Моя жизнь

Другой причиной, по которой я продолжал заниматься политикой, была необходимость выплатить долг, накопившийся за время предвыборной кампании. В конце концов мне удалось это сделать, в значительной степени тем же способом, который мы использовали для финансирования кампании, — проведя множество мероприятий, принесших небольшие пожертвования, и воспользовавшись помощью нескольких щедрых людей, предоставивших более значительные средства. Первые двести пятьдесят долларов я получил от Джека Йетса, прекрасного адвоката из Озарка, который вместе со своим партнером Лонни Тернером активно помогал мне во время выборов. Джек вручил мне чек через две недели после выборов. В тот момент я не знал, когда получу свой следующий доллар, и не забыл этого. К сожалению, через два месяца Джек умер от сердечного приступа. После похорон Лонни Тернер спросил меня, не соглашусь ли я вести дела людей, больных антракозом, которые до этого вел Джек. Администрация Никсона приняла новые правила, затруднившие получение пособий и требовавшие пересмотра дел тех, кто уже их получал. Многим больным было отказано в получении пособий. Я стал ездить в Озарк один-два раза в неделю, чтобы изучать дела и беседовать со старыми шахтерами, прекрасно понимая, что смогу получить хоть какую-то плату только в том случае, если выиграю дело.

Лонни знал, что меня очень волнует эта проблема, и был знаком с механизмом действия этой программы. Действительно, когда программа помощи больным антракозом только начинала осуществляться, условия для получения пособий были чрезмерно мягкими, и их нередко получали люди, в них не нуждавшиеся. Однако, как это часто случается с государственными программами, меры, принятые для исправления положения, оказались чересчур радикальными и привели к перегибам в противоположную сторону.

Еще до того как я взялся за дела Джека Йетса, я согласился помочь получить пособие в связи с заболеванием антракозом еще одному человеку. Джек Бернс-старший, житель небольшого городка к югу от Форт-Смита, был отцом администратора больницы «Уошито» в Хот-Спрингс, где работала моя мама. При росте около пяти футов четырех дюймов он весил немногим больше ста фунтов. Джек был старомодным человеком, переносившим жизненные тяготы со спокойным достоинством. Его здоровье было серьезно подорвано, и он имел право на получение пособия, в котором он и его жена очень нуждались, чтобы иметь возможность оплачивать счета. Я работал с ним несколько месяцев, и его терпение и решительность вызывали у меня глубокое уважение. Когда мы выиграли его дело, я был счастлив почти так же, как он.

Среди кипы дел, переданных мне Лонни Тернером, было, я думаю, больше ста таких случаев, как у Джека Бернса. Мне нравилось ездить в Озарк из Фейетвилла по извилистой дороге, прозванной «Свиной хвост». Вначале дела слушал судья по административному праву Джерри Томассон, прогрессивный республиканец. Затем можно было подать апелляцию федеральному судье в Форт-Смите демократу Полу Уильямсу, который с сочувствием относился к этим людям. Такое же сочувствие проявляла и давно работающая с ним секретарь Эл си джейн Тримбл Рой, оказавшая мне большую помощь. Я очень обрадовался, когда президент Картер назначил ее федеральным судьей в Арканзасе и она стала первой женщиной, занявшей эту должность в нашем штате.

В то время как я продолжал заниматься преподаванием, политикой и юридической практикой, Хиллари привыкала к жизни в Фейетвилле. Я видел, что ей действительно нравился этот город и она, возможно, даже готова была остаться здесь навсегда. Она преподавала предметы «Уголовное право» и «Адвокатская практика на судебных процессах», вела семинар по юридической помощи и руководила оказанием бесплатной правовой помощи местной клинике и студентами, консультировавшими заключенных. Некоторые старые адвокаты и судьи, а также кое-кто из студентов вначале не могли решить, как к ней отнестись, но, в конечном счете, она и их расположила к себе. Поскольку по Конституции обвиняемые в совершении уголовных преступлений имеют право на защиту, наши судьи привлекали к защите неимущих обвиняемых местных адвокатов, а поскольку неимущие обвиняемые почти никогда не платили, Ассоциация адвокатов предложила, чтобы эти дела вели студенты семинара Хиллари. За первый год существования этого семинара его слушатели оказали помощь трем с лишним сотням клиентов, благодаря чему он завоевал значительный авторитет на юридическом факультете. В результате Хиллари приобрела уважение нашего правового сообщества, помогла многим нуждавшимся в этом людям и заработала репутацию, благодаря которой через несколько лет президент Картер сделал ее членом Совета директоров национальной Корпорации юридических услуг.

В День закона, проводившийся почти в самом конце весеннего семестра, нашим главным оратором был Джимми Картер. Было ясно, что он собирался баллотироваться на пост президента. У нас с Хиллари состоялась с ним короткая беседа, которую он предложил продолжить в Литл-Роке, где у него было намечено другое мероприятие. Наш разговор подкрепил мою уверенность в том, что он имел хорошие шансы на успех. После Уотергейтского дела и всех экономических проблем, с которыми столкнулась страна, губернатор южного штата, добившийся значительных успехов на своем посту и не ассоциирующийся с политикой Вашингтона, мог получить поддержку избирателей, которых демократы потеряли в 1968 и 1972 годах. Его появление было как глоток свежего воздуха. За шесть месяцев до этого я пришел к Дейлу Бамперсу и предложил ему баллотироваться на пост президента, сказав: «В 1976 году будет выбран такой человек, как вы. И этим человеком вполне можете стать вы». Мне показалось, что его заинтересовала эта возможность, однако он ответил, что это исключено: он только что был избран в Сенат, и избиратели Арканзаса не поддержат его, если он сразу же решит баллотироваться на пост президента. Возможно, он был прав. Но он был бы замечательным кандидатом и очень хорошим президентом.

Помимо работы и общения с друзьями у нас с Хиллари было и несколько приключений в Фейетвилле и его окрестностях. Однажды вечером мы поехали по шоссе 71 в Альму на концерт Долли Партон. Я был большим поклонником этой певицы, а в тот раз она пела особенно хорошо. Однако больше всего этот вечер запомнился мне знакомством с людьми, благодаря которым Партон попала в Альму, — Тони и Сюзан Аламо. В то время Аламо владел магазином в Нашвилле, где многие звезды кантри-музыки покупали оригинальные сценические костюмы. Но этим их деятельность не ограничивалась. Тони, внешне напоминавший Роя Орбисона, занимался организацией концертов исполнителей рок-н-ролла в Калифорнии, где познакомился с Сюзан, которая родилась и выросла неподалеку от Альмы, однако впоследствии перебралась на Запад и стала телевизионным проповедником. Они стали работать вместе, и он начал ее «раскручивать» — точно так же, как до этого звезд рок-н-ролла. У Сюзан были светлые волосы, и на свои телевыступления она часто надевала длинное белое платье. Ее проповеди были очень интересными, а он прекрасно справлялся с организационной работой. Со временем они создали небольшую «империю», включавшую крупную ферму, на которой работали их молодые последователи, восхищавшиеся ими так же, как восхищались своим наставником молодые помощники преподобного Мун Сон-Мёна.

Когда Сюзан заболела раком, ей захотелось вернуться на родину, в Арканзас. Они купили большой дом в ее родном городе Дайере, открыли концертный зал в Альме, где пела Долли Партон, а прямо через дорогу от него — уменьшенную копию их магазина одежды в стиле кантри в Нашвилле. С их фермы в Калифорнии им на большом грузовике еженедельно доставляли огромное количество продуктов — для них самих и для их работников. Сюзан работала на телевидении в своем родном штате и пользовалась неизменным успехом до тех самых пор, пока болезнь не взяла над ней верх. Когда она умерла, Тони объявил, что Бог пообещал ему вскоре воскресить ее. Поэтому он поместил ее тело в стеклянный ящик, который поставил в доме в ожидании этого благословенного дня, и попытался сохранить их «империю», обещая, что Сюзан вернется. Но кому нужен продюсер, которому некого продюсировать? Его дела шли все хуже и хуже. Когда я уже был губернатором, он повел активную борьбу с правительством по вопросу налогов и устроил возле своего дома короткую ненасильственную акцию протеста. Через два года он увлекся женщиной, которая была гораздо моложе его. И тогда Бог снова заговорил с ним и сообщил, что Сюзан не вернется, после чего Тони извлек ее тело из стеклянного ящика и предал его земле.

Летом я вел два курса в летней школе, чтобы иметь дополнительный заработок, и мы с Хиллари отлично проводили время в окрестностях Фейетвилла в компании наших общих друзей. Однажды я вез ее в аэропорт, откуда она должна была вылететь на Восток. Проезжая по Калифорния-драйв, мы заметили стоявший на высоком месте красивый кирпичный домик с остроконечной крышей и внутренним двориком, обнесенным каменной оградой. На нем висела табличка «Продается». Хиллари он очень понравился. Я отвез ее в аэропорт, а потом вернулся, чтобы осмотреть дом. Это было одноэтажное строение площадью около 1100 квадратных футов, со спальней, ванной, кухней с комнатой для завтрака, небольшой столовой и великолепной гостиной с балочным потолком, красивым камином и большим эркером. Кроме того, в доме имелась также просторная застекленная веранда, которую большую часть года можно было использовать как спальню для гостей. В нем не было кондиционера, но большой вентилятор на чердаке отлично работал. Дом продавался за 20 500 долларов, и я купил его, сразу же заплатив 3000 долларов, — этого было достаточно, чтобы снизить ежемесячные платежи по кредиту до 174 долларов.

Я перевез в свой новый дом ту мебель, которая у меня была, и купил кое-что еще, чтобы помещение не казалось совсем пустым. Когда Хиллари вернулась, я сказал ей: «Помнишь тот маленький домик, который тебе так понравился? Я купил его. Теперь тебе придется выйти за меня замуж, ведь я не смогу жить в нем один», — и повез ее взглянуть на свое новое жилище. В доме еще нужно было многое сделать, но мой поспешный переезд возымел действие. Хотя Хиллари никогда раньше не говорила мне, что готова остаться в Арканзасе, в конце концов она сказала «да».

