Дети Воинова

Во дворе стояло разбитое корыто, куда Васька сваливал дневной улов.

Ежевечерне во двор заплывала золотая рыбка. Золотыми у нее были, правда, только зубы, но Васькины желания она исполняла исправно. Собственно, желание было только одно: превратить рыбу в денежные знаки, которые как по волшебству Васька уже сам превращал в огненную воду, и, несмотря на все Клавочкины старания, каждое утро семья вновь оказывалась у разбитого корыта.

Золотая же рыбка, в лице соседки тети Песи, богатела и покрывалась безвкусными украшениями, как типичная рыбная торговка с Привоза. Оттуда она, собственно, и была, поэтому речь ее отличалась особой выразительностью и колоритом. К вечеру народ начинал собираться на представление. Места в первом ряду всегда занимали очаковские биндюжники, друзья Васьки, готовые разнять стороны при появлении первой крови.

И, поверьте, стороны сходились не на шутку. Один раз родители замешкались, и я стал свидетелем следующего разговора.

– О, швартуйтесь, Песя, – дружелюбно начинал Васька, уже приняв оставшегося с вечера самогону. – Клавка – чайку Песе!

– Ой, знаю я за ваш чай! Писи сиротки Хаси в постный день. Давайте мне уже своих червивых мальков и имейте мои доброту и три рубля.

– Песя, вы делаете мне больно, говоря за мою рыбу. Посмотрите на ее бока. Если бы у вашей дочки были такие бока, она ездила бы только в спальном вагоне и ее не хватали бы за грязные коленки все приезжие шаромыжники!

– Вася, вы говорите против ветру! Ловите своих стерлядей и не трогайте местных блядей, не про мою дочку будет сказано. Что вы можете знать за мою Бэлу? Вы же целый день спите в своей дырявой шаланде. Вас же, как эту рыбу, все видят только на ужин, и вы через полчаса лежите как камбала на тарелке, одним глазом вверх. И с этим взглядом на жизнь вы пытаетесь делать торговлю?!

А вот где именно видит Васька Песю, пусть даже одним глазом, мне узнать уже не удалось – мама увела меня, зажав ладонями уши. Меня выпустили, когда биндюжники-рефери уже сдвигали стулья, громко выявляя победителя.

Стороны стоили друг друга, хотя лексикон Песи с рынка был явно побогаче Васькиного флотского. Наверное, сказывалась работа водолазом: под водой всего не услышишь и практика не та. Это тебе не команды пьяного боцмана с полубака выполнять. Папа больше поддерживал Васю – все-таки флотское братство. Даже шпаргалки ему писал, втихаря от мамы. Васька как молитву заучивал. Потом папе писал, что очень помогло: Песя даже на десять копеек за кило больше давать стала – зауважала, наверное.

* * *

По утрам мы с мамой спускались с горы на пляж.

Если мы чуть задерживались, то за столом под сливой уже сидел Васька и поправлялся после вчерашнего. Если он был в хорошем и миролюбивом настроении, они с мамой перекидывались несколькими фразами, значение которых не всегда понимал я, но, видимо, хорошо понимал папа, потому что бледнел и начинал с хрустом разминать могучие плечи.

Однажды чуть не дошло до драки, когда вслед маме, тащившей меня за руку, Васька в присутствии своих друзей-биндюжников продекламировал:

Блистала Верочка статьями экстерьера,Заставив встать у одного пенсионера.

Я немедленно спросил, что это значит, мама зарделась и слишком поспешно начала мне объяснять значение слова «экстерьер». Папа, брившийся опасной бритвой перед зеркалом на веранде, должно быть, тоже не все понял, потому что с бритвой в руке направился за разъяснениями, и если бы мама не повисла на его плече, а Клавочка не увела юмориста-любителя, то неизвестно, чем и где закончился бы наш отпуск. Кстати, мама потом долго удивлялась, откуда в лексиконе Васьки появилось столь изысканное слово – «экстерьер». На что слегка успокоившийся папа язвительно заметил, что нисколько не удивлен, что вторая половина фразы у мамы вопросов не вызвала. Но как-то замяли. Южное море – оно вообще расслабляет и успокаивает.

