Без подводных камней

Валерий Николаевич, судя по тому, что был одет в хирургическую робу и расстегнутый халат, шел к себе перевести дух между операциями. Лицо его было усталым, хмурым, Шубников без труда узнал это выражение, возникающее у любого хирурга, когда болезнь оказалась сильнее, – и ему вдруг стало неловко и за свои подозрения, и за то, что полез к занятому человеку из-за слишком разыгравшегося воображения.

– Саша? – Гаккель вздернул брови. – Что случилось?

Тут Шубников с большим опозданием сообразил, что так и не продумал начало разговора и вообще легенду. Надо было срочно выкручиваться, а врать он не любил и не умел.

– Тут такое дело…

– Ну пойдемте, побеседуем, – открыв дверь, Гаккель жестом пригласил его войти. Кабинет у него оказался маленький, по обстановке никак не скажешь, что здесь работает завкафедрой и доктор наук. Никаких тебе дубовых гарнитуров, бронзовых бюстов и портретов в тяжелых золотых рамах. Мебель с бору по сосенке, из старинного только портативная пишущая машинка довоенного еще образца да бювар с протертыми добела кожаными уголками и почти неразличимой картинкой.

– Я в курсе вашей ситуации, – сказал Валерий Николаевич, вытягиваясь на диване, – извините, что сан фасон, но годы уже не те, спина не позволяет стоять у станка по десять часов кряду.

– Это вы меня простите.

– Так вот, я в курсе, но Филипп сказал, что вы хороший человек, а у него прекрасная интуиция.

– Спасибо.

– Основное направление у нас официально желчные пути, но лично я сейчас занимаюсь распространенными опухолями.

Шубников сообразил, что настал удобный момент:

– Да, я слышал о вашей совместной работе с Валерией Михайловной и с профессором Павловым.

Гаккель закрыл глаза и улыбнулся:

– Саша, говорите прямо, вас удивляет, что на суде Лерина работа была подана как бред, а я молчал? Но это была стратегия защиты.

– Я понял.

– Ну вот и все. Не Павлик же я в конце концов Морозов, чтобы родную невестку подводить под монастырь.

Шубников сказал, что ему просто стало любопытно, почему он сам ничего не знал об этой работе, хотя до командировки старался быть на передовом крае науки.

– Подпольщики не кричат о своей деятельности на всех углах, доверяют только посвященным, – хмыкнул Гаккель, – а если серьезно, откуда бы вы могли узнать? Наши статьи не печатали, на конференции с докладами не выпускали… Я на хирургическом обществе один раз попытался, потому что, слава богу, имею авторитет, так меня чуть прямо с трибуны не увезли в дурдом за крамольные идеи. Ах, Саша, забронзовела у нас в последнее время все-таки наука! В хирургии это не так сильно чувствуется, ибо какая у нас с вами, в сущности, премудрость? Мягкое режь, твердое пили, где нет дырки – сделай, где есть – зашей, и сшивай красное с красным, а белое с белым.

Шубников не хотел, а засмеялся.

– Вот… – Валерий Николаевич рывком поднялся и взъерошил свои густые с сильной проседью волосы, – а у Леры в науке такая парадигма, что свежий ветер новизны может подуть только из-за границы. Родной отечественный Вася Иванов до смерти будет лбом стучаться в запертые двери, никто в его сторону даже головы не повернет, зато когда через тридцать лет какому-нибудь Джону Смиту придет в голову та же идея, тут мы сразу отреагируем и посадим чьего-нибудь сыночка или доченьку на ее разработку. Так жаль, что Лера вернулась в науку, когда папа уже умер и ничем не мог помочь… Сейчас бы уже наверняка Нобелевку получала, но, увы, история не знает сослагательного наклонения.

– То есть на суде свидетели все-таки наврали?

– Ой, ладно вам! Маринка же ЛОР, для нее главное в человеке – это гланды, а все остальное непонятно, зачем к ним приделано. Какие-то там лимфоциты, антитела, макрофаги, в самом деле, бред какой-то!

Шубников хотел напомнить, что гланды являются частью кольца Пирогова – Вальдейера и принимают в иммунном ответе самое активное участие, но решил не ослеплять собеседника своей эрудицией.