Одиннадцатого октября 1975 года мы поженились в большой гостиной маленького дома на Калифорния-драйв, 930, стены которой были заново оштукатурены под бдительным присмотром Мэринм Бассетт, прекрасного декоратора, знавшей, что наш бюджет не позволял больших расходов. Она же помогла нам подобрать ярко-желтые обои для комнаты для завтрака, но мы наклеили их сами, и в ходе этой работы вновь подтвердилась ограниченность моих способностей к ручному труду. На Хиллари было старомодное платье из викторианских кружев, которое мне очень нравилось. Преподобный Вик Никсон совершил церемонию в присутствии родителей и братьев Хиллари, моей мамы, Роджера (который был шафером) и нескольких наших друзей: ближайшей подруги Хиллари из Парк-Риджа Бетси Джонсон Эбелинг и ее мужа Тома, ее сокурсницы по Колледжу Уэллсли Джоанны Брансон, моей юной кузины Мэри Клинтон, казначея моей предвыборной кампании Ф.Х. Мартина и его жены Мирны, наших лучших друзей с юридического факультета Дика Аткинсона и Элизабет Озенбах и моей подруги детства, без отдыха работавшей во время моей предвыборной кампании, Пэтти Хау. Хью Родэм никогда не думал, что выдаст свою дочь, девушку со Среднего Запада, прихожанку методистской церкви, за южного баптиста из Озарка, штат Арканзас, но ему пришлось это сделать. К тому времени я уже четыре года обрабатывал его и остальных членов семьи Родэм и надеялся, что сумел расположить их к себе. Они-то меня давно покорили.

После церемонии двести наших друзей собрались на прием в доме Мориса и Энн Генри, а потом мы всю ночь напролет танцевали в принадлежавшей Билли Шнайдер дискотеке «Мотор-инн» в центре города. После того как мы с Хиллари легли спать, примерно в четыре часа утра, мне позвонил мой младший шурин, Тони, попавший в тюрьму округа Вашингтон. После вечеринки он повез домой одну гостью, и по дороге его задержал полицейский, причем не потому, что он превысил скорость или свернул в неположенном месте, а потому, что подвыпившая девушка, которую он вез в своей машине, высунула ногу из заднего окна машины и болтала ею. Остановив Тони, полицейский увидел, что тот был навеселе, и отправил его в тюрьму. Когда я приехал туда, чтобы внести залог, Тони дрожал от холода. Тюремный надзиратель объяснил мне, что наш шериф, Герб Маршалл, республиканец, который мне очень нравился, распорядился поддерживать в тюрьме по ночам очень низкую температуру, чтобы пьяных не рвало. Когда мы уходили, Тони попросил меня помочь освободить еще одного человека, который снимал в городе фильм с Питером Фондой. Я выполнил его просьбу. Этот человек дрожал еще сильнее, чем Тони, — так сильно, что, едва сев в свою машину, врезался в маленький желтый «Фиат» Хиллари. Я внес за того парня залог, а он даже не вернул мне деньги за ремонт машины. С другой стороны, он хотя бы не оставил свой обед на полу окружной тюрьмы. Так закончилась моя первая ночь в качестве женатого человека.

Очень долго я думал, что вообще никогда не женюсь. Теперь я был женат, и мне это нравилось, но я не знал, чем все это обернется для нас обоих. О нашем браке было написано и сказано, наверное, больше, чем о каком-либо другом браке в Америке. Меня всегда удивляли люди, которые считали себя вправе анализировать и критиковать его, делать глубокомысленные выводы. Сейчас, когда я женат уже почти 30 лет и видел, как расставались, мирились и разводились многие из моих друзей, я понял, что брак со всеми его радостями и несчастьями, с его обязательствами и разочарованиями остается тайной, ключ к которой нелегко найти даже самим супругам, не говоря уже о посторонних. 11 октября 1975 года ничего этого я еще не знал. Я знал лишь, что люблю Хиллари, жизнь, работу и друзей, которые теперь были у нас общими, и мечтал о том, чего мы сможем добиться вместе. Я гордился Хиллари, и мне очень нравились наши отношения, которые, возможно, не всегда были безупречными, но наверняка никогда не станут скучными.

После нашей бессонной первой брачной ночи мы снова взялись за работу. Учебный семестр был в разгаре, а мне еще предстояло присутствовать на слушаниях по делам, связанным с антракозом. Через два месяца мы наконец устроили себе медовый месяц в Акапулько, который оказался не совсем обычным, потому что вместе с нами отдыхала вся семья Хиллари и подруга одного из ее братьев. Все вместе мы целую неделю жили в красивом номере люкс в пентхаусе, гуляли по пляжу, обедали в ресторанах. Да, наш медовый месяц отличался от большинства других, но мы тем не менее прекрасно провели время. Я обожал мать Хиллари, Дороти, и с удовольствием проводил время с ее отцом и братьями. Мы играли в карты и рассказывали друг другу всякие истории. Как и я, все они были большими выдумщиками и могли часами рассказывать разные небылицы.

В Акапулько я прочел «Отрицание смерти» (The Denial of Death) Эрнста Бекера — несколько тяжелое чтение для медового месяца, но мне в то время было всего на год больше, чем моему отцу, когда он умер, а кроме того, только что произошло очень важное для меня событие. Поэтому я счел это время вполне подходящим для того, чтобы продолжить размышления над смыслом жизни.

Согласно Бекеру, мы, по мере того как растем, начинаем осознавать значение смерти. Затем мы видим, как умирают люди, которых мы знаем и любим, и понимаем, что когда-то и сами умрем. Большинство из нас делают все возможное, чтобы избежать этого. Мы постепенно приходим к пониманию своей уникальности, и у нас появляется иллюзия самодостаточности. Мы совершаем различные поступки, как позитивные, так и негативные, в надежде, что это возвысит нас над обыденностью и что нам, возможно, удастся что-то оставить на Земле после себя. Все это мы делаем потому, что отчаянно сопротивляемся признанию того очевидного факта, что рано или поздно умрем. Одни из нас стремятся к власти и богатству, другие — к романтической любви, сексу или каким-то другим развлечениям. Одни хотят стать великими, другие — творить добро и быть хорошими людьми. Независимо от того, добиваемся мы успеха или терпим неудачу, мы все равно умираем. Единственным утешением является вера в то, что, поскольку мы были созданы, должен быть и Создатель, которому мы не безразличны и к которому так или иначе вернемся.

К какому же выводу приводят нас рассуждения, содержащиеся в книге Бекера? Автор делает следующее заключение: «Кто знает, какую форму примет поступательное движение жизни в будущем?.. Максимум, на что способен каждый из нас, — это создавать предметы или самих себя и бросать все это в великий хаос, т.е. приносить своего рода жертву жизненной силе». Эрнст Бекер умер незадолго до того, как «Отрицание смерти» было опубликовано, однако он, судя по всему, прошел то испытание жизнью, о котором говорил Иммануил Кант: «Для человека чрезвычайно важно знать, как надлежащим образом занять свое место в мире, и правильно понять, каким нужно быть, чтобы быть человеком». Всю свою жизнь я старался найти ответ на этот вопрос, и книга Бекера убедила меня в том, что этим стоило заниматься.

В декабре мне пришлось принять еще одно политическое решение. Многие мои сторонники хотели, чтобы я снова баллотировался в Конгресс. Долг за избирательную кампанию был выплачен, и они считали, что мне нужно опять вступить в игру. Я не сомневался, что на этот раз мне будет еще труднее победить конгрессмена Хаммершмидта, даже если Джимми

Картер станет кандидатом на пост президента от демократической партии. Но главным было то, что я уже не стремился попасть в Вашингтон, а хотел остаться в Арканзасе. Меня все больше интересовала деятельность правительства штата, отчасти потому, что генеральный прокурор Джим Гай Такер поручил мне от имени нашего штата составить записку в Верховный суд США по антитрестовскому делу, связанному с установлением процентных ставок по кредитным карточкам. Джим Гай намеревался баллотироваться в Конгресс — на место, освободившееся после отставки Уилбура Миллза. Следовательно, пост генерального прокурора штата становился вакантным, и мне очень хотелось его занять.

Пока я размышлял об этом, мне позвонил мой друг Дэвид Эдвардс, работавший в Citibank, и пригласил нас поехать вместе с ним на Гаити. Он сказал, что у него накопилось достаточно бонусов, предоставляемых пассажирам, часто пользующимся услугами авиакомпаний, чтобы заплатить за наши билеты, и он хочет, чтобы эта поездка стала для нас свадебным подарком. Меньше чем через неделю после возвращения из Мексики мы вновь отправились в путь.

К концу 1975 года «Папа Док» Дювалье уже давно покинул сцену, и его место занял его сын, тучный молодой человек, которого все звали Бэби Док. Мы видели его однажды, когда он ехал в машине по большой площади из своей официальной резиденции в Порт-о-Пренсе, чтобы возложить венок к Памятнику независимости Гаити — статуе, изображавшей мощного освобожденного раба, трубящего в раковину. Площадь была оцеплена его охранниками — печально известными тонтон-макутами в солнцезащитных очках и с ручными пулеметами, имевшими весьма устрашающий вид.

Семья Дювалье находилась у власти в Гаити, грабя эту страну и неумело управляя ею, пока та не превратилась в беднейшее государство нашего полушария. Порт-о-Пренс все еще был красивым городом, но его красота казалась какой-то потускневшей. Я помню потертые ковры и сломанные скамьи в Национальном соборе. Несмотря на политическую ситуацию в этой стране и ее бедность, мне очень понравились ее жители. Они казались жизнерадостными и сообразительными, они создали великолепные произведения народного искусства и прекрасную музыку. Я восхищался тем, что многие из них не просто старались выжить, но и наслаждались жизнью.

Меня особенно заинтересовала религия и культура вуду, о которых я получил некоторое, хоть и ограниченное, представление в Новом Орлеане и которые на Гаити уживались с католическими религией и культурой.

Название этой традиционной гаитянской религии пришло из Бенина, государства в Западной Африке, где она зародилась. На языке фон «вуду» означает «бог» или «дух» и не имеет абсолютно никакого отношения к черной магии и колдовству, приписываемым этой религии во многих фильмах. Главный ритуал вуду — танец, во время которого в верующих как бы вселяются духи. Самым интересным днем нашей поездки стал тот, когда у меня появилась возможность самому увидеть этот ритуал. Коллега Дэвида из Citibank, работавший в Порт-о-Пренсе, предложил отвезти нас в соседнюю деревню и познакомить с необычным священником вуду. Макс Бовуар провел за пределами Гаити пятнадцать лет, учась в парижской Сорбонне и работая в Нью-Йорке. У него была красивая белокурая жена-француженка и две очаровательные дочери. Макс был инженером-химиком, пока его дед, священник вуду, находясь на смертном одре, не назвал его своим преемником. Макс был верующим и исполнил волю своего деда, хотя с этим, должно быть, нелегко было смириться его жене-француженке и их детям, получившим западное воспитание.