А вода лимана была чистая, густая и удивительно мягкая. Мне она напоминала наваристый рыбный суп. Сходство придавали бычки и тарань, которых можно было брать прямо руками. Однажды я принес домой целое ведерко и торжествующе поставил перед похмеляющимся Васькой.

Тот хитро прищурился:

– А тебя не учили никогда не брать в руки того, что плавает по воде? Всплывает та рыба, в которой сидит глист. Он-то ее на поверхность и тянет.

Мама от ужаса выронила пляжную сумку. Ее богатое воображение немедленно нарисовало картину приезда домой с ребенком, опять зараженным глистами. Головы обоим родителям было бы не сносить. Их бы самих вытравили бы, как вышеупомянутых паразитов.

Слегка принявший на грудь папа со свойственным ему черным юмором пошутил:

– А что? Очень символично. Не зря же Очаков брал князь Потемкин. Броненосец «Потемкин» вошел в историю благодаря червям, а мы – глистам!

На что менее оптимистичная мама напомнила, что фамилия дедушки не Эйзенштейн и папу он не прославит, а пристрелит. Аргументация была убедительная, и, к моему расстройству, рыбу выбросили на помойку. Всю ночь мы не могли уснуть из-за разборок местных кошек, деливших добычу. Васька утром божился, что слышал там и Песин мощный бас.

* * *

В Очакове папа решил, что самое время научить меня плавать. Сам он плавал как бог, любым стилем. Мама тоже держалась на воде очень неплохо, но со мной плавать не решалась. А вот папа усаживал меня на спину и заплывал довольно далеко от берега.

И вот однажды я, как всегда, пригрелся на широкой папиной спине, представляя себя капитаном на мостике. Вода за папиной кормой была темная и глубокая, и я покрепче ухватился за его плечи. Вдруг папа обернулся, вдохнул поглубже и, как субмарина, красиво пошел на погружение. Единственное, что отличало его от настоящей подводной лодки, – это обескураженный капитан не внутри отсека, а снаружи, на мостике. Теплые воды лимана сомкнулись над моей макушкой. Папа торпедой уходил на глубину. Я в отчаянии цеплялся за него, пуская пузыри. Руки сами собой разжались, и я стал судорожно бить всеми конечностями по воде. К собственному удивлению, я вдруг оказался на поверхности, молотя руками и ногами.

Папа медленно, как глубоководная акула, преследующая добычу, нарезал вокруг меня круги. На берегу, заламывая руки, голосила бедная моя мама. Разжиревшие чайки и бакланы не без интереса наблюдали за развитием событий в надежде перехватить кусок падали. Потенциальная падаль отчаянно барахталась, сплевывая и проглатывая соленые воды лимана. Уж не знаю, всех ли вытравили из меня зимой червей, которые, по Васькиной теории, помогают рыбе всплыть, но я вдруг почувствовал, что меня уже не так тянет вниз и я вполне держусь на поверхности. Глаза заливали вода и слезы, но дыхание восстанавливалось. Я даже разглядел папу, который протягивал мне руки. Перебирая конечностями, брызгаясь так, что лиман выходил из берегов, я таки продвинулся вперед настолько, что почти ухватил его руку. Папа красиво и легко отплыл метра на два. Я рассердился и еще отчаяннее стал барахтаться. Берег начал приближаться. Еще метров через пять папа встал на дно. Я тоже попытался встать и ушел с головой под воду. В этот раз мне не составило труда вынырнуть и даже начало нравиться происходящее. Вода из врага превращалась в друга – она не тянула на глубину, а, наоборот, выталкивала на поверхность и помогала двигаться к берегу. В тот момент, когда мне показалось, что я совсем освоился, меня подхватили сильные папины руки. Я обиженно отбивался.