– И Шацкого тоже не обвинишь, потому что он своими куриными мозгами так и думал, а на суде с большим удовольствием повторил, – Гаккель прошелся по кабинету, сильно нажимая кулаками на поясницу. – Это у него апломба много, умеет пыль в глаза пускать, а по сути темный и серый, как ноябрьское утро, и, как всякая серость, не выносит одаренных людей. У него бы просто язык не повернулся признать, что Лера – умнейшая женщина. Нет, за лжесвидетельство вы его никак не притянете.

– Как же Валерия Михайловна все это терпела? – вырвалось у Шубникова.

– Как все гении терпят, так и она. А если серьезно, у нее есть одно очень полезное свойство: она умеет отделять себя от своих неудач. Дело, вот что для нее главное. А успех, Сашенька, вообще штука капризная, – Гаккель со стоном наклонился назад, потом вперед. – Вы простите, но у меня еще две операции впереди, поэтому давайте к сути. Ответственным дежурным в клинику пойдете? Плюс соискательство оформим, и чем быстрее напишете работу, тем скорее возьму на кафедру. Устраивает?

Валерий Николаевич, морщась, облокотился на край стола и стал выгибаться, как кот, видно спина сильно мучила его. Шубников подошел, пробежался пальцами по позвоночнику.

– О… – застонал Гаккель, – какое блаженство. Не врали люди, когда говорили, что у вас легкая рука.

Под тонкой тканью Шубников нащупал уплотнение мышцы, аккуратно размял.

– Пояс штангиста надо носить, – посоветовал он, – и у стола не горбиться. Вот вы, гражданские, строем не ходите, оттого у вас спины и болят.

– Святая правда, хирург начинается с осанки.

– Ну все, сделал что мог.

Гаккель выпрямился, с сосредоточенным лицом покрутился из стороны в сторону.

– Болит?

– Ни капли. Вы теперь просто обязаны на мне жениться, как честный человек, – засмеялся Валерий Николаевич, – ибо так хорошо мне не было уже очень давно. Так что? Говорю с начмедом?

Шубников растерялся. Неужели сейчас его судьба решится, как по мановению волшебной палочки, и Гаккель, предположительно жестокий убийца, откроет ему путь к возвращению в мир большой хирургии? Через две недели обязательной отработки в поликлинике он уже будет делать ту работу, которую знает и любит и которой заслуживает. Наконец-то мир поворачивается к нему лицом!

– Вы мне сейчас быстренько набросайте автобиографию, – Гаккель лег на диван и закинул ноги на спинку, но Шубников понимал, что это не хамство, а необходимость. Надо снять тяжесть от стоячей работы.

– Простите, Валерий Николаевич, но я вынужден отказаться, – вздохнул он.

– Звиняйте, батько, других ставок пока немае.

– Нет, что вы, я ни на что не претендую, просто пока не готов.

– Что ж, Саша, понимаю. И с тем большим удовольствием возьму вас, когда вы будете готовы.

– До свиданья, Валерий Николаевич.

Шубников так задумался, что пошел к метро пешком, а не подъехал на трамвайчике, к тому же плелся нога за ногу, и только на перроне метро, посмотрев на угловатые оранжевые цифры в черном прямоугольнике электронных часов, сообразил, что у него сегодня вторая смена и прямо сейчас он туда уже опаздывает.

К поликлинике он мчался, лавируя между пешеходами и наступая в глубокие лужи, но, тормозя у крыльца, чтобы принять солидный вид, сообразил, что бежал быстрее и устал меньше, чем раньше. Неужели из-за того, что несколько дней не пил?

А вдруг что-то из этого получится и он внесет свою скромную лепту в борьбу с алкоголизмом, затеянную партией и правительством? Шубников вообще считал эту инициативу полезной, но исполняемой крайне дубово и нерационально. Ведь при общем детском негативизме населения, чтобы раз и навсегда покончить с пьянством, достаточно просто призвать народ беспробудно квасить. Спустить какой-нибудь план по потреблению на душу населения, по дракам и пьяным зачатиям, устроить соцсоревнование, кто быстрее сопьется и сколько работников доведено до белой горячки. В программе «Время» показывать бравурные репортажи, что район такой-то лидирует по количеству избитых по пьяной лавочке жен, но передовик производства Иван Кузьмич не собирается останавливаться на достигнутом, он мудохает не только законную супругу, но и любовницу. Годик такой обработки, и все. Самая трезвая и самая приличная страна будет, потому что «назло» – это фундаментальный принцип нашего бытия.