Мы приехали в деревню поздно вечером, примерно за час до церемонии, которую Макс разрешил посещать готовым платить за это туристам, чтобы хоть частично возместить расходы на свою деятельность. Он объяснил, что, согласно религиозным воззрениям последователей вуду, Бог является людям через духов, олицетворяющих силы света и тьмы, добра и зла, между которыми существует примерное равновесие. После того как мы с Хиллари и Дэвидом прослушали краткий курс теории вуду, нас проводили на открытое место и усадили среди других гостей, собравшихся там, чтобы увидеть церемонию вызывания духов, которые затем должны были войти в тела танцоров. После нескольких минут ритмичного танца под барабанный бой духи овладели одной женщиной и одним мужчиной. Мужчина водил по всему своему телу горящим факелом и, не обжигаясь, ходил по раскаленным углям. Женщина в неистовстве издавала дикие вопли, потом схватила живую курицу и откусила ей голову. После этого духи покинули тела людей, и они упали на землю.

Через несколько лет после того, как я стал свидетелем этой необычной церемонии, Уэйд Дэвис, ученый из Гарвардского университета, приехавший на Гаити в поисках объяснения феномена зомби, или ходячих покойников, также посетил Макса Бовуара. Как рассказывается в книге Дэвиса «Змея и радуга» (The Serpent and the Rainbow), с помощью Макса и его дочери ученому удалось разгадать загадку зомби, которые якобы умирают, а потом опять возвращаются к жизни. Оказывается, члены тайных обществ в наказание за некие проступки получают дозу яда — тетродотоксина, извлекаемого из рыбы иглобрюха. При правильно рассчитанной дозе этот яд может парализовать человека, и его дыхание станет настолько слабым, что даже врач сочтет его умершим. Когда действие яда проходит, человек пробуждается. Об аналогичных случаях рассказывают в Японии, где правильно приготовленный иглобрюх считается деликатесом, в то время как нарушение рецептуры его приготовления может стать причиной смертельного отравления.

Я описываю здесь свое краткое знакомство с философией вуду потому, что меня всегда восхищали предпринимаемые различными культурами попытки объяснить явления жизни и природы и фактически всеобщая вера в некий нематериальный дух, который существовал до появления человечества и будет существовать после того, как все мы исчезнем. Представления гаитян о Боге и его проявлениях в нашей жизни значительно отличаются от представлений большинства христиан, иудеев и мусульман, однако их подтвержденные документами опыты, безусловно, доказывают истинность старинного изречения: поистине, пути Господни неисповедимы.

Ко времени нашего возвращения с Гаити я принял решение баллотироваться на пост генерального прокурора штата. Я взял еще один отпуск на юридическом факультете и приступил к работе. На предварительных выборах у меня было два соперника: госсекретарь Джордж Джерниган, и Кларенс Кэш, возглавлявший отдел защиты потребителей в канцелярии Джима Гая Такера. Оба были хорошими ораторами и оба — намного старше меня. Более опасным соперником был Джерниган, имевший много друзей в организации губернатора Прайора, в нескольких судах округа и среди консерваторов по всему штату. Как ни странно, республиканская партия не выдвинула ни одного кандидата, и это был единственный случай, когда на всеобщих выборах я не имел соперника-республиканца.

Я понимал, что мне надо вести кампанию из Литл-Рока. Помимо того, что этот город был столицей штата, он находился в самом его центре, и здесь было больше всего избирателей, а также имелись наиболее значительные возможности для сбора средств. Я разместил свой штаб в старом доме, находившемся в нескольких кварталах от здания Капитолия. Уолли Дерек, молодой банкир из Джонсборо, согласился стать руководителем моей предвыборной кампании. Стив Смит, который проделал отличную работу во время выборов в Конгресс, стал руководителем предвыборного штаба. Всеми делами в штабе заправляла Линда Макги, отлично выполнявшая свои обязанности несмотря на наш скудный бюджет. Мы провели кампанию, имея менее ста тысяч долларов. Каким-то образом Линде удавалось добиваться того, чтобы штаб работал допоздна, оплачивать счета и руководить действиями добровольцев. Я получил предложение остановиться у Пола Берри, с которым познакомился, когда он руководил офисом сенатора Макклеллана в Арканзасе, и который мне сразу понравился. Впоследствии Пол стал одним из вице-президентов Union Bank. Помимо всего прочего он настаивал, чтобы я спал на единственной в его квартире кровати, даже если возвращался в два-три часа ночи. Как бы поздно я ни пришел, я всегда находил его спящим на кушетке в гостиной. Он никогда не выключал свет на кухне, где оставлял для меня мое любимое блюдо — ореховую пасту с морковью.

Мои старые друзья Мак Макларти и Винс Фостер помогли мне установить контакты с представителями профессиональных и деловых кругов Литл-Рока. Меня также по-прежнему активно поддерживали лидеры профсоюзов, хотя их симпатии ко мне несколько уменьшились после того, как я отказался подписать петицию в поддержку требования профсоюзов отменить действовавший в Арканзасе закон о праве на труд, вынеся этот вопрос на ноябрьское голосование. Законы о праве на труд позволяют работникам предприятий, на которых действуют профсоюзы, не платить профсоюзные взносы. В те далекие времена этот закон соответствовал моим либертарианским взглядам. Впоследствии я узнал, что сенатор Макклеллан был настолько впечатлен моей позицией, что попросил Пола Берри позвонить своим главным сторонникам и сообщить им о том, что он собирается меня поддержать. Через несколько лет я изменил свою позицию в отношении права на труд. Теперь мне кажется несправедливым, когда работник получает более высокую зарплату, пользуется медицинским обслуживанием и пенсионными программами, не поддерживая при этом профсоюз, обеспечивающий все эти преимущества.

Казалось, поддержка в Третьем избирательном округе была мне гарантирована. Все люди, помогавшие мне в 1974 году, были готовы вновь приняться за работу. Кроме того, мне помогали и братья Хиллари, которые перебрались в Фейетвилл и поступили в университет. Они внесли в нашу жизнь заметное оживление. Как-то раз мы с Хиллари пошли к ним поужинать и весь вечер слушали рассказы Хью о его приключениях в Колумбии, где он работал в составе Корпуса мира. Его истории звучали так, словно были позаимствованы из «Ста лет одиночества», однако он клялся, что все это было чистой правдой. Он также сделал для нас коктейль «пина колада», по вкусу напоминавший фруктовый сок, но при этом сильно ударявший в голову. После двух-трех стаканов этого напитка на меня напала такая сонливость, что я вышел из дома и забрался в кузов своего «Шеви Эль-Камино», доставшегося мне от Джеффа Дуайра. Кузов был выстлан астроторфом, поэтому я уснул и спал как младенец. Хиллари отвезла меня домой, а на следующий день мне вновь пришлось взяться за работу. Я любил этот старый грузовик и ездил на нем, пока он не развалился окончательно.

Что же касается ситуации в штате в целом, то меня активно поддержали в Хоупе, где я родился, и в его окрестностях, а также в пяти-шести округах, не входящих в Третий избирательный округ, в которых жили мои родственники. Благодаря своим бывшим студентам, теперь уже имевшим юридическую практику, я, получив сильную поддержку чернокожих избирателей, удачно стартовал в центральных, южных и восточных районах Арканзаса. Меня, кроме того, поддержали активисты демократической партии — как члены возглавляемого мною Комитета позитивных действий, так и те, кто следил за моим состязанием с Хаммершмидтом в качестве наблюдателей. Но, несмотря на все это, в организации кампании все еще оставались слабые места, и вся наша работа была нацелена главным образом на то, чтобы их устранить.

В поездках по штату мне приходилось вступать в противоборство с новой политической силой — движением «Моральное большинство», основанным преподобным Джерри Фолуэллом, консервативным баптистским проповедником из штата Вирджиния, чьи выступления по телевидению собирали многочисленную аудиторию, которую он использовал для создания общенациональной организации, поддерживавшей христианский фундаментализм и консервативную политику правых. В любой части штата мне, когда я обменивался рукопожатиями с местными жителями, могли задать вопрос, являюсь ли я христианином. После утвердительного ответа меня обычно спрашивали, считаю ли я себя утвердившимся в вере после испытаний. После того как я отвечал «да», следовали еще несколько вопросов, очевидно заранее подготовленных организацией Фолуэлла. Однажды, когда я вел кампанию в Конуэе, примерно в тридцати милях восточнее Литл-Рока, я зашел в канцелярию секретаря округа, куда поступают бюллетени избирателей, голосующих по почте. Одна из работавших там женщин начала задавать мне все те же вопросы. На один из них я, по-видимому, ответил неправильно и, не успев покинуть здание суда, потерял голоса четырех избирателей. Я не знал, как поступить. Мне не хотелось лгать, отвечая на вопросы, связанные с религией, но я не мог позволить себе и дальше терять голоса. Я позвонил сенатору Бамперсу, убежденному либералу-методисту, и попросил у него совета. «Мне тоже постоянно задают такие вопросы, — сказал он. — Но я никогда не позволяю им пойти дальше первого. Когда они спрашивают, христианин ли я, я отвечаю так: “Да, я очень надеюсь на это. Я всегда старался им быть. Но я убежден, что судить об этом может только Господь”. После этого они обычно затыкаются». Выслушав Бамперса, я рассмеялся и заметил, что теперь знаю, почему он сенатор, а я всего лишь кандидат на пост генерального прокурора штата. В дальнейшем я всегда отвечал так же, как он.

Самый смешной случай, связанный с предвыборной гонкой, произошел в округе Миссисипи, на крайнем северо-востоке Арканзаса. В этом округе имеются два крупных города, Блайтвилл и Осеола, и множество маленьких городков, большим влиянием в которых пользуются плантаторы, владеющие огромными земельными участками. Как правило, работающие на них местные жители и мелкие торговцы, чей доход почти целиком зависит от крупных землевладельцев, голосовали так же, как и плантатор, — т.е., как правило, за самого консервативного из всех кандидатов. В данном случае таким кандидатом был госсекретарь штата Джерниган. В этом округе существовала также сильная местная организация, возглавляемая окружным судьей Бэнксом, который также поддерживал Джернигана. Получить здесь голоса казалось совершенно безнадежным делом, однако округ был слишком большим, чтобы его проигнорировать, поэтому одну из суббот я посвятил работе с избирателями в Блайтвилле и Осеоле. Я приехал туда один, и этот день, мягко говоря, оказался неудачным. Хотя мне все же удалось найти некоторую поддержку в этих городах, главным образом благодаря моим бывшим студентам, большинство людей, с которыми я встречался, либо были настроены против меня, либо вообще не знали, кто я такой, и их это совершенно не интересовало. Тем не менее я пожал руки всем, кто этого хотел, и, взглянув на часы, увидел, что уже около одиннадцати вечера. Подумав, что мне еще предстоит три часа добираться из Осеолы до Литл-Рока, и решив, что не хочу заснуть за рулем, я наконец сдался.