Папа вынес меня на берег и сдал на руки маме. Стратегически он поступил очень верно, потому что обе руки у нее оказались заняты и ему досталось лишь хорошего пинка, да и то не сильно, вовремя отскочил. Я же был в восторге и возбужденно рассказывал маме о своем приключении. От неминуемой расправы папу спасло лишь то, что я был абсолютно счастлив.

С тех пор я плаваю лучше, чем хожу, любым стилем и при любых волнах. А вот в бассейне – терпеть не могу и чувствую себя как курица в бульоне. Спасибо папе – привил охоту бороться со стихией.

* * *

За уроками плавания и ныряния месяц пролетел незаметно. На радость маме я очень вытянулся, окреп и ни разу не заболел. Со слезами на глазах мы расстались с Васькой-водолазом, Клавочкой и тетей Песей, и вскоре нас уже встречали на вокзале отчаянно соскучившиеся бабушка и дедушка.

Правда, на сам перрон их не пустили, он был блокирован ленинградской милицией. Дедушка решил, что встречают какую-то правительственную делегацию. А на самом деле это нам привезли обещанные паспорта.

В такси дедушка сказал, что на месяц снял дачу в Сестрорецке, под Ленинградом, для нас всех, но самое главное, что с нами едут Гришка с мамой, а еще приезжает Любочка с родителями. Лето продолжалось, но об этом в следующий раз.

Глава четырнадцатая

Обгаженные регалии, Генерал Горыныч,

или

Сказка о золотых шарах

Под причитания бабы Гени, что я похудел, побледнел и вообще как-то запаршивел, прошла неделя, за которую надо было все перестирать, меня отмыть и снова собрать для выезда в Сестрорецк. На папины аргументы, что я не влезаю ни в какую одежду, бабушка скептически ответила, что та просто села от стирки. Она долго думала, как раскритиковать красивый ровный загар, и наконец объявила, что ребенка, видимо, держали постоянно на прямом солнце и без головного убора. Папа безнадежно махнул рукой. Отчитавшись в подробностях перед Ригой (каждому из родителей в отдельности), он углубился в работу. Как потом выяснилось, факты сверялись путем каверзного перекрестного допроса мамы, и несостыковки обсуждались с ленинградскими бабушкой и дедушкой. Впрочем, то, что я научился плавать, пошло моим родителям в зачет. К счастью, слегка отрезвевшие за обратную дорогу мама с папой, вместе и по отдельности, уговорили меня не вдаваться в подробности процесса обучения, а то папу бы точно утопили в Неве. Про историю с паспортами, конечно, пришлось рассказать, но у родителей было железное алиби: они следили за мной, так что их частично оправдали.

Итак, через неделю мы отправились в Сестрорецк. Мы – это я, бабушка и дедушка. Более или менее реабилитированных родителей оставили в городе, на хозяйстве.

Ехали с Финляндского вокзала. В будний день народу было немного. Я тут же прилип к стеклу электрички, пока провожавший папа помогал дедушке загрузиться. Делал он это так споро и профессионально, что другие озабоченные дачники даже приняли его за носильщика и попытались сунуть рубль.

Наконец протяжный гудок оповестил папу с мамой о дарованной им на месяц свободе. Электричка набирала ход, неся меня к новым приключениям. Миновали Ланскую, Удельную; станцию с подозрительным названием Лахта поезд проследовал без остановки, зато в Лисьем Носу постояли, пропуская встречную электричку. До самого Разлива я ждал, что объявят Волчий Хвост. Не случилось.

Выгрузились на перроне, а там уже встречали нас и дядя Моня, и Любочкин папа, а главное – Любочка с Гришкой.

* * *

Снял дедушка домик недалеко от станции, на улице Коммунаров. Все как положено по тем временам: комната, веранда, удобства во дворе. И делить эти удобства предстояло с десятью соседями.

