«Пане-лоцмане» и другие рассказы

— Тебе квартиру — ты еще одного кузнечика заведешь, Алеша.

— Обязательно. А как же? Девочку. Вот потом — завяжу. И за меня, и за Надю смена останется.

— Живешь уверенно.

— Сказали тоже… Вот освоимся — подучусь немного. А может, не буду. Боцман-то из меня получится? Ну и хватит мне боцманских заработков. Детей — тех доведу. В случае чего, и за себя заставлю, коли мне не удалось, а как же!

— Водки не пей много.

— Сегодня можно, пятый день в году.

— По-моему, еще только четвертый, — засмеялся Сергей, — пятый — это седьмое ноября в твоем календаре.

— Ну так.

Они посторонились, потому что мимо проревели на выбоинах несколько тяжелых грузовиков. Крылья грязи прошуршали по обочине, и красные огоньки вперебой помигали у поворота на Угольной.

— Укрыться некуда, наверняка забрызгало…

— Да, никак толком не замерзнет. В прошлом году покруче забирало. В это время снег сплошь был. А тут — ни то ни се.

— Ты на меня за прошлый год все-таки не обижайся, Леша.

— Зря, Александрыч. Все правильно было. Это я еще спасибо сказать должен. И давай не будем.

— Из-за чего, казалось бы, из-за капусты… Ладно, Алеша, спасибо тебе, иди к гостям.

— Подожду. Тут ведь пошаливают, раздеть могут. Вдвоем-то отмахнемся, если что…

— Сейчас еще не поздно. Да и не пьян я. Ну, давай пять, Леша, спасибо тебе за гостеприимство. Беги, беги до дому, не заставляй Надю волноваться. Я сейчас голосовать буду, не то на катер опоздаю, беги. Ну, пока!

3

Сергей уже давно выпил кофе, покурил, а шлюпка с людьми все не появлялась из-за причалов.

Пришел на мостик Витя Епифайнен, озабоченно пошмыгал носом.

— У меня на вахту с восьми некого ставить, Александрыч. Когда людей привезут?

— Двое должны на шлюпке со штурманом прибыть, остальные к десяти на катере, вместе с капитаном.

— Подходящую баню он тебе вчера устроил?

— Нормальную. Особую не за что. Так, легкая припарочка была, не со зла. «Учебники, — говорит, — привезли? А чего от вас попахивает?» Чуткий.

— Чего же ты не сказал, что был на именинах?

— Это еще зачем? Я за книжками ездил, а не на именины.

— Не забывается старая дружба?

— Не все сразу, Витя…

— Филонит у тебя матросик, что-то долго шлюпки нет.

— Боюсь, как бы не задуло. Ветер северный. А Исаев упрям, дай боже.

— Тот еще гусяра, — поддакнул Витя.

— Чего они там канителятся? Судно не на месте стоит, ни черта не видно, что за причалом делается… Витя, покури тут, я еще за кофейком сбегаю.

Сергей налил внизу кофе и опять поднялся с чашкой на мостик. Витя Епифайнен покуривал, сидя в капитанском походном кресле и толчками ног раскручиваясь в нем то на правый борт, то на левый.

— Помнишь, Александрыч, как ты прошлый год с капустой в Амдерме добирался? Я думал — все, утонули. А тут что? Тут залив.

— Раз на раз не приходится. Смотря как рулить… В Амдерме тоже так еще было…

Сергей закурил, согнал Витю с капитанского стула, сел сам. Витя пошмыгал носом и отошел в угол рубки.

…Да, всяко было. И они чуть не отправились в гости к русалкам на рейде Амдермы, в прошлом году. И надо же было третьему штурману химичить с продуктами! Они шли тогда из Арктики в Архангельск, но уже за Диксоном стало ясно, что харчи на исходе, а овощей вообще нет, кроме сушеной моркови. Вдоль берега, в разводьях, при южном ветре, они за двое суток добрались до Амдермы, и тут прорвался давно вызревший бунт. Председатель судового комитета деликатно осведомил капитана о недовольстве команды; капитан сам едва сдерживался за каждым обедом; а третий штурман уже дня четыре, от самого архипелага Норденшельда, являлся в кают-компанию к обеду, когда там уже никого не было, потому что это с его разрешения артельщик передал овощи на один из проходных танкеров в обмен на бочку свежесоленого гольца. Голец оказался неплохим, но бочка по приказанию капитана была закрыта и опечатана в шкиперской кладовой, до прокуратуры.