На обратном пути, проезжая мимо небольших селений, я вспомнил, что целый день ничего не ел, и почувствовал голод. Подъехав к местечку под названием Джойнер, я увидел, что в пивной горит свет. В надежде, что смогу здесь перекусить, я вышел из машины. В пивной были только бармен и четыре парня, игравшие в домино. Заказав гамбургер, я вышел на улицу, чтобы позвонить Хиллари из телефона-автомата. Трое из тех парней, как и многие другие люди, которых я встретил в этот день, не знали, кто я такой, и не обратили на мое появление никакого внимания. Четвертый же посмотрел на меня и улыбнулся. Я никогда не забуду его первые слова: «Парень, мы тебя здесь завалим. Ты ведь это понимаешь, правда?» Я ответил, что после целого дня, проведенного здесь, у меня сложилось именно такое впечатление, однако его слова меня все же огорчили. «Да-да, так и будет, — продолжил он. — Ты — длинноволосый профессор-хиппи из университета и, насколько нам известно, коммунист. Но я тебе вот что скажу. Любой, кто отважится заниматься агитацией в пивной Джойнера в полночь в субботу, заслуживает того, чтобы хотя бы в одной избирательной урне оказались бюллетени в его поддержку. Так что спокойно езжай домой. Здесь ты победишь. Но это будет единственное чертово место в округе, где ты одержишь победу». Того человека звали Р.Л. Кокс, и он сдержал свое слово. В ночь выборов я потерпел сокрушительное поражение на всех избирательных участках округа, контролируемых крупными фермерами, однако в Джойнере набрал 76 голосов, в то время как два моих соперника — 49. Это было единственным местом в округе Миссисипи, где я одержал победу, за исключением двух избирательных участков в Блайтвилле, где голосовали чернокожие и где в последний уикенд перед выборами чернокожему владельцу похоронного бюро Лавестеру Макдональду и редактору местной газеты Хэнку Хейнсу удалось изменить ситуацию.

К счастью, почти во всех остальных местах я добился гораздо лучших результатов, набрав более 55 процентов всех голосов и одержав победу в 69 из 75 округов, в том числе благодаря отличным результатам в южном Арканзасе, где у меня было много родственников и хороших друзей, а также получив колоссальное число голосов — 74 процента в Третьем избирательном округе. Люди, которые так активно работали на меня в 1974 году, наконец-то были вознаграждены.

Лето после выборов стало для нас с Хиллари очень счастливым. Первые два месяца мы провели в Фейетвилле, отдыхая и развлекаясь вместе с нашими друзьями, а в середине июля отправились в поездку в Европу. По пути мы на один вечер остановились в Нью-Йорке, где проходил съезд демократической партии, после чего вылетели в Париж, чтобы встретиться с работавшим там Дэвидом Эдвардсом. Через два дня мы отправились в Испанию. Сразу же после того, как мы пересекли Пиренеи, я получил телеграмму с просьбой позвонить в предвыборный штаб Картера. Позвонив туда из городка Кастро Урдиалес, я получил предложение стать руководителем предвыборного штаба Картера в штате Арканзас и сразу же ответил согласием. Я активно поддерживал Джимми Картера, и хотя осенью мне предстояло вернуться к преподавательской деятельности в Фейетвилле, я знал, что справлюсь с этой работой. Картер пользовался в Арканзасе огромной популярностью благодаря своей прогрессивной деятельности, опыту работы в фермерском хозяйстве, искренней приверженности южному баптизму и личным связям — в частности, тому, что в Военно-морской академии он учился в одной группе с четырьмя известными арканзасцами. Его победа в Арканзасе не вызывала сомнений, вопрос заключался лишь в том, с каким преимуществом он победит. После всех поражений на выборах перспектива двух побед за один год была слишком заманчивой, чтобы ее упустить.

Наш отпуск в Испании завершился остановкой в Гернике — городе, запечатленном в замечательном произведении Пикассо, на котором изображена его бомбардировка в годы гражданской войны в Испании. Приехав в Гернику, мы попали на баскский праздник. Нам понравились музыка и танцы, правда, у нас возникли некоторые проблемы из-за одного местного деликатеса — холодной рыбы в молоке. Мы обследовали расположенные в окрестностях города пещеры, на стенах которых сохранились доисторические рисунки, и провели замечательный день в тени покрытых снегом вершин Пиренеев на жарком пляже, где был маленький ресторанчик с вкусной и недорогой едой и пивом по пять центов за кружку. Уже было начало августа, время отпусков в Европе, и на обратном пути, на французской границе, насколько хватало взгляда, мы повсюду видели стоявшие машины, что свидетельствовало о благоразумной убежденности европейцев в том, что жизнь — это не только работа. Мне же становилось все труднее и труднее следовать этому принципу.

Когда мы вернулись домой, я отправился в Литл-Рок, чтобы заняться организацией кампании вместе с Крейгом Кэмпбеллом, бывшим руководителем демократической партии штата, работавшим в Литл-Роке, в Stephens Inc. — крупнейшем в то время инвестиционном банке Америки за пределами Уолл-стрит. Этот банк принадлежал Уитту и Джеку Стивенсам. Уитт Стивенс долгое время являлся влиятельной фигурой в политической жизни штата, а Джек, который был на десять лет младше, учился в Военно-морской академии вместе с Джимми Картером. Крейг был веселым, красивым, жизнерадостным человеком, производившим обманчивое впечатление чрезмерной чувствительности, что позволяло ему добиваться поставленных целей как в личной жизни, так и в политике.

Я ездил по штату, чтобы создать эффективно действующую организацию в каждом округе. В один из воскресных вечеров я зашел в небольшую афроамериканскую церковь неподалеку от Литл-Рока, проповедником в которой был Кейто Брукс. Когда мы вошли туда, в церкви звучал хор, исполнявший негритянские духовные песнопения. Во время исполнения второго или третьего песнопения дверь распахнулась, и вошла молодая женщина, похожая на Дайану Росс, в черных сапогах до колена и узком вязаном платье. Она прошла по проходу, махнула рукой хору и села за орган. Я никогда раньше не слышал такой органной музыки. Она была настолько мощной, что я бы не удивился, если бы орган поднялся в воздух и вылетел из церкви. Когда Кейто начал свою проповедь, находившиеся в церкви четверо или пятеро мужчин собрались вокруг него, усевшись на складные стулья. Почти всю проповедь он пропел или прочел нараспев, причем все это сопровождалось ритмичным постукиванием ложек, которыми мужчины ударяли по коленям. После проповеди преподобный Брукс представил меня своим прихожанам, и я стал призывать их голосовать за Картера. Я говорил с воодушевлением, но, конечно же, мне было далеко до Кейто. Когда я, закончив выступление, сел, он пообещал, что члены их церковной общины будут голосовать за Картера, и попрощался со мной, сказав, что они пробудут здесь еще час-другой. Когда я отошел от церкви на несколько шагов, сзади кто-то произнес: «Эй, белый! Тебе нужна помощь в твоей предвыборной кампании?» Это была органистка, Пола Коттон. Она стала одним из наших лучших добровольных помощников. Кейто Брукс вскоре после кампании перебрался в Чикаго. Он был слишком хорош для того, чтобы оставаться на ферме.

Пока я работал в Арканзасе, Хиллари, также принявшая участие в кампании Картера, взяла на себя гораздо более трудную задачу: она стала координатором в Индиане. Жители этого штата на президентских выборах традиционно голосуют за республиканцев, однако сотрудники предвыборного штаба Картера надеялись, что, благодаря его фермерским корням, у него есть шанс победить в этом штате. Хиллари всю себя отдавала работе, и в наших ежедневных телефонных разговорах, а также во время моей поездки в Индианаполис с воодушевлением рассказывала мне об интересных событиях, участницей которых она стала.

Кампанию в целом можно было сравнить с аттракционом «Русские горки». В Нью-Йорке Картер на тридцать пунктов опередил президента Форда, однако в целом по стране голоса избирателей распределились более равномерно. Президент Форд предпринял впечатляющие усилия, чтобы догнать Картера, задавая избирателям один и тот же вопрос: достаточно ли у губернатора-южанина, главным обещанием которого было дать нам правительство, такое же честное, как американский народ, опыта для того, чтобы стать президентом? В конце концов Картер победил с преимуществом примерно в 2 процента, получив 297 голосов выборщиков против 240 у Форда. Силы были примерно равными. Мы не смогли одержать победу в Индиане, однако выиграли в Арканзасе, получив 65 процентов голосов — всего на два процента меньше, чем в родном штате Картера, Джорджии, где он набрал 67 процентов голосов, и на 7 процентов больше, чем в Западной Вирджинии, занявшей следующее после Арканзаса место среди штатов, поддержавших кандидата от демократической партии.

После выборов мы с Хиллари на несколько месяцев вернулись домой, и я завершил преподавание курсов морского и конституционного права. В течение трех лет и трех месяцев я за пять семестров и летнюю сессию прочел восемь курсов лекций, а также два курса лекций сотрудникам правоохранительных органов в Литл-Роке. За это время я дважды баллотировался на выборные должности и провел кампанию Картера в штате Арканзас. Я не жалел ни об одной потраченной на это минуте. Я жалел лишь о том, что мне часто приходилось бывать вдали от Фейетвилла, от наших друзей и от маленького домика на Калифорния-драйв, 930, в котором мы с Хиллари пережили столько радостных минут.

ГЛАВА 20

Конец 1976 года я провел в ежедневных поездках в Литл-Рок, чтобы подготовиться к новой работе. На восемнадцатом этаже здания Union Bank Пол Берри предоставил мне офис для проведения собеседований с моими будущими сотрудниками.

Среди кандидатов было много весьма способных людей. Я уговорил Стива Смита стать главой моего аппарата, поскольку считал, что в процессе совместной работы над текущими делами мы сможем выдвинуть немало интересных политических инициатив. В аппарате генерального прокурора было только двадцать юристов. Лучшие захотели остаться со мной. Я пригласил нескольких новых специалистов, в том числе молодых женщин и афроамериканцев; в итоге 25 процентов юридического персонала составляли женщины и 20 процентов — афроамериканцы. Неслыханное количество по тем временам.

В декабре мы с Хиллари нашли дом в Литл-Роке, в симпатичном районе Хилкрест неподалеку от центра, по адресу 5419 Эл-стрит. Новый дом оказался меньше, чем наш прежний в Фейетвилле (всего 980 квадратных футов), но при этом стоил дороже — почти 34 тысячи долларов. Однако мы могли себе это позволить, поскольку в ходе прошлых выборов избиратели впервые с 1910 года проголосовали за повышение заработной платы федеральным и местным чиновникам, после чего жалованье генерального прокурора выросло до 26,5 тысячи долларов в год. Хиллари поступила на работу в юридическую фирму Rose, где вместе с ней трудились не только уважаемые и опытные, но и блестящие молодые юристы, среди которых были мой приятель Винс Фостер и Уэбб Хаббел (в прошлом звезда футбольной команды «Рейзорбэкс»), ставший одним из наших близких друзей. С тех пор и до того дня, как я стал президентом, а Хиллари оставила юридическую практику, она зарабатывала больше меня.