Одним из них был отставной генерал с супругой и роскошным котом Пуршем. Надо ли говорить, что Любочка уже с котом подружилась, насколько это вообще представлялось возможным. Красавец он был писаный, а вот все остальные его черты заслуживали знака минус. Если бы по тем временам я знал мудреное слово «нарциссизм», точно применил бы его к Пуршу. Гордость его принимала какие-то извращенные формы. Генеральша детей не имела и, как могла, баловала единственного и горячо любимого кота.

Спал он с ней на кровати – как обмолвился дедушка, к тихой радости мужа. Если генералу вдруг случалось прикорнуть на супружеском ложе, кот обижался и мстил. И делал он это весьма своеобразно, а с учетом дачных условий даже жестоко. Терпеливо дождавшись, когда койка освободится, кот садился на середину и прописывал оба одеяла, простыни и даже матрас. Он никогда не делал это на одной половине – видимо, хорошо знал песню «И одною пулей он убил обоих…». В тоске, правда, после ходил не пират, а генерал с генеральшей, потому что стирка и сушка оскверненных котом кроватных принадлежностей были занятием не только трудоемким, но и постыдным. Простыни напоминали генералу белые флаги, а сдавать позиции он не привык: все-таки война за плечами, а тут такой конфуз.

А однажды случилось вот что.

На пенсии генерал увлекся сбором цветов и все время уделял своему гербарию. И вот, под впечатлением какого-то очередного аструма рудерального, а попросту лопуха мусорного, он назвал Пурша «блядь серая обыкновенная». Столь непочтительное отношение к генеалогии кота имело для генерала самые плачевные последствия. Такой позор смывался только кровью.

Но голубой персидской крови было жаль, и в ход пошла дежурная кошачья моча. Не согласившись ни с одним из вышеуказанных эпитетов, Пурш пробрался в спальню в тот день, когда генерал небрежно бросил на супружеское ложе свой парадный китель, и, с отработанной точностью наведя слегка обрезанные в детстве гениталии, уничтожил цель, причем в полном смысле этого слова, потому что желтые следы с белоснежной ткани отчистить так и не удалось.

Утомленный и удовлетворенный кошачьей вендеттой, Пурш забрался под кровать и уснул – надо же было отдохнуть перед парадом победы. Правда, залпы салюта, а точнее, отборной генеральской брани раздались существенно раньше, чем ожидал расслабившийся кот. Проведя разведку матом и вооружившись запрещенным оружием массового поражения – шваброй и флакончиком духов жены с пульверизатором, – генерал кинулся на поиски диверсанта. Обнаружив его под кроватью, он выкрикнул по привычке «Газы!» и надавил на грушу. Мощная струя «Красной Москвы» ударила по противнику с тыла.

Не ожидавший нападения Пурш неправильно понял команду «газы» и от волнения то ли напрягся, то ли расслабился и выдал жидкие экскременты прямо на стоящие под кроватью генеральские тапочки.

Последующий за этим вой всполошил всю улицу Коммунаров. Сбежались соседи и просто прохожие.

Генерал, размахивая шваброй и обгаженными регалиями, ревел, как ледокол в тумане.

Генеральша рыдала и умоляла пощадить несчастного кота. Не жалея себя, она обещала генералу безоговорочную капитуляцию, которая включала в себя, в обмен на жизнь Пурша, неслыханные контрибуции: ненормированное время с друзьями в бане, пиво в постель, рыбалку на акул в Финском заливе, охоту на носорогов в ближайшем лесопарке и футбольные матчи с ее непосредственным участием. Пойманный за шкирку кот обреченно висел в могучей генеральской руке и с христианским смирением, не совместимым с проведенным в раннем детстве обрядом обрезания, ждал своего Нюрнберга.

За всей этой баталией с регалиями и гениталиями нехорошим взглядом наблюдала Любочка, по очевидным причинам принявшая сторону кота.