Тут он увидел Клавдию Константиновну, с суровым видом стоящую у двери кабинета, и обо всем забыл.

* * *

У Ирины голова шла кругом от размышлений. Чем дальше, тем более вероятной начинала казаться ей версия Шубникова о виновности Валерия Николаевича. На суде они произвели впечатление дружных братьев, но ведь кроме того, что Валерий любит Филиппа, это означает и то, что он вхож в дом, точнее в дома, старшего брата и знает, что там где лежит и какие сувениры хозяин привозит из-за границы. Бывая в гостях у новой семьи Филиппа Николаевича, он изучил примерный распорядок жизни дома, тихая там лестница или не очень, кто живет внизу, дружные ли соседи, знают ли друг друга или живут каждый сам по себе.

Действительно, если кто практически мог устроить такой жуткий спектакль, то только Валерий Николаевич. Возможность была, а вот мотив – загадка.

Во всяком случае, Ирина не в силах была придумать ни одной причины, ради которой стоило так рисковать. Ведь план выглядит безупречно, только когда он удался, а во время исполнения все висело на волоске. Вдруг Вероника закричит и сумеет вырваться? Валерия проснется и тоже успеет убежать? Соседи увидят и запомнят, они же прекрасно знают его в его красивое лицо. Да господи, оперативная обстановка в Афгане изменится, и Филиппа вместе с его группой деятелей культуры срочно эвакуируют домой, он откроет квартиру, а тут такое! Нет, мотив должен быть невероятно убедительный, чтоб оправдать все эти риски.

В конце концов Ирина решила, что исчерпала свой мыслительный ресурс и пора собираться на мозговой штурм.

В суде общаться на такие скользкие темы было неудобно, а приглашать Шубникова домой ей очень не хотелось. Ирина чувствовала, что после того, как она разоткровенничалась с ним, от дальнейшего сближения лучше воздержаться. Вдруг он сболтнет что-нибудь лишнее при Кирилле, а потом глазками похлопает «ой, как неудобно получилось, а я был уверен, что ваш муж знает, что вы были алкоголичкой».

Правда, он мужчина, а к подобному обычно склонны лучшие подружки и особенно родители, любящие при всем честном народе повспоминать самые постыдные эпизоды твоей жизни, но рисковать все равно не стоит.

Выручила Гортензия Андреевна, предложившая собраться у нее в школе в субботу после уроков.

Оставив Кирилла гулять с детьми на школьном дворе, Ирина вошла в класс, похожий на свою хозяйку безупречно аккуратным видом. Парты стояли по линеечке, в три ряда, портреты и таблицы висели ровно и симметрично, а большой плакат, изображающий правильную посадку ученицы за партой, был застеклен и помещен в рамочку.

На подоконниках стояли горшки с фиалками и кактусами, а со шкафа за учительским столом свисала традесканция, похожая на зеленую хищную кошку, приготовившуюся к прыжку.

Шубников пришел раньше и уже познакомился с Гортензией Андреевной, поэтому сидел за первой партой притихший, аккуратно положив руки перед собой.

Гортензия Андреевна прохаживалась вдоль доски.

Поздоровавшись, Ирина прислонилась попой к первой парте ряда у окна, но старая учительница так на нее посмотрела, что пришлось срочно сесть по-человечески и выпрямиться, как девочка на плакате.

– Итак, что нам известно, – веско заметила Гортензия Андреевна, мелом изображая на доске знак вопроса, – Александр Васильевич?

– Слушайте, я теперь даже уже не знаю, – заговорил Шубников, – пообщался я с Гаккелем, вроде мировой мужик…

– А по существу дела этот мировой мужик вам что-то сказал?

Шубников потупился, как троечник, не выучивший урока.

– Ясно. Ирина Андреевна, вы что-то новое узнали? Нет? Тогда давайте суммируем все, что нам известно. Итак, ребенка действительно подменили, Валерия Михайловна вела спорную, но вполне укладывающуюся в рамки нормального поведения научную работу совместно с неким профессором Павловым и своим деверем и тезкой, поэтому мы с большой долей достоверности заключаем, что шизофреничкой она не была. Что произошло дальше?

