей, самолёт, неси нас в Уэлен!

Через два часа двадцать минут показался под крылом Уэлен.

Я сделал круг, вижу — внизу всё население сбежалось. Встречают нас.

Сел. Чукчи весело кричат, радуются, что мы благополучно прилетели и всех женщин из лагеря вывезли. Они стали вытаскивать женщин из самолёта. Каждый старался хоть чем-нибудь помочь челюскинцам.

Я вышел из кабины.

Чукчи окружили меня, протягивают руки, повторяют:

— Какуме-ренена кляуль!

Это значит: «Вот здорово, лётчики!»

Так закончился первый удачный полёт в лагерь Шмидта.

ЛАГЕРЬ ЛЯПИДЕВСКОГО

Я был очень рад. Я думал: вот сегодня привёз женщин, завтра полечу, ещё кого-нибудь вывезу. Но не вышло по-моему. Назавтра опять разбушевалась пурга, да такая сильная — ничего не видать, человека с ног валит. Чукчи глубоко зарылись в свои пологи и шкуры. Даже на собаках ехать нельзя, не то что лететь!

Мы боялись за самолёт: как бы его ветром не унесло.

Конкин говорит:

— Пойду проверю!

Я говорю:

— Попроси чукчу проводить, а то заблудишься!

Вот они пошли. Только вышли из кибитки — яранги, пурга как налетела на Конкина — сшибла его. Покатился наш Конкин мячиком.

Чукча кричит:

— Эой, Конкин, где ты?

— Я здесь, около льдины, — отзывается Конкин, — меня ветром сдуло!

Чукча нашёл его по голосу и сказал:

— Держись крепко за мою кухлянку, спрячь лицо, я тебя поведу.

Конкин вцепился изо всех сил в меховую куртку чукчи и так, за спиной проводника, прошёл к самолёту.

Пурга бушевала девять дней. Наконец 14 марта снова настала хорошая погода. Можно лететь! Мы скорей греть моторы и полетели к челюскинцам.

Мороз свирепый — 40 градусов. Мы хоть и закутаны с ног до головы, а зябнем. Ветер прохватывает. Но летим. Лагерь всё ближе…

Вдруг раздался треск. Что такое? Левый мотор затарахтел и затрясся. Вот-вот оторвётся и упадёт на землю. Надо сейчас же сесть, а то мы все погибнем.

Я мигом выключил больной мотор, сбавил газ, а сам смотрю вниз: куда садиться?

Внизу сплошная ледяная каша, точно кто-то в огромной мясорубке лёд перемолол. Я сказал своим помощникам:

— Перейдите в хвост самолёта. А то, если машина ударится носом, убьётесь.

И всё вглядываюсь в ледяную кашу. Вот разыскал среди сугробов крохотную площадку. Выбирать не приходится. Выключил второй мотор, иду на посадку. Лыжи коснулись неровного льда. Самолёт с разбегу — на бугор, плавно съехал вниз, прочертил крылом по снегу и с треском остановился.

Мы выскочили из кабины, бросились осматривать самолёт. Видим: подломилась у нашего самолёта «нога» — лыжа. Чинить здесь негде и нечем. Петров горько усмехнулся:

— Ну, вот и лагерь Ляпидевского!

Вдруг вдали, за ледяными буграми, что-то замелькало, будто ныряет. То покажется, то нырнёт, то покажется, то нырнёт. Мы сначала подумали — морж.

Пригляделись, а это человек бежит к нам.

Оказывается, недалеко от того места, где мы сели, было маленькое селеньице чукчей. Один из них и прибежал к нам. Он пробежал пятнадцать километров без передышки.

Мы обрадовались. Правда, разговаривать с ним было трудно. Он только чуточку знал по-русски, а мы по-чукотски и того меньше. Разговаривали больше руками. После такого «разговора» долго отогревали руки. Всё-таки мы поняли, что чукчу зовут Увакатыргин и что он приглашает нас в селение.

Он привёл нас к себе в круглую кибитку — ярангу. Пол и стены её покрыты мехами и оленьими шкурами. Внутри яранга разделяется пологом на две части. Первая половина — холодная, вроде как у нас коридор или сени. Здесь держат собак, здесь лежит добыча и всякие инструменты. Вторая половина жилая. Здесь тепло. Вместо печки и лампы — корытце с тюленьим жиром. В корытце лежит мох. Он пропитывается жиром и светит и греет.

Увакатыргин угостил нас моржовым мясом, напоил чаем и уложил спать.

Вот я сплю, и снится мне сон. Будто я десять раз подряд слетал в лагерь Шмидта, и будто я вывез всех челюскинцев.

Утром я проснулся, увидел чукотскую ярангу, спящих товарищей, вспомнил про самолёт и загрустил. Там, на ломкой льдине, челюскинцы, а я застрял здесь!

Потом я подумал: «Но ведь нас, советских лётчиков, много. Не я спасу, другие спасут».

И я немножко повеселел.

Петров сказал:

— Надо скорей сообщить в Москву по радио про наш самолёт, а то подумают, что мы погибли.

Увакатыргин отвёз нас на собаках в Ванкарем. Но там пургой сорвало антенну, и целых пять дней радио не работало. Все так и думали, что мы погибли. Я потом видел американские газеты, где большими буквами было написано: «Гибель русского полярного героя Ляпидевского». Я читал эти газеты и смеялся…

В Ванкареме мы взяли нужные инструменты и на собаках вернулись к самолёту — чинить мотор и «ногу».

Работа подвигалась медленно. Стоял жестокий мороз, дул сильный ветер. Часто мешала пурга.

Ремонт тянулся больше месяца. Больше месяца мы были оторваны от всего мира.

Мы не знали, спасены ли челюскинцы или сидят ещё на льдине.

Днём мы работали, а по вечерам коротали время как умели. Мы изучали чукотский язык, учили чукчей русскому.

И вот однажды прибежал Увакатыргин и стал весело кричать:

— Идут! Идут!

Кто «идут»? Откуда идут? Мы выскочили из яранги. Действительно, идут нарты. Мы побежали навстречу.

Челюскинцы! Одиннадцать человек!

Обрадовались мы им до невозможности! Пожалуй, больше, чем они нам обрадовались, когда мы к ним на льдину прилетели.

Они рассказали:

— Все челюскинцы уже сняты со льдины. Пока вы тут чинили самолёт, лётчики Молоков, Каманин, Водопьянов, Слепнёв, Леваневский и Доронин спасли всех. На льдине никого не оставили!