* * *

Спасло Пурша только то, что места общего пользования были заняты, а то не миновать бы ему выгребной ямы. Удобства, как и положено в любом дачном хозяйстве, располагались во дворе. И именно в этой застенчивой зеленой беседке, правда, не увитой плющом и виноградом, а заросшей чертополохом и паутиной, местные жители приобщались к литературе, чтобы впоследствии обсудить прочитанное за вечерним чаем. То есть это была своего рода дачная литературная гостиная. Литература соответствовала обстановке. Ну, в самом деле, не Толстого с Достоевским же там читать. А то, к примеру, увлечешься не в меру «Войной и миром», так тебе разгневанная толпа на выходе устроит то еще Бородино.

Подкладывали в основном журнал «Крокодил», для более продвинутой молодежи – «Огонек», а вот «Работницу» быстрее всего разбирали на составные части из-за полезных советов и выкроек. Кстати, в условиях нехватки туалетной бумаги журналам и газетам находилось и другое, практическое применение. С этой точки зрения неоспоримое лидерство было за журналом «Коммунист». Его использовали с каким-то извращенным удовольствием. Впрочем, первую страницу с адресом обдирали: сказывался генетический страх перед органами, в данном случае не внутренней секреции.

В самый кульминационный момент расправы над котом в сортире кто-то, по-видимому, изучал «Крокодил», и из-за зеленой двери раздавались радостный хохот и шорох переворачиваемых страниц. Генерал вспомнил прочитанный утром анекдот, его рука дрогнула, на секунду ослабив хватку, Пурш вывернулся и был подхвачен рыдающей генеральшей.

Деда Миша нейтрализовал генерала, попросив показать гербарий, хотя сам не мог отличить василька от незабудки. И как-то постепенно все утихло.

* * *

Но Любочка не простила, и ее месть не заставила себя ждать. Будучи знакомой с тактикой боевых действий исключительно по книгам, Люба, как ни странно, оказалась дальновидным стратегом и пошагово просчитала все последующие события.

Дело в том, что у генерала была привычка, видимо приобретенная еще в столовой генштаба. Он когда видел лежащий на тарелке забытый кем-то бутерброд, то подходил и задумчиво откусывал. Может, в ставке командующего это и проходило, но в мирной жизни при остром дефиците продуктов всех страшно раздражало.

В тот вечер мужчины, как всегда, мирно расставили шахматную доску на веранде, а мы с Гришкой и Любашей расположились на улице и играли в карты. Преферанс был нам не по молочным зубам – обходились «дураком» и «пьяницей».

Генерал шахматы любил и наблюдал, как сражались дедушка с дядей Моней.

Часто к ним присоединялся лысый сосед из пристройки справа. По-моему, никто даже не знал, как его звали. Просто говорили: «Пошла Вода пришел». Именно так – «Пошла вода!» – сосед говорил каждый раз перед новым ходом, будь то простое движение пешки или сложная рокировка. Кто знает, что он имел в виду?

Целый день он коптился на Ермоловском пляже. Никто не видел, чтобы он заходил в воду. С раннего утра он врастал в облупленную скамейку: сменялись только партнеры, а он с профессионализмом Касабланки и невозмутимостью Таля громил противников за шахматной доской. Ничья с ним приравнивалась к победе. Он сам в таких случаях сильно переживал, а счастливчик, добившийся ничьей, гордился, принимал томные позы перед местными дамами и давал интервью завистливым очевидцам.

В тот вечер все шло как обычно. Мы, стряхнув с клеенки пауков, разложили карты. Откушав домашней окрошки, обласканный женой генерал подобрел и вышел на вечерний променад. Расчет был железный: пройти мимо нас он не мог, а поскольку столик стоял прямо перед окном веранды, то, следуя всем законам, генерал точно задержался бы возле него хотя бы на минуту, чтобы перекинуться парой слов с соседями.

Неуловимые мстители Любаша и Гришка (который присоединился не столько из-за кота, сколько из желания похулиганить) заранее подготовили мизансцену. Стащив кусок хозяйственного мыла, они настругали его на кусок хлеба и для пущей достоверности помазали дефицитной горчицей. Даже для нас бутерброд выглядел весьма аппетитно, а уж для генерала, понятно, приманка была вернейшая.

Дальше все прошло как по писаному.