Помимо толкования спорных положений законодательства штата, аппарат генерального прокурора представлял интересы Арканзаса во время гражданских процессов в суде, а также при рассмотрении уголовных дел в Верховном суде штата и окружном суде; давал органам исполнительной власти консультации по правовым вопросам; защищал права потребителей в суде, лоббируя законопроекты и участвуя в рассмотрении вопросов регулирования тарифов на коммунальные услуги в Комиссии по вопросам обслуживания населения (PSC). Работы было много, разнообразной и интересной.

Новый год начался активно. Сессия Законодательного собрания штата открылась в январе. Одним из первых проводилось слушание PSC, на котором обсуждался вопрос о повышении тарифов на услуги компании Arkansas Power and Light Company (AP&L) в связи с понесенными ею расходами на проект строительства крупной АЭС в Гранд-Галф, Миссисипи, которое вела ее материнская компания Middle South Utilities (сейчас она называется Entergy). Поскольку компания Middle South не оказывала прямых услуг населению, расходы на строительство АЭС «Гранд-Галф» должны были распределиться между ее дочерними компаниями, обслуживающими штаты Арканзас, Луизиана, Миссисипи и город Новый Орлеан. Рассмотрение дела «Гранд-Галф» требовало от меня много времени и внимания на протяжении следующих нескольких лет. С ним было связано две проблемы. Во-первых, поскольку АЭС строила материнская компания, предварительного разрешения Комиссии по вопросам обслуживания населения нашего штата не требовалось, даже несмотря на то что нашим налогоплательщикам пришлось бы покрыть 35 процентов стоимости строительства; во-вторых, я полагал, что благодаря экономии энергии и более эффективному использованию АЭС мы сможем удовлетворить больший спрос, затратив при этом меньше средств.

В процессе подготовки к слушаниям Уолли Никсон, один из моих юристов, познакомился с Эмори Ловинсом, который подробно изложил ему финансовые выгоды и возможности экономии электрической и солнечной энергии. Идея показалась мне интересной, и я связался с ним. В то время большинство политиков и предпринимателей считали, что экономический рост требует постоянного увеличения потребления энергии. Несмотря на всю убедительность доводов в пользу теории экономии, ее все еще считали глупой фантазией безумных ученых. К сожалению, слишком многие придерживаются этой точки зрения и по сей день.

На протяжении почти двадцати лет, занимая посты генерального прокурора, губернатора и президента, я старался продвинуть идею альтернативной энергии, изложенную в работах Эмори Ловинса и других специалистов. Несмотря на мои успехи на всех занимаемых должностях, оппозиция не изменила своего мнения, а после того как в 1995 году большинство мест в Конгрессе заняли консерваторы, лишь укрепилась в нем. Мы с Алом Гором, опираясь на солидную базу достоверных данных, годами безуспешно добивались 25-процентного сокращения налогов на производство и покупку экологически чистой энергии и энергосберегающие технологии. Республиканцы каждый раз блокировали наши предложения. В моем окружении ходила шутка: главным достижением моего второго срока президентства было то, что я наконец нашел приемлемое предложение о сокращении налогов, но Ньют Гингрич и Том Дел ей его не поддержали.

Работа с Законодательным собранием штата оказалась увлекательным занятием, и не только благодаря интересным и непредсказуемым дискуссиям, но и потому, что в Палате представителей и Сенате было много ярких личностей. Кроме того, в Законодательное собрание рано или поздно обращалась почти половина штата, чтобы высказаться за или против очередного предложения. Как-то раз в первые дни сессии я приехал на заседание комитета, чтобы выступить против выдвигаемого им предложения. В зале собралось много людей, для которых оно представляло интерес; среди присутствующих были Винс Фостер и Хиллари. Винс взял ее с собой на заседание, не зная, что я буду выступать на стороне их противников. Мы улыбнулись друг другу и приступили к работе. К счастью, фирма Rose получила от Ассоциации американских юристов разрешение принять на работу жену генерального прокурора, если при этом не будет конфликта интересов. Хиллари в точности следовала их указаниям. После того как я стал губернатором, а Хиллари уже была полноправным партнером в фирме Rose, она отказалась от части ежегодного дохода от облигаций, выпущенных властями штата (операции с ними были частью юридической работы фирмы с 1940-х годов).

К моменту моего вступления в должность генерального прокурора у администрации накопились серьезные задолженности с вынесением заключений по рассматриваемым делам и с другой работой. Нам часто приходилось засиживаться до поздней ночи, но мы стали лучше понимать друг друга. Это было отличное время. Пятницу, когда в Законодательном собрании не было слушаний, я объявил днем неформального стиля в одежде. В этот день я приглашал всех на ланч в соседний ресторанчик. Там готовили вкуснейшие гамбургеры, а также стояли автоматы для игры в пинбол и столы для шаффлборда. На крыше старого ресторанчика красовались большое каноэ и пророческая надпись «Whitewater Tavern».

Укрепившая свои позиции организация «Моральное большинство» и подобные ей группы вносили на рассмотрение законопроекты, ставившие более прогрессивных законодателей в неловкое положение: принять их не позволяли убеждения, а открытое противостояние могло пагубно сказаться на карьере. Проще всего было убедить генерального прокурора объявить законопроект антиконституционным. На этот случай у меня имелся еще один «закон политики от Клинтона»: если человек может переложить ответственность на вас, он непременно это сделает.

Самый забавный законопроект предложил Арло Тайер, член Палаты представителей от города Покахонтас, что на севере штата Арканзас. Арло был добропорядочным человеком и всегда старался оказаться на шаг впереди «Морального большинства». Он выдвинул на рассмотрение законопроект, который запрещал показ порнофильмов во всем Арканзасе, причем это касалось даже взрослых. Ко мне обратились с вопросом, не ограничивает ли законопроект свободу слова, гарантированную конституцией. Воображение сразу нарисовало заголовки газет: «Генеральный прокурор выступает в защиту порнофильмов!» Я позвонил Бобу Дадли, федеральному окружному судье города, где жил Арло, чтобы узнать, почему тот выдвинул свой законопроект. «У вас там что, часто показывают порно?» — спросил я. Дадли ответил со свойственным ему юмором: «Нет. У нас даже нет кинотеатров. Просто он завидует тому, что вы можете это смотреть».

Как только законопроект о порнофильмах канул в небытие, Арло предложил новый: ежегодно взимать налог в размере 1,5 тысячи долларов с каждой пары в Арканзасе, живущей вне брака. Воображение снова нарисовало заголовки газет: «Клинтон выступает в защиту греховных связей!» Я позвонил Тайеру. «Арло, — спросил я,— как долго должны мужчина и женщина жить вместе, чтобы с них взимался этот налог? Год, месяц, неделю? Или достаточно одной ночи, проведенной вместе?» «Знаете, я как-то не задумывался об этом», — ответил он. «А как обеспечить выполнение закона? — настаивал я. — Мы что, собираемся с бейсбольными битами стучаться в каждую дверь, чтобы посмотреть, кто с кем и чем там занимается?»

Арло пожал плечами и сказал: «Знаете, я как-то и об этом не подумал. Пожалуй, я отзову законопроект. Я вернулся в офис с мыслью, что мне удалось увернуться еще от одной неприятности. К моему удивлению, многие сотрудники администрации выглядели огорченными подобным исходом дела. Некоторым очень хотелось, чтобы законопроект был принят, а мы бы занялись его воплощением. Сотрудники даже придумали себе униформу: футболки с надписью SNIF — Sex No-no Investigation Force[25].

Серьезные сложности возникли в связи с правами сексуальных меньшинств. За два года до моего прихода в администрацию генеральный прокурор Джим Гай Такер внес на рассмотрение Законодательного собрания новый уголовный кодекс. В нем давались более четкие и ясные объяснения сложных и запутанных преступлений последнего столетия. Помимо этого в новом кодексе были упразднены статусные правонарушения, которые рассматривались в Верховном суде. Преступлением считалось преднамеренное или непреднамеренное совершение запрещенного действия; недостаточно было совершить нечто, неугодное общественности. Пьянство, например, не считалось преступлением, равно как и гомосексуальные отношения, хотя до принятия нового кодекса и то, и другое каралось законом.

Член Палаты представителей Билл Стансил подвергся жесткой критике со стороны консервативного духовенства своего родного города Форт-Смит за поддержку нового уголовного кодекса. По их мнению, он выступил за легализацию гомосексуальных отношений. Стансил был добропорядочным человеком спортивного телосложения, с мужественным подбородком и сломанным носом. Он был одним из лучших футбольных тренеров Арканзаса, но проницательностью никогда не отличался. Стансил никак не мог поверить, что голосовал в поддержку гомосексуализма, и искренне хотел исправить ошибку, прежде чем церковь его осудит, поэтому выдвинул законопроект, объявлявший гомосексуальные отношения преступлением. Сюда же Билл отнес и зоофилию. Остроумные коллеги не преминули заметить, что в его округе, видимо, не так много фермеров. В тексте законопроекта Стансил убийственно подробно описал всевозможные варианты обоих видов половых отношений. Какому-нибудь извращенцу это вполне могло на целую неделю заменить порножурнал.

У нас не было возможности отклонить этот законопроект во время прямого голосования. До 2003 года, когда Верховный суд вынес решение о том, что гомосексуальные отношения, поддерживаемые по обоюдному согласию сторон, защищены законом о праве на частную жизнь, было еще далеко, поэтому я не мог объявить законопроект антиконституционным. Оставалась последняя возможность — как можно дольше оттягивать его обсуждение.

Кен Рубенс, Джоди Махоуни и Ричард Мэйс, члены Палаты представителей и мои большие друзья, решили внести в законопроект забавную поправку. Узнав, что действо начинается, я присоединился к зрителям на галерее в зале заседаний Палаты представителей и стал наблюдать за спектаклем. Один из молодых людей охарактеризовал законопроект Стансила как образец для подражания, выразив радость по поводу того, что в Арканзасе кто-то наконец решил выступить в защиту морали. Правда, по его словам, существовала одна проблема: законопроект был слишком слабым. Молодой человек предложил его «усилить» и внести «незначительное дополнение». С совершенно серьезным видом он предложил приравнять супружескую измену, совершенную членом Законодательного собрания в Литл-Роке, куда сенаторы прибывают на сессию, к преступлениям класса D[26].