Короче говоря, пришлось стать на якорь поближе к берегу, насколько позволила глубина на мелководном амдермском рейде, и Сергей вызвался сходить с двумя матросами на рабочей шлюпке за овощами. Грести в шлюпку сел один парень из курсантов да еще Алешка. Спускать большой двадцативесельный вельбот было бы слишком изнурительно для команды. К тому же, несмотря на знакомства в порту, вряд ли можно было надеяться на то, что их осыплют овощами первого завоза, которые ой как ценились после полярной зимы… Так оно и получилось.

Они быстро догребли до берега, и Сергею посредством старых связей удалось в течение двух часов заполучить два ящика свежей капусты и почти целый мешок картофеля. Этого должно было хватить до Архангельска, если экономить.

Пока возились с овощами, начал сыпать снежок и ветер стал заходить с моря, погода испортилась, нужно было спешить. А тут еще охранник подстрелил в протоке нерпу, и они минут пятнадцать искали ее, кружа по воде, потому что охранник опомнился и стал их просить найти нерпу, чтобы отчитаться за винтовочный патрон. Вода была мутная, нерпы они не нашли, погода ухудшилась, они разместили все как следует в шлюпке и пошли из протоки. На выходе увидели убитую нерпу, но возвращаться не стали. Нерпочка была совсем маленькая и начинала тонуть. Сергей прикинул, что специй у них на борту еще много и если как следует сдобрить мясо и печень перцем и лавровым листом, то будет вполне съедобно, и они втащили нерпу в шлюпку. Алешка послушно орудовал отпорным крюком, но на лице его было выражение брезгливости и страха. Когда нерпа уже лежала вдоль шлюпки под банками, Алешка сказал:

— Может, выкинем ее, Александрыч? Не наша все-таки… И не видно, куда она застрелена.

— Пулей в голову убита. Видишь точку? А кровь вся в воду вытекла, потому она и тонуть стала. Эта еще долго держалась, обычно они сразу тонут. Ладно, Лешка, весла на воду! Котлетами я сам займусь, спасибо говорить будешь… Навались!

Нужно было грести больше трех километров, и прихватило их как раз посередине. Ветер усиливался и усиливался, холодало, появились первые барашки, и потом вдруг сразу задуло с севера, и за пять минут они оказались среди сплошных пенных гребней. У Сергея пропало сердце, он понял, что они могут и не дойти до судна на своей груженой шлюпчонке, но не оставалось ничего другого, как держаться вразрез волне, по возможности продвигаться к судну да стараться не влезать под нависающий, шипящий и крутящийся гребень, тогда захлестнет, и они хоть и не утонут, в капковых бушлатах, но в такой воде и десяти минут не жильцы.

Шлюпка перестала слушаться руля, и Сергею пришлось взять рулевое весло. С ним было даже теплее. Матросы гребли не оборачиваясь, только зажмуривались, когда их возносило над гребнем, и Алешка еще цедил воздух сквозь зубы при этом. Курсант как прикусил губы при первом порыве, так разжал их, только когда оказался уже в каюте. Сергей добренько покрикивал:

— А ну, Лешка, навались! Так ее! Легче обе! А ну-ка поднимемся! А сейчас под гору… Обе на воду! Теперь легче, Леша. И еще разок!..

Потом Алешка оглянулся через плечо, «поймал щуку», весло вывихнулось, вода хлынула через борт. Алешка, согнувшись, схватился обеими руками за скамейку, но Сергей успел выровнять шлюпку, взмахнул рулевым веслом второй раз и, как было на замахе, ударил этим веслом Алешку по голове:

— Греби, падла!

Их спасло только то, что впереди несло по ветру полосу мелкобитого льда и волна за ним была поменьше, потому что Алешка, схватившись после удара за весло, оправился не сразу и, наверное, только через минуту стал грести как надо.

Еще через час с лишним они добрались под корму судна, привязались попрочнее, матросы сверху вытащили на концах их самих и овощи, судно снялось с якоря и двинулось к самой кромке шедших с севера льдов, и тогда подняли шлюпку с нерпой на борт. Потом они сутки с лишним пробивались во льдах до пролива Югорский Шар, и, конечно, овощей не хватило до Архангельска. Третьего штурмана по ходатайству судового комитета простили с последним предупреждением. Алешка недели две ходил с опухшей багровой щекой, но никто на судне никогда не узнал, откуда возник у него такой синяк…

4

Витя Епифайнен серчал недолго. Он выбрался из угла рубки, посвистел в машинную переговорную трубу, узнал, как там дела у вахты, — потерпи, потерпи, потерпи немного, вон уже шлюпка с берега идет, — и подошел к Сергею.

— Ну что? Столкнул меня и доволен? Успеешь еще насидеться в капитанском кресле!..

— Не гуди, Витя. Ты же в нем все ходовые вахты отбываешь.

— С тобой отбудешь… Вон, смотри, шлюпка идет. Ну дают ребята!

Сергей глянул вдоль причалов и увидел шлюпку совсем не там, где ожидал. Она вывернулась с подветренной стороны причалов, глубоко осевшая на корму. Задранный нос закрывал сидящих, не видно было, сколько там человек, только качались плечи двух гребцов, вразнобой плюхали весла и торчала над всем тощая, «фитильная» фигура третьего штурмана.

— Олухи, что же они делают! — забормотал Сергей, хватая бинокль. — Человек шесть, не меньше, сидят… Ох обормоты, ох олухи, что же это такое, куда же они лезут, черт побери!

Он действительно насчитал в бинокль шесть человек, все они сидели на двух кормовых банках, а третий штурман с вахтенным матросом Генкой Исаевым на самой корме делили шлюпочную власть, вдвоем держась за концы поперечного голландского румпеля. Подветренный гребец частил веслом, пытался развернуть шлюпку носом на ветер, на судно, однако нос парусил, и шлюпку вперевалку несло вдоль волны.

— Нельзя им встречь волне, — сказал за спиной Витя Епифайнен, — на первом же кивке зальет через корму.

— Витя, беги готовь экстренно машину! Пар на брашпиль, срочно, — Сергей оглянулся, но Вити Епифайнена уже не было, только слышалось, как внизу свистят под Витей полированные поручни трапов.

Сергей заорал в жестяной мегафон, чувствуя, что вот-вот взорвется горло:

— На шлюпке! Носом на волну ни в коем случае не поворачивать! Не поворачивать ни в коем случае! Идите потихоньку обратно! Обратно! Назад! Или под корму! Только под корму! Я подам вам бросательный конец! К судну не грести!

Весла на шлюпке поднялись, поболтались в воздухе и снова упали на воду. Они все-таки решили идти к судну.

Сергей побежал на ютовую палубу, выдернул из держателей два спасательных круга, привязал к ним бросательный конец и вышвырнул в воду. Круги, волоча за собой бросательный, медленно поплыли по ветру и волне. Шлюпка уже приблизилась, и стало видно, что бросательный короток. Сергей нырнул в сушилку, сорвал с крючка еще влажную бухту другого бросательного, опять побежал на корму, а конец зацепился у комингса, распустился и начал запутываться с середины, но уже некогда было этим заниматься, но заниматься этим пришлось, потому что незапутанного конца оказалось с пяток метров и, связанные вместе, бросательные все равно не достали бы до шлюпки. Хотя бы ее не так сильно дрейфовало!

Закончив завтрак, появился на юте улыбающийся подвахтенный матрос, но сытое его довольство исчезло, как только он все сообразил, увидев Сергея. Он тоже повалился на четвереньки, стал растаскивать по палубе узлы мокрого плетеного шнура.

— Грести перестали, — вдруг с придыханием сказал он.

Сергей оглянулся. Шлюпка качалась прямо за кормой, в нескольких метрах от кругов. Ее плоская, заполненная людьми, корма всего на несколько сантиметров возвышалась над водой. Гребцы мочили весла в воде, пошевеливая ими вперед-назад. Потом один из гребцов затабанил, резко повел весло назад, другой — вперед, и шлюпка пошла разворачиваться против волны.

— Не смейте! Нельзя этого делать! Назад! — Не понимая, что делает, Сергей колотил кулаками по стальным пруткам кормовых лееров. — Назад, я вам говорю!

Шлюпка стала против волны, гребцы навалились на весла, нос вскинулся, и Сергей отчетливо, словно сам был в шлюпке, увидел, как плавно, во всю ширину кормы, влилась в шлюпку гладкая серая вода и шлюпка ушла ниже волны…

Потом, на следствии, Сергею сказали, что после этого он делал все верно, все как требуют хорошая морская практика и устав, и он не стал возражать. Да, была сыграна шлюпочная тревога, и объявлено, что человек за бортом, и поднят нужный флаг международного свода, и оповещены ближайшие корабли, и спущен на воду спасательный вельбот, и Сергею говорили, что он один справился на кормовых талях и оборвал ногти, снимая примерзлый шлюпочный чехол, но сам Сергей стал помнить себя только с той секунды, когда оказался в спасательном вельботе за рулем и подал первую команду на весла.

Полузатопленную рабочую шлюпку относило к берегу, а люди почему-то расплылись от нее в разные стороны. В волнах мелькало несколько голов. К ним спешил шедший мимо катер, и Сергей двинулся мимо спасательных кругов по шлюпочному