Генерал остановился у окна, где дядя Моня, на нашу удачу и к досаде деды Миши, перевел партию в эндшпиль. Не замечая нашего хихиканья, генерал задумчиво взял с тарелки бутерброд и откусил.

Сдавленный хрип заставил мужчин побросать шахматы. Генерал плевал и метался. Сердобольная баба Геня поднесла стакан воды, чем сделала только хуже – изо рта генерала густо пошли пузыри. Красный, как огнетушитель, он еще долго пускал пенные слюни и сопли по двору под удовлетворенный хохот получившего по голове Гришки и мстительное ликование тоже наказанной Любаши. Меня по малолетству не осудили. Нахохотавшийся всласть деда Миша поглядывал одобрительно и заступался за мстителей перед родителями. Потравленного и обгаженного в один день генерала успокаивали водкой и пирожками, которые сначала надкусывала разбуженная взмыленным мужем генеральша. Ликовал отомщенный Пурш – он даже позволил мне себя погладить, но только один раз и в присутствии Любочки, пока она кормила его с руки срочно доставленной из «Елисеевского» печенкой.

На Сестрорецк спускались сумерки. Ветер с Финского залива нес вечернюю прохладу.

В темный лесопарк потянулись любвеобильные парочки, провожаемые презрительными криками чаек. Одно за другим гасли окна утомившихся за день дачников. Вразнобой скрипели продавленные пружины раскладушек за тонкими, как картон, стенами. В самодельном вигваме из одеяла я при свете фонарика читал о приключениях Робинзона Крузо.

За всем этим высокомерно наблюдала холодная северная луна. Бесцеремонно заглянув в генеральское окно, она разбудила Пурша. Фыркнув, кот соскочил с насиженного дивана и мягко, одним прыжком взлетел на подоконник. Луна насторожилась. Попросила ветер слегка отодвинуть занавеску. Кот поднял холодные глаза и прищурился. В каждом из них отразилось по золотому шару. От света кот чихнул, ударил лапой по стеклу и попал. Луна испугалась и откатилась за облако. Но множество ее отражений в стекле превратилось в красивые желтые цветы, которые распустились за ночь и поразили всех утром необычайной пышностью и золотым светом. Генерал поутру пополнил свой гербарий рудбекией бахромчатой, а моя бесценная копилка памяти стала богаче еще на одну монету – память о даче, мстительном Пурше и взмыленном генерале. А лето продолжалось…

Глава пятнадцатая

На ком женился хан,

или Как правильно пишется слово «сосиски»

Итак, уставшие от отдыха с детьми, а то и просто утомившиеся за учебный год родители с облегчением сдавали нас на руки бабушкам и дедушкам и благополучно отчаливали в город. Надо ли говорить, что у самих бабушек и дедушек передышек от нас не было, более того, им передышек и не требовалось. Отмыв вечером своих внуков и внучек, перестирав вручную одежду в эмалированных тазиках, предварительно притащив несколько ведер колодезной воды, а затем высушив все у печек и отгладив чугунными утюжками, они с раннего утра вставали на свою стахановскую вахту. Я вообще не уверен, что они когда-нибудь спали. Как-то ночью я открыл глаза и увидел, как при свете занавешенной газетами лампы бабушка штопает мне чулок, а дедушка дремлет на стуле, видимо, за компанию. На столе стыл чай в подстаканнике, а на блюдце желтел кусковой сахар. Мягкий, приглушенный свет лампы придавал комнате какие-то невероятные уют и теплоту. На стене застыли странно вытянутые карикатурные тени. Это было смешно и грустно. Появилось волшебное ощущение, что я рассказываю сам себе сказку и одновременно живу внутри нее. И я снова заснул со смешанным чувством покоя и тревоги, чтобы проснуться утром и пытаться вспомнить: приснилось мне это или действительно произошло…

* * *

Каким бы ни было утро, дождливым или солнечным, начиналось оно всегда одинаково. Из деревянных домиков на Коммунаров и прилегающих улицах тянулись запахи сырников, оладушек, каши, а то и пирожков.