По галерее прокатилась волна хохота. В зале же, напротив, стояла гробовая тишина. Для многих сенаторов, прибывших в Литл-Рок на сессию из маленьких городков, это было единственной возможностью весело провести время — все равно что на два месяца съездить в Париж! Им было не до смеха. Кое-кто даже пригрозил умникам, что, если они не отзовут поправку, ни один их законопроект никогда не будет принят. Так и сделали. Законопроект прошел голосование, а затем его отправили в Сенат.

Мы имели больше шансов остановить его там, поскольку он был передан на рассмотрение в комитет, который возглавлял один из самых умных и прогрессивных членов Законодательного собрания Ник Уилсон, молодой сенатор из Покахонтаса. Я считал, что нам удастся убедить его придержать документ до окончания сессии.

В последний день работы Законодательного собрания законопроект все еще оставался в комитете Ника, и я считал часы до закрытия сессии. Я не переставая звонил ему, слонялся у его кабинета и почти на час опоздал в Хот-Спрингс, где должен был выступать с докладом. Перед отъездом я снова позвонил Нику. Он сказал, что Законодательное собрание завершает свою работу через полчаса, и заверил: законопроект не пройдет. Я уехал. Через пятнадцать минут влиятельный сенатор, поддерживавший этот документ, предложил Нику Уилсону построить в его округе новое здание для профессионально-технической школы, если тот, в свою очередь, пропустит законопроект. Как говорил спикер Тип О’Нил, «вся политика делается на местах». Ник дал законопроекту «зеленый свет», и его легко утвердили. Мне было ужасно обидно. Несколько лет спустя Вик Снайдер, ныне конгрессмен, представляющий Литл-Рок, будучи сенатором штата, попытался упразднить этот закон, но тоже безуспешно. По моим сведениям, он так и не вступил в силу, но нам пришлось ждать 2003 года, когда Верховный суд принял решение его аннулировать.

Будучи генеральным прокурором, я столкнулся с другим действительно интересным случаем, когда речь шла о жизни и смерти. Однажды мне позвонили из детской больницы Арканзаса. К ним на работу поступил молодой талантливый хирург, которому поручили сделать операцию по разделению двух сиамских близнецов, сросшихся в области груди. Они имели общую систему дыхания и кровообращения, но она была уже не в состоянии поддерживать жизнь близнецов, и без хирургического вмешательства им обоим грозила смерть. Ситуацию осложнял тот факт, что хирургу пришлось бы пожертвовать одним из детей. Руководство больницы хотело получить официальное заявление о том, что врача не обвинят в убийстве близнеца, который не перенесет операцию. Строго говоря, я не мог гарантировать им этого, поскольку мнение генерального прокурора защищает человека от преследования лишь в гражданском суде, но не в уголовном. Тем не менее официальное заявление послужило бы сдерживающим фактором для чрезмерно усердного обвинителя. Я передал руководству больницы официальное письмо, в котором говорилось о том, что неизбежная смерть одного ребенка ради спасения жизни другого не является преступлением. Хирург провел операцию. Один из близнецов умер, но второй выжил.

Большая часть нашей работы была гораздо прозаичнее, чем описанные мною случаи. На протяжении двух лет мы старались выносить правильные решения, активно помогали государственным органам штата, участвовали в судебных делах, много сделали для повышения качества ухода за больными в домах престарелых, сдерживали рост тарифов на коммунальные услуги и даже добились снижения стоимости телефонных переговоров до десяти центов, в то время как в других штатах она достигла двадцати пяти.

Я занимался не только основной работой, но и старался как можно чаще бывать в разных уголках штата, чтобы расширить круг знакомств и заручиться поддержкой избирателей перед следующими выборами. В январе 1977 года я впервые произнес речь в качестве выборного чиновника на банкете в клубе «Ротари» в Пайн-Блафф, крупнейшем городе на юго-востоке Арканзаса. В 1976 году я получил там 45 процентов голосов, но на следующих выборах мне хотелось иметь больше. Банкет с участием пятисот гостей казался мне прекрасной возможностью повысить свою популярность. Вечер тянулся очень долго, на нем было произнесено много речей, а присутствующим представлено немыслимое количество гостей. Зачастую организаторы таких мероприятий боятся, что каждый, кого забыли представить, уйдет домой обиженным. Тем вечером недовольных ужином осталось немного. На часах было уже десять, когда хозяин банкета встал, чтобы представить меня. Он нервничал даже сильнее, чем я, и поэтому первыми его словами были: «Знаете, мы вполне можем на этом остановиться и прекрасно провести вечер». Понимаю, он хотел сказать, что самое интересное ждет нас впереди, но по смыслу получилось нечто противоположное. Слава Богу, все восприняли это как шутку и выслушали мое выступление довольно благосклонно (в основном потому, что я был краток).

Несколько раз я приезжал на мероприятия в негритянскую общину. Однажды преподобный Роберт Дженкинс пригласил меня на церемонию посвящения его в пасторы баптистской церкви «Утренняя звезда». В этой небольшой деревянной церкви на севере Литл-Рока вполне комфортно могли разместиться примерно сто пятьдесят прихожан. В тот жаркий воскресный день здесь собралось человек триста, в числе прибывших были пасторы и хоры из других церквей. Среди присутствовавших в церкви находился и единственный помимо меня белый человек — окружной судья Роджер Мире. Каждый церковный хор исполнил по гимну, пасторы произнесли поздравительные речи. К тому моменту, когда Роберт поднялся на кафедру, паства уже немного утомилась. Но он был молод и красив, а превосходные ораторские данные позволили ему завладеть всеобщим вниманием. Роберт начал не спеша, сказав, что хочет быть доступным пастором, но не следует понимать его превратно: «К женщинам, которые сейчас находятся в церкви, я хотел бы обратиться особо. Если вам необходим пастор, приходите ко мне в любое время дня и ночи. Но если вам нужен мужчина, обратитесь к Богу. Он обязательно найдет вам кого-нибудь». В традиционной церкви подобная откровенность была бы невозможна, но здесь толпа оценила его шутку, и в ответ раздалось единодушное «аминь!».

Когда Роберт начал свою проповедь, атмосфера в церкви накалилась. Внезапно пожилая женщина, сидевшая рядом со мной, вскочила, задрожала и стала что-то выкрикивать, охваченная религиозным экстазом. В следующую минуту в такой же транс впал еще какой-то мужчина, который никак не мог успокоиться. Несколько священнослужителей вывели его в ризницу и прикрыли дверь, а он продолжал выкрикивать что-то невразумительное и колотить по стенам. На моих глазах мужчина буквально выломал дверь и с криками выбежал в церковный двор. Все это напомнило мне о Максе Бовуаре, вудуистском священнике с острова Гаити. Правда, эти люди верили в то, что ими движет Христос.

Вскоре я стал свидетелем того, как и белые христиане впадают в подобный религиозный транс. Произошло это, когда Дайанна Эванс, работавшая в финансовом отделе аппарата генерального прокурора, пригласила меня на ежегодный летний сбор пятидесятников в Редфилде, местечке милях в тридцати от Литл-Рока. Дайанна родилась в семье пастора-пятидесятника и, как многие другие благочестивые женщины ее веры, одевалась скромно, не пользовалась косметикой, а длинные волосы всегда укладывала в аккуратный пучок. В те времена ортодоксальные пятидесятники даже не ходили в кино и на спортивные матчи, а многие не слушали в машинах светскую музыку. Меня очень заинтересовали их вероисповедание и обряды, в особенности после знакомства с Дайанной, очень умной, талантливой и веселой женщиной. Когда я шутил по поводу многочисленных ограничений ее веры, Дайанна говорила, что они веселятся в церкви. Вскоре я понял, насколько она права.

В Редфилде меня представили главе пятидесятников, преподобному Джеймсу Лампкину, и другим пасторам. Потом мы прошли в церковь, вмещавшую более трех тысяч человек. Мне отвели место на помосте рядом с проповедниками. После того как меня представили собравшимся, началась служба. Храм наполнился мощной и ритмичной музыкой, которую мне доводилось слышать только в негритянских церквях. После того как было исполнено несколько гимнов, за орган села красивая молодая женщина и начала петь «Перед лицом Иеговы». Я не слышал ничего подобного, и у меня просто дух захватило. Музыка и голос были такими волнующими, что я даже не заметил, как заплакал. Пела Мики Мэнган, дочь преподобного Лампкина и жена преподобного Энтони Мэнгана, возглавлявшего большой приход в Александрии, штат Луизиана. После горячей проповеди пастора и «говорения на иных языках» (бормотания звуков, ниспосланных Святым Духом) паству попросили выйти вперед и преклонить колени для молитвы. Многие шли к алтарю, воздев руки к небу, славя Господа и «говоря на иных языках». Тот вечер я никогда не забуду.

Я приезжал на сборы каждое лето с 1977 по 1992 год и часто брал с собой друзей. Когда в общине узнали, что я выступаю в церковном хоре, они попросили меня спеть с квартетом священников, которые называли себя «Болд Нобберс» («Лысые олени»). Мысль мне понравилась, и я прекрасно вписался в группу. Исключение составляла, пожалуй, прическа.

Каждый год я становился свидетелем все новых проявлений твердой веры пятидесятников. Однажды проповедь читал пастор, сказавший, что Господь дал ему, малограмотному человеку, силы выучить наизусть Библию. За время проповеди он прочитал более двухсот тридцати стихов. У меня была с собой библия, и я начал по ней сверяться, но после двадцать восьмого стиха остановился. Пастор ни разу не ошибся. Как-то раз я видел, как откликнулся на призыв к молитве молодой человек, инвалид, приезжавший на сборы каждый год. На своей инвалидной коляске юноша на полной скорости проехал от входа в храм к алтарю, футов за десять до него резко затормозил, по инерции его выбросило из коляски, и он приземлился на колени прямо перед алтарем, поклонился и стал восхвалять Господа, как и все остальные.

Но самым важным результатом общения с пятидесятниками стало то, что я нашел среди них новых друзей. Меня восхищало, как они живут, руководствуясь своей верой. Выступая против абортов, пятидесятники, в отличие от всех прочих, старались подыскать каждому нежеланному ребенку, независимо от его расы или физического состояния, любящую семью. Они спорили со мной по поводу абортов и прав сексуальных меньшинств, но при этом строго следовали наставлениям Христа любить своих ближних. Когда в 1980 году я проиграл перевыборы на пост губернатора штата, одним из первых мне позвонил пастор из «Болд Нобберс». Он сообщил, что трое священников хотели бы меня навестить. Приехав в резиденцию губернатора, они сказали, что после моего поражения любят меня точно так же, как если бы я стал победителем, и мы молились вместе.