Шубников с Ириной переглянулись и синхронно пожали плечами.

– Мистификация, разыгранная свидетелями на суде с помощью адвоката, разоблачена, а дальше мы по инерции слишком пристально и слишком критически оценили саму картину преступления, так?

– Так.

– А на самом деле, – продолжала Гортензия Андреевна, странно улыбаясь, – Веронику убила Валерия в состоянии аффекта, а друзья, родственники и сослуживцы просто перестраховывались, спасая ее от тюрьмы. Хотите остановиться на этой версии?

Ирина пожала плечами, а Шубников снова буркнул себе под нос, что Гаккель мировой мужик, и если уж на то пошло, то сначала надо проверить его алиби.

– Я съезжу в больницу еще разок, полистаю операционные журналы, – вызвался он, – если выяснится, что Валерий Николаевич весь день у станка стоял, то вопрос сразу закроется.

Величаво кивнув, Гортензия Андреевна повернулась к доске, взяла аккуратно сложенную тряпку и стерла знак вопроса, а вместо него нарисовала трех человечков.

– Все верно, товарищи, только вы забыли одну деталь, – сказала она и поставила в углу доски восклицательный знак. На точке мел громко стукнул. – Одно немаловажное обстоятельство. Итак, мы выяснили, что Гаккель, Гаккель и Павлов работали над противоопухолевым препаратом. Научная общественность не приняла их открытие, тогда они организовали некую шарашкину контору.

Гортензия Андреевна обвела все три фигурки в кружочек и сделала многозначительную паузу. Ирина взглянула в окно: Кирилл с Володей изучали шведскую стенку, а Егор поодаль играл в футбол с местными ребятами. Он остался в одном школьном пиджачке, а куртка вместе с ранцем горкой лежали на земле возле забора, изображая левую штангу ворот. Будем считать, что он быстро бегает и не замерзнет.

– Оставим в стороне этическую сторону вопроса, допустимо ли проводить эксперименты на людях…

– Это называется клинические испытания, – заметил Шубников, – только они, конечно, должны быть согласованы на всех уровнях, а не так, как у них.

– Я же сказала, оставим в стороне. Главное, что бизнес процветал до смерти Павлова, а потом заглох, потому что делать вакцину стало некому и негде, – Гортензия Андреевна крестиком перечеркнула одну фигурку, но рядом пририсовала новую, как бы в платье, и провела к ней стрелочку. – Зато после Павлова осталась внучка Вероника, и это и есть тот момент, о котором мы забыли. Погибшая Вероника является не только женой Филиппа Ветрова, но и внучкой профессора Павлова.

– Мы это помнили.

– Да? – Гортензия Андреевна отряхнула пальцы от мела и взяла в руки длинную деревянную указку. – Тогда давайте упростим выражение. Три человека изобрели лекарство от рака. Один умер, внучка его убита, вторая объявлена шизофреничкой и помещена в стационар, остается кто?

Кончик указки уперся в крайнюю фигурку.

– Правильно! Мировой мужик Гаккель, – торжествующе закончила старая учительница.

– И в чем смысл?

– В том, чтобы ни с кем не делиться в случае успеха.

– Гортензия Андреевна, но это глупо. Все знают, что Гаккель хирург и сам такую мудреную штуку никогда бы не придумал и не реализовал! – воскликнул Шубников. – Если вдруг найдутся люди, которые поверят, что он изобрел новый метод лечения рака, все равно изготовление вакцины возможно только при навыках лабораторной работы, а у хирурга самый максимальный максимум – это определение группы крови. Да и то стараются спихнуть на молодых, поэтому у Валерия Николаевича сей навык наверняка уже утрачен. Да и чем он там не хотел делиться? Госпремией? Так им бы все равно на группу дали больше, чем на него одного. Так же, как и академика, если что, ему бы дали по хирургии, а Валерии Михайловне по иммунологии. Разные дисциплины, конкуренции нет. Про Павлова я вообще молчу, покойников у нас любят, для них никакой славы не жалко именно потому, что они уже никому не конкуренты. А чем могла помешать Вероника, я вообще не понимаю!