В шесть утра открывался маленький рынок рядом с автобусной остановкой. Местные торговки высыпа́ли на железные подносы свежие ягоды. Кучками лежали прямо на прилавках яблоки, овощи, грибы. Это, конечно, был не богатый Кузнечный рынок с импозантными кавказцами, зато сказывался колорит маленького городка, где все друг друга знают и называют по именам.

Все было выращено на своих участках, собрано прямо с грядок. Кое-кто даже умудрялся сгонять на тридцать девятый километр за грибами и земляникой. Земляники было немного, и разбирали ее, несмотря на цену, мгновенно. Еще бы! Ведь по другую сторону прилавков строем маршировали бабушки, твердо уверенные, что их внуки в любую минуту могут свалиться от истощения. То, что у доброй половины детей щеки виднелись со спины, бабушек не смущало. Они готовы были свою ничтожную пенсию положить к ногам местного населения – только бы внуков ждал утром стаканчик душистой земляники со свежим молоком или сливками.

Черники было больше, ее в лесах пруд пруди. Тоже обходилась недешево, ведь, чтоб собрать, изрядно попотеть надо, да и комары с гнусом в карельском лесу никого не жалеют – чем ни намажься, как ни оденься, все равно проползут в рукава и штанины. Так что бабульки-торговки деньги свои честно отрабатывали.

Это лесные ягоды, а про смородину да крыжовник и говорить нечего – прилавки от них так и ломились. Возьмешь круглую колючую ягоду за хвостик, надавишь зубами – она с хрустом лопнет, и сладкая кашица с семечками растечется по нёбу.

Ну и свежая картошечка, которую не чистят, а скоблят, с укропом, таким душистым, что дух захватывает, и огурчики с пупырышками. Все местное, свежее, на органике отхожих мест выращено, никакой химии. Так сказать, чем посыплешь, то и пожрешь.

А рядом с рынком – стеклянный ларек. Тоже рано открывается. Пока грузчик с молокозавода споро разгружает железные сетки с бутылками – бабушки с дедушками уже в очередь выстроились. Тянут шеи, высматривают, какого цвета крышечки: белые с желтыми полосками – ряженка, просто белые – молоко, зеленые – кефир, синие – склизкий ацидофилин и, конечно, протекающие треугольники с молоком. Самое дефицитное – топленое молоко: всего несколько сеток желтеют крышками, разбирают мгновенно. Ну, и там масло «Вологодское», сыр «Российский» или «Костромской», колбаска «Докторская», с жиром – «Любительская». Берут по сто – двести граммов – как же, завтра свеженькую надо! Не будет же внук или внучка вчерашнее подъедать. А останется – сами съедят или какую-нибудь Альму дворовую все лето прикармливают в благодарность, что на ней вечно гроздьями дети висят, а она все терпит.

Самые шустрые с утра на хлебозавод успеют подскочить. Там прямо из окошечка горячий хлеб продают: кирпичик за четырнадцать копеек, батон столовый за шестнадцать или городскую булочку за семь. Ну и рысью домой. Там уже проснувшееся чадо на улицу выскочило, нельзя же без завтрака. Покормила бабушка, обласкала, кровати убрала, посуду в тазике помыла – и надо на пляж. Ошалелое дитя в это время на улице носится. Только и слышно или «Колечко-колечко, выйди на крылечко!», или «Пятого-десятого, Любашу нам сюда!». Визг, плач, хохот, звон разбитого мячом стекла, ссоры до слез, дружбы до гроба, секреты, обиды, простуды, битые коленки – словом, все атрибуты счастливого беззаботного детства.

* * *

А лето в тот год солнечное было. Ну, и соответственно, поход на пляж считался обязательным. Бабушка Геня с большой полосатой сумкой тащилась за мной, бегущим налегке, через лесопарк. В сумке было все самое, с ее точки зрения, необходимое: пляжное полотенце, кепка, кофта, клубничный компот, просто вода, мяч, и мало ли что еще может мне пригодиться. Из бездонной сумки все доставалось, как из шляпы волшебника, по первому моему требованию.