Пятидесятники были не только глубоко верующими людьми, но и добропорядочными гражданами. Они считали, что не голосовать — это грех. Многие священники интересовались политикой и политиками и, как мне кажется, могли бы и сами успешно проявить себя на этом поприще. В середине 80-х фундаменталистские церкви по всей Америке протестовали против введения закона, требовавшего от всех детских учебных заведений соблюдения государственных стандартов и получения соответствующей лицензии. В некоторых регионах разгорелись нешуточные страсти: пастор одного из штатов на Среднем Западе заявил, что лучше сядет в тюрьму, чем согласится с государственными стандартами.

В Арканзасе тоже сложилась взрывоопасная ситуация, поскольку у нас появились некоторые сложности с учебным центром при церкви, а принятие новых стандартов было отложено. Я решил встретиться с знакомыми пасторами-пятидесятниками и узнать, в чем суть проблемы. Священники объяснили, что трудностей с соблюдением стандартов безопасности и гигиены нет; они просто не желали получать государственную лицензию и вешать ее на всеобщее обозрение. По их мнению, забота о детях является обязанностью церкви, в деятельность которой, согласно Первой поправке о свободе вероисповедания, государство вмешиваться не должно. Я попросил пасторов просмотреть перечень новых государственных стандартов и сообщить мне свое мнение. На следующий день они сказали, что стандарты действительно справедливы. Тогда я предложил компромиссное решение: детские учебные центры при церквях будут освобождены от обязательной сертификации, если руководство приходов согласится соблюдать новые стандарты и разрешит проводить регулярные проверки. Предложение было принято, кризис миновал, государственные стандарты введены, и, насколько мне известно, у приходских детских учебных заведений больше не возникало никаких проблем.

В 80-е годы мы с Хиллари взяли с собой на пасхальную службу в церкви Мэнганов, находящейся в Александрии, нашу дочь Челси. Звуковое и световое оформление было на высоте, как и само представление, в котором участвовали даже животные. Все прихожане выступали в качестве актеров. Большинство прекрасно исполненных песен сочинялось специально для этого представления. Будучи президентом и оказавшись в городке Форт-Полк неподалеку от Александрии, я снова поехал на пасхальную службу и уговорил путешествовавших со мной журналистов и двух чернокожих конгрессменов из Луизианы, Клео Филдса и Билла Джефферсона, присоединиться ко мне. В разгар службы выключили свет. Зазвучал сильный женский голос; исполнялся известный гимн. Пастор наклонился к конгрессмену Джефферсону и спросил: «Билл, как ты думаешь, эта прихожанка белая или чернокожая?» На что Билл ответил: «Она — сестра. В этом нет сомнений». Через несколько минут зажгли свет, и все увидели невысокую белую женщину в длинном черном платье, с зачесанными назад волосами. Джефферсон просто покачал головой. Второй же конгрессмен, сидевший ряда через два от нас, не сдержался. «Господи! Да это же белая библиотекарша!» — выпалил он. К концу службы многие журналисты, которых я считал настоящими циниками, плакали. Прекрасная музыка разрушила их скептицизм.

Мики Мэнган и Дженис Шестранд пели на церковной службе по случаю моей первой инаугурации и вызвали бурю аплодисментов. Когда Мики выходила из церкви, Колин Пауэлл, председатель Объединенного комитета начальников штабов, наклонился ко мне и спросил: «Где вы нашли белую женщину, которая умеет так петь? Я и не знал, что такие встречаются». В ответ я улыбнулся и сказал, что знакомство с подобными людьми и позволило мне стать президентом.

Во время второго срока моего пребывания на посту президента, когда республиканцы пытались свергнуть меня и многие говорили, что я обречен, Энтони Мэнган позвонил, чтобы узнать, смогу ли я уделить им с Мики минут двадцать. «Двадцать минут? Вы проделаете весь этот путь ради двадцати минут?» — удивился я. «Ты занят. Нам будет достаточно этих двадцати минут». Через несколько дней Энтони и Мики сидели со мной в Овальном кабинете. «Ты совершил плохой поступок, но человек ты неплохой, — сказал Энтони. — Мы вместе растили детей. Я знаю твою душу. Не сдавайся. Если же ты пойдешь ко дну и крысы побегут с тонущего корабля, позвони мне. Я был с тобой в моменты славы и хочу оказаться рядом в несчастье». Мы прочли молитву, и Мики дала мне кассету с прекрасной песней, которую написала, чтобы ободрить меня. Она называлась «Прощенный». Когда двадцать минут истекли, они встали и уехали домой.

Знакомство с пятидесятниками обогатило и изменило мою жизнь. Всегда приятно общаться с людьми, которые любят не только своих близких, но и всех вокруг, вне зависимости от религиозных взглядов или даже их отсутствия. Если у вас появится такая возможность, обязательно познакомьтесь с пятидесятниками.

В конце 1977 года политики вновь оживились. После почти тридцати пяти лет работы сенатор Макклеллан объявил о своем уходе из Сената, и началось сражение за освободившееся место. В предвыборной гонке собирался участвовать губернатор Прайор, шесть лет назад проигравший Макклеллану. На то же место претендовали Джим Гай Такер и конгрессмен от четвертого округа на юге Арканзаса Рэй Торнтон, добившийся известности, будучи членом Комитета по юридическим вопросам Палаты представителей во время импичмента президента Никсона. Кроме того, он был племянником Уитта и Джека Стивенс, которые могли обеспечить финансовую поддержку его кампании.

Мне тоже предстояло решить, участвовать в гонке за сенаторское кресло или нет. По результатам недавнего опроса общественного мнения я занимал второе место, уступая десять очков действующему губернатору и обгоняя обоих конгрессменов. Я занимал выборную должность меньше года, но, в отличие от конгрессменов, был представителем целого штата, все свое время проводил дома и выполнял работу, которая, к счастью, заслужила всеобщее одобрение. Люди редко выступают против защиты прав потребителей, улучшения качества ухода за пожилыми, снижения тарифов на коммунальные услуги, против закона и порядка.

И все-таки я решил баллотироваться на пост губернатора. Мне нравилось работать в правительстве штата, и я хотел остаться дома. Но прежде чем начать предвыборную кампанию, я в качестве генерального прокурора должен был разобраться с последним делом. Им я занимался давно. На Рождество мы с Хиллари поехали во Флориду на матч «Апельсиновой чаши» между командами Арканзаса и Оклахомы. Тренер Лу Хольтц работал с командой «Рейзорбэкс» всего один сезон, но она сумела занять шестое место в национальном рейтинге. Арканзасцы выиграли десять матчей из одиннадцати, проиграв единственный раз команде Техаса, занимавшей в рейтинге первое место. Команда Оклахомы стояла на второй позиции, тоже уступая Техасу, но с меньшим отрывом.

Едва мы успели приехать, как в Арканзасе разгорелся настоящий скандал вокруг футбольной команды. Тренер Хольтц отстранил троих игроков за участие в происшествии, в котором была замешана молодая женщина. В результате футболистам предписывалось пропустить матч против Оклахомы. А игроки были непростые: тейлбек (замыкающий линию нападения), который считался лучшим в Юго-Западной «конференции»[27]; фулбек и линейный защитник — парень, передвигавшийся по полю с сумасшедшей скоростью и умевший прекрасно оценивать ситуацию. Эти трое составляли основную силу команды. Хотя против них и не было выдвинуто обвинение, Хольтц сказал, что отстранит игроков, поскольку они нарушили правило «поступай правильно», а он учит своих подопечных быть не только хорошими футболистами, но и хорошими людьми.

Трое игроков подали иск, требуя восстановить их в команде, и заявили, что их отстранили необоснованно: в основе такого решения лежали расистские предрассудки, поскольку все они были чернокожими, а девушка — белой. К тому же парни заручились поддержкой команды. Девять футболистов заявили, что не будут выступать в матче «Апельсиновой чаши», если их товарищей не вернут в команду.

Моя работа заключалась в том, чтобы отстоять решение Хольтца. После разговора с Фрэнком Бройлесом, который стал спортивным директором, я решил остаться во Флориде, чтобы иметь возможность советоваться и с ним, и с тренером. Свои дела в федеральном суде Литл-Рока я передал Эллен Брентли, которая училась вместе с Хиллари в Уэллсли и была прекрасным адвокатом. Кроме того, мне казалось, что, если наши интересы в суде будет представлять женщина, это не принесет никакого вреда. Тем временем в команде зарождалась мысль о поддержке Хольтца и необходимости участия в матче.

Несколько следующих сумасшедших дней прошли в долгих телефонных переговорах с Эллен в Литл-Роке и Бройлесом в Майами. Хольтц устал от критики, в особенности от обвинений в расизме. Единственным порочащим его происшествием был случай, произошедший в штате Северная Каролина. Тогда Хольтц поддержал ультраконсервативного сенатора Джесси Хелмса во время его переизбрания на второй срок. После нескольких часов разговоров с тренером я мог с уверенностью сказать, что он не был ни расистом, ни политиканом. Хелмс когда-то помог Хольтцу, и тот просто вернул долг.

За три дня до матча, 30 декабря, футболисты отозвали иск и освободили своих товарищей от обязательства не участвовать в игре. Но на этом дело не закончилось. Хольтц был так расстроен, что собирался позвонить Фрэнку Бройлесу и подать в отставку. Я тут же связался с Фрэнком и попросил ни в коем случае не отвечать в тот вечер на телефонные звонки. Я был уверен, что наутро Лу проснется со жгучим желанием выиграть матч.

Следующие два дня команда тренировалась в сумасшедшем темпе. Она отставала на восемнадцать очков, а после удаления трех лучших игроков ее шансы вовсе считались мизерными. Но футболистам удалось настроиться на победу.

Вечером 2 января мы с Хиллари сидели на трибуне стадиона «Апельсиновая чаша» и наблюдали за разминкой команды Оклахомы. Накануне Техас проиграл команде «Нотр-Дам» в матче «Хлопковой чаши». Для победы в национальном чемпионате футболистам Оклахомы надо было разгромить команду Арканзаса. Никто не сомневался в том, что это не составит для них большого труда.