– Поймете, если вспомните, что на Западе совсем другие порядки. Если Гаккели и Павлов посылали туда материалы о своих открытиях, то ими могли заинтересоваться крупные корпорации, у которых на первом месте стоит получение выгоды.

Как всегда бывает, когда подсмотришь в конце учебника правильный ответ, Ирина чувствовала и радость, и досаду одновременно. Ну конечно! Вот и мотив! И как она сама не додумалась, что лекарство от рака мгновенно станет прибыльным товаром на мировом рынке, даже если помогает не всем и не всегда. Статья Валерии Михайловны попала в отдел научных разработок крупной фармакологической фирмы, представители ее связались с авторами, и Валерий Николаевич вдруг понял, что ему ничего не перепадет, ибо он вспомогательный элемент и непосредственно в работе над препаратом не участвовал. В Штатах он никому не нужен, работать туда поедет одна Валерия Михайловна, и если лекарство покажет свою эффективность, то миллионы прибыли от патента тоже получит она, и Нобелевская премия достанется ей, а он будет упомянут только в самом конце ее речи, в разделе «благодарю за поддержку». Он может хоть до посинения доказывать, что стоял у истоков, но ведь изобретение не оформлено официально, а никаких фактических доказательств, способных подтвердить его авторство, не существует. Скорее обнаружатся доказательства обратного. Зато Вероника без особого труда докажет, что ключевая роль в разработке препарата принадлежала ее деду, наверняка сохранились его архивы, как дома, так и в институте, ну а кроме того, Валерия – женщина справедливая и глубоко порядочная, любит свою воспитанницу и не станет обманывать.

Гаккель рассудил просто, но логично: стоит немножко потрудиться, и Вероника мертва, Валерия в сумасшедшем доме, а я последний дееспособный участник нашей подпольной группы. Я все знаю, все умею, вот мои записи, как только подписываем контракт, я немедленно налаживаю производство.

Нет, фантастика какая-то, новое мышление… С чего бы западным корпорациям подписывать с Валерией многомиллионные контракты, ведь ни один их пациент вроде бы не излечился. Не такая это очевидная панацея, чтобы осыпать золотом ее изобретателей. Да и в материалах дела никто словом не упомянул, что Гаккель получала какие-то предложения из-за рубежа. Впрочем, это как раз понятно, интерес мирового капитала сразу разрушает образ тихой шизофренички.

Ирина снова взглянула в окно. Егор все еще бегал без курточки, а Володю Кирилл посадил себе на плечи, он там наверху не двигается и тоже замерзнет. После визита к Гортензии Андреевне она обещала детям магазин «Золотой ключик», для Володи там множество интересных игрушек, а Егор уже взрослый, презрительно поглядывает на машинки, но оружие еще уважает и давно присматривается к набору «Юный химик». Но главное, в этом магазине в центре огромный аквариум с настоящими морскими черепахами.

Детям не терпится поскорее оказаться в этом игрушечном Эльдорадо, они могут простудиться на промозглой осенней улице, так что хватит.

Вообще хватит. Она семейная женщина и не может позволить себе играть в детектива, пусть даже с такой напарницей, как Гортензия Андреевна. Надо добросовестно делать свою работу и выносить решения только при стопроцентной уверенности в своей правоте, никуда не торопиться, вот и все. Будет ей хороший урок, что желание уйти со службы на полчасика пораньше потом оборачивается днями дополнительной работы, а порой годами угрызений совести. Павел Михайлович любит повторять, что работать надо на работе, и это верно, но также верно и обратное: на работе надо работать. Утром пришла на службу, сосредоточилась, сделала все, что могла, а в восемнадцать ноль-ноль заперла кабинет и выкинула служебные проблемы из головы. Только так будет толк. Но на практике это, к сожалению, нереально. До обеда сидишь как на иголках в ожидании звонка, что Егор вернулся из школы, потом облегченно выдыхаешь, но тут же вспоминаешь, что Володя утром шмыгал носиком, как бы не разболелся. Если Кирилл во вторую смену, то она с четырех начинает волноваться, успеет ли вовремя забрать ребенка из яселек, не помешают ли обстоятельства непреодолимой силы? Потом приходят печальные мысли, что в холодильнике стоит скучная кастрюля с борщом третьего дня, в миске тушеное мясо, и больше ничего интересного. Ни салатика, ни пирожков, ни компота. Стоит только колоссальным усилием воли отогнать эти мысли, как прибегает возбужденная секретарша, что в галантерее выбросили колготки, она побежит занять очередь, но пусть Ирина тоже подтягивается, ибо наверняка будут давать по две штуки в одни руки. Да, просто удивительно, как она вообще ухитряется выносить справедливые приговоры в таких условиях…