Все бабушки были словно запрограммированы без передышки кормить внуков и внучек. По Ермоловскому пляжу бодро, наперегонки бегали старушки с банками компотов и чем-то аппетитным, завернутым в промасленную бумагу. От них нагло убегали дети, почему-то краснея и ужасно стесняясь этих бутербродов и протянутых ложек. Бабушки, не обращая внимания на стыдливые попытки детей увернуться, ловко пропихивали куски в возмущенно открытые рты и заливали в них стаканами компоты и морсы. Детей существенно больше интересовали замки из песка и ловля рыбы-колюшки, для которой строилась и тут же разрушалась набежавшей водой запруда, отпуская на волю зазевавшуюся рыбешку. Да мы и сами с радостью смотрели, как она, виляя всем телом, уходила на глубину.

Впрочем, глубина на сестрорецких пляжах – понятие весьма относительное. Иногда мы заходили так далеко, что кричащие бабушки на берегу становились совсем маленькими, а вода все еще еле доходила до пояса. Одних нас, правда, не отпускали, коллективно снаряжали кого-нибудь из многочисленных дедушек, который тоскливо оглядывался на берег, понимая, что его очередь в шахматы принесена в жертву служению внукам.

По выходным наезжали родители. Электричка выплевывала на перрон галдящие толпы, нагруженные никому не нужными сладостями: конфетами, печеньем, а то и добытой в боях в кондитерской «Метрополя» коробкой с птифурами. Как бабушки ни поджимали губы, говоря, что от сладкого портится аппетит, таящие во рту пирожные разлетались мгновенно. Мы еще долго спорили, что вкуснее – крохотные эклеры или микроскопические масляные трубочки.

Считалось, что родители приезжают помочь и дать бабушкам и дедушкам передохнуть. Однако в реальности выходило по-другому. Затевались какие-то бесконечные посиделки с шашлыками, без умолку трещала радиола, раскладывались пасьянсы или расписывались пульки. Чадо по-прежнему бегало во дворе, а бабушке выговаривалось, что мало читает, что у школьников задание на лето не выполнено и вообще ребенок распустился и разбаловался. Бабушки согласно кивали, собирали посуду, оставшуюся после гулянок, перестирывали белье, готовили на всю ораву, убирали в комнатах и с облегчением вздыхали, когда, раздав последние ценные указания, родители отбывали в город. Их активно уговаривали, что волноваться не о чем и приезжать каждую неделю вовсе не обязательно. Клялись следить и не баловать. Последнее звучало не слишком убедительно. Переводили дух, только когда налетчики наконец отчаливали.

Мы же, дети, очень радовались приезду родителей. Они вносили богемную струю в однообразный санаторный режим. Тут были и танцы, и мороженое до обеда, и песни под гитару допоздна, и много подслушанных разговоров, которые мы потом обсуждали всю неделю.

Папа, научив меня плавать, осмелел и замахнулся на велосипед. Своего у него не было, зато имелся хозяйский, чиненый-перечиненый, но еще вполне надежный. Хозяин держал его во дворе и в принципе не сильно возражал, чтобы жильцы пользовались им при необходимости. Главное, чтобы возвращали в целости и сохранности, потому что на велосипеде хозяин ездил на рыбалку на реку Сестру. Помимо дежурных пескарей и окуней, там среди камней водились неведомые мне до этого лета рыбы – миноги. Вид они имели устрашающий, походили на дождевых червей, взращенных на радиоактивных полигонах, но в маринованном виде под водочку шли на ура.

Папа был большой шутник и любитель каламбуров.

Так, после рюмочки под замаринованные бабушкой Геней миноги он загадал нам загадку:

Пусть первый слог звучит в рояле,Второй – закутан в одеяле,А вместе все это, друзья,Совсем недавно кушал я!

Мы долго потели, потом Гришка, набравшись храбрости, с некоторым сомнением произнес:

– Си-сиськи?