И вот на поле вышли игроки «Рейзорбэкс». Прежде чем приступить к разминке, они похлопали по стойке ворот. Хиллари дотронулась до моей руки и, глядя на них, сказала: «Ты только посмотри на них, Билл. Они собираются выиграть». Благодаря плотнейшей защите и рекордному прорыву на 205 ярдов, выполненному Роландом Сейлсом, «Рейзорбэкс» разгромили команду Оклахомы со счетом 31:6. Это была, пожалуй, самая невероятная победа за всю историю арканзасского футбола. Лу Хольтц, нервный, худой, невысокий, носился у боковой линии. Хиллари считала, что он похож на Вуди Аллена. Я рад, что благодаря необычному случаю смог лучше его узнать. Это выдающийся, бесстрашный человек и, пожалуй, лучший тренер в Америке. Потом Хольтц проводил удачные сезоны в Арканзасе, Миннесоте, Нотр-Даме и Южной Каролине, но другого такого вечера, думаю, у него уже больше не было.

Разобравшись с инцидентом на розыгрыше «Апельсиновой чаши», я вернулся домой, чтобы сделать следующий шаг. После того как Макклеллан официально объявил об уходе с должности сенатора, я приехал к нему, чтобы поблагодарить за проделанную работу и попросить совета. Он настоятельно рекомендовал мне баллотироваться в Сенат; ему очень не хотелось, чтобы победил Дэвид Прайор, но и кандидатуры Такера и Торнтона его тоже не радовали. По его словам, в худшем случае я проиграю, как это произошло с ним на первых выборах, но я молод, и, даже если потерплю поражение, у меня будет возможность выставить свою кандидатуру повторно, как когда-то сделал он сам. Мое намерение баллотироваться в губернаторы Макклеллан не одобрил, поскольку считал, что эта работа только раздражает людей, в Сенате же можно многое сделать на благо штата и нации. По его словам, двери кабинета губернатора ведут прямиком на политическое кладбище. С исторической точки зрения Макклеллан был прав. Хотя Дейл Бамперс и сумел на волне социально-экономических перемен, происходящих на Новом Юге, попасть из губернаторского кресла в Сенат, он, скорее, представлял собой исключение из правила. Положение Прайора было незавидным вне зависимости от того, составил бы я ему конкуренцию или нет. Сложно продержаться в кресле губернатора более четырех лет. После того как в 1876 году в Арканзасе ввели двухлетний срок губернаторства, только двоим, Джеффу Дэвису до Первой мировой войны и Орвалу Фобусу удалось сохранять за собой этот пост более четырех лет подряд. Последнему для этого даже пришлось нарушить закон, направив национальных гвардейцев в Центральную среднюю школу Литл-Рока.

В свои восемьдесят два года Макклеллан оставался прекрасным тактиком, и я с уважением относился к его советам. Кроме того, меня очень удивило, что он так горячо меня поддержал. Я придерживался гораздо более либеральных взглядов, чем Макклеллан, хотя то же самое можно было сказать и о других его потенциальных преемниках. Но по каким-то неведомым причинам мне удалось с ним подружиться. Возможно, потому, что в то время, когда губернатор Прайор был его соперником на выборах, я учился на юридическом факультете и потому не помогал в организации его предвыборной кампании, что, несомненно, сделал бы, если бы был дома. К тому же я уважал Макклеллана за проделанную им серьезную работу по выявлению и нейтрализации организованной преступности в штате. Это была реальная угроза для всех американцев, независимо от их политических взглядов и уровня благосостояния. Вскоре после нашего разговора сенатор Макклеллан умер, так и не дождавшись окончания срока своих полномочий.

Несмотря на его совет и заверения в том, что меня поддержат жители штата, я решил баллотироваться на пост губернатора. Я предвкушал возможные достижения и был уверен в том, что выиграю. Хотя в гонке за губернаторское кресло мой возраст (мне исполнился всего тридцать один год) мне скорее мешал, чем помогал, поскольку на победителя возлагалась серьезная ответственность по принятию решений и управлению, конкуренция все же была не такой сильной, как на выборах в Сенат.

Четверо других претендентов на пост губернатора принадлежали к демократической партии: Джо Вудворт, юрист из Магнолии на юге Арканзаса, активно участвовавший в предвыборной кампании Дейла Бамперса; Фрэнк Лейди, юрист с северо-востока Арканзаса, принадлежавший к консервативной организации евангелистов, любимец избирателей из числа «Морального большинства» и первый, но не последний из моих соперников, публично осудивший Хиллари (формально за работу в юридической компании, а по сути за то, что она оставила после замужества девичью фамилию); Рэндал Матис, известный окружной судья из округа Кларк, к югу от Хот-Спрингс; и Монро Шварцлозе, старый фермер, разводивший индеек на юго-востоке Арканзаса. Самым серьезным противником представлялся Вудворт. Это был умный, известный человек с обширными связями по всему штату, которые он приобрел благодаря работе с Бамперсом. И все же я стартовал с большим отрывом, который следовало просто сохранить. Поскольку основное внимание было приковано к предвыборной гонке за место в Сенате, мне оставалось лишь уверенно и безошибочно вести свою кампанию и демонстрировать хорошую работу на посту генерального прокурора.

Хотя предвыборная кампания не отличалась особым драматизмом, в ней было несколько ярких моментов. Снова всплыла «история с деревом»: полицейский, поддерживавший Джо Вудворта, клялся, что именно он снимал меня с того треклятого дерева в 1969 году. В Довере, к северу от Расселвилла, я должен был продемонстрировать качества, присущие мужчине, во время соревнования по перетягиванию каната между командами местной лесопилки. Я был самым легким и низкорослым из всех игроков, поэтому меня поставили впереди. Мы расположились по обе стороны от канавы, заполненной водой и грязью, и пытались перетянуть канат. Моя команда проиграла, и я оказался в грязной луже с ободранными руками, потому что старался изо всех сил. К счастью, мой приятель, который, собственно, и уговорил меня участвовать в соревновании, одолжил мне новую пару брюк хаки, и я смог продолжить предвыборную поездку. В городе Сент-Пол, находящемся в 150 милях от Хантсвилла, я здоровался за руку со всеми участниками парада в честь Дня первых поселенцев, но, увидев, что один мужчина направляется ко мне со своим питомцем, отступил. На поводке у него был большой медведь. Не знаю, может быть, кому-то этот поводок и внушал доверие, но только не мне.

Хотите верьте, хотите нет, но в кампании 1978 года не последнюю роль сыграли помидоры. В Арканзасе, в округе Брэдли, их выращивают в больших количествах. Сбором занимаются в основном иммигранты, проезжающие через Арканзас из Южного Техаса в штат Мичиган, привлеченные теплом и богатыми урожаями. Будучи генеральным прокурором, я ездил в Хермитедж, расположенный на юге округа, чтобы присутствовать на городском собрании, где обсуждались проблемы, с которыми столкнулись мелкие фермеры в процессе реализации новых государственных стандартов устройства жилья для работников. У них просто не было на это средств. В администрации Картера мне удалось добиться получения дотации на строительство необходимых зданий, что позволило фермерам остаться на рынке. Они были чрезвычайно мне благодарны и, после того как я объявил о своем участии в выборах губернатора, решили устроить «День благодарности Биллу Клинтону» с выступлением школьного оркестра и парадом на главной улице города. Я с нетерпением ждал праздника и с радостью пригласил журналистку из Arkansas Gazette поехать со мной, чтобы это событие нашло отражение в прессе. По дороге она задавала мне много вопросов о предвыборной кампании и о том, каковы будут ее результаты. Каким-то образом разговор перешел на обсуждение вопроса об отношении к смертной казни, и именно это стало темой дня. Хотя на празднике присутствовал весь город, штат так и не узнал о самом событии и о том, что послужило поводом к его проведению. Я долго сокрушался по этому поводу, пока мои сотрудники наконец не решили подшутить надо мной. Они сделали футболки с надписью: «Видели бы вы толпы в Хермитедже!» Одно хорошо: в этом городе все проголосовали за меня, а я научился быть осторожнее в общении с журналистами.

Несколько недель спустя, чтобы заручиться поддержкой избирателей, я снова приехал в округ Брэдли на ежегодный фестиваль «Розовый помидор», проводившийся в городе Уоррен. На сей раз я участвовал в конкурсе по поеданию помидоров. Трое из семи или восьми соперников были моложе и гораздо крупнее меня. Перед каждым из нас стоял тщательно взвешенный пакет с овощами. По сигналу мы должны были съесть как можно больше помидоров за отведенное время; кажется, оно составляло пять минут. Этого было вполне достаточно, чтобы вдоволь насмотреться на то, как взрослые мужчины ведут себя, как свиньи у кормушки. Недоеденные помидоры мы складывали в другой пакет, по весу которого потом определяли, кто сколько съел. Я, как идиот, старался выиграть. Впрочем, как всегда. В результате я финишировал третьим или четвертым, но в следующие несколько дней чувствовал себя очень плохо. Мои мучения оказались не напрасными. В Уоррене большинство избирателей отдали мне свои голоса. Правда, в том конкурсе я больше не участвовал.

Конгресс принял поправку к Конституции США «О равных правах», а затем передал ее на ратификацию штатам, но законопроект так и не получил необходимой поддержки, и за него не было подано три четверти голосов членов Законодательного собрания. Несмотря на это в силу нескольких причин вопрос не потерял своей актуальности для консерваторов Арканзаса. Сенатор Кенистер Ходжес, назначенный Дэвидом Прайором вместо сенатора Макклеллана, выступил в Сенате с проникновенной речью в поддержку поправки о равных правах. Наш друг Диана Кинкейд в ходе дебатов в Законодательном собрании Арканзаса одержала победу над Филлис Шлафли, главной в США противницей законопроекта. Мы с Хиллари тоже выступали за принятие поправки. Ее противники грозили крахом привычной для нас цивилизации, если мы примем законопроект, и считали, что это приведет к появлению женщин в военной форме, общим душевым, разрушению семей, в которых жены больше не подчиняются своим мужьям, и так далее.

Поправка о равных правах стала причиной моей небольшой размолвки со сторонниками Фрэнка Лейди на митинге в Джонсборо на севере Арканзаса, где собралось более пятисот человек. Я рассказывал о своей программе развития образовательной и экономической систем штата, когда одна пожилая дама в футболке с портретом Лейди закричала мне: «Расскажите о поправке! Расскажите о поправке!» В конце концов я сказал: «Ладно. Я расскажу о ней. Я — за. Вы — против. Но от нее не будет ни вреда, о котором говорите вы, ее противники, ни пользы, о которой говорим мы, ее сторонники. А теперь давайте вернемся к вопросу о школах и рабочих местах». Но она не угомонилась и прокричала: «Вы поддерживаете гомосексуализм!» Я взглянул на нее, улыбнулся и сказал: «Мэм, за недолгое время моей работы в политике меня обвиняли Бог знает в чем. Но вы первая, кто обвинил меня в поддержке гомосексуализма». Толпа взорвалась. Хохотали даже некоторые сторонники Лейди. Когда все успокоились, я закончил свое выступление.