Все пытается усидеть на двух стульях, а Валерия Михайловна поступила крайне разумно и ответственно: сначала занималась семьей, а когда дети выросли, полностью посвятила себя науке. По общему мнению, она была равнодушна к признанию, повторяя: наука – это мое дело, а успех – дело случая. Самоотверженная ученая, подвижница, только когда ты много лет бьешься лбом в запертую дверь, голова рано или поздно заболит.

Ирина с трудом представляла себе, каково это – существовать в атмосфере скептического равнодушия, когда ты предлагаешь интересные идеи не ради собственного обогащения, а чтобы помочь человечеству избавиться от одной из самых страшных болезней, а тебя будто не видят и не слышат, в лучшем случае покрутят пальцем у виска. До какого-то момента можно утешаться, что тебе важен процесс, а не результат и что потомки оценят, но со временем это перестает работать, и наступает нервный срыв. Кто виноват, что Валерию Михайловну он настиг в такой страшной форме? Может, Шацкий, много лет игнорирующий подчиненную, а может, Вероника со своими откровениями. Если Валерия молчит, это еще совсем не значит, что Вероника не успела ей ничего сказать. Женщина оберегает Колю, вот и все. Кому какая радость, если он узнает, что родился у пятнадцатилетней девочки в результате изнасилования, стало быть, его отец как минимум негодяй, а вернее, жестокий психопат.

Так что диагноз психиатров верен. Почти. Надо просто вычеркнуть из него вялотекущую шизофрению и хроническую психотравмирующую ситуацию заменить на острую. Остается только один маленький вопросик, совсем крошечный…

– Вернувшись домой после суда, Валерия повела себя нервно, – сказала Ирина, – искала свои записи, обвиняла Филиппа, что он их уничтожил. Ветров, будучи не в курсе рабочих дел бывшей жены, расценил это как шизофренический бред и вызвал «скорую помощь». К нему претензий нет, он заботился о супруге, но ведь тут же присутствовал и Валерий, который в курсе профессиональной жизни тезки как никто другой. Почему он не сказал, что записи существуют и никакой это не психоз, а нормальное беспокойство человека за труд всей своей жизни?

– Не исключено, Ирочка, что он сам и раздул ситуацию. Начал нагнетать, с озабоченным видом шептал Филиппу: «Что-то мне тревожно за Лерочку, посмотри, как она агрессивна, с каким маниакальным упорством требует несуществующие бумаги! Ты-то давно не практикуешь, а я все время в клинике, так что отличаю нормальное поведение от ненормального. Дай бог, чтобы я ошибся, но давай на всякий случай вызовем «скорую», чтобы потом локти не кусать». Ну и накрутил.

Шубников тяжело вздохнул:

– В теории все логично прямо до невозможности, и я бы поверил, если бы не пообщался с Валерием Николаевичем. Слушайте, нормальный мужик, отзывчивый, спина больная…

– А вы думаете, что у настоящих злодеев рога и кровь капает с клыков? Настоящее зло незаметно, – сказала Гортензия Андреевна.

– Александр Васильевич, – воскликнула Ирина, – разве так поступают ответственные люди? Вы первый пришли ко мне с этой версией, посеяли сомнения, а теперь в кусты? Только на том основании, что Гаккель – нормальный мужик? Вы вообще представляете себе, сколько таких нормальных мужиков у меня пересидело на скамье подсудимых? Да девяносто девять из ста свидетелей начинают свои показания со слов «мы даже подумать не могли»! Психопаты – это не только мрачные нечесаные личности, замкнутые сами на себя. Среди них встречаются яркие, обаятельные люди, способные увлечь за собой целые коллективы, а то и народы. Мне тоже нравится Валерий Николаевич, но наши с вами впечатления – это последнее, что следует принимать во внимание.

– Но ведь объективных данных нет, одни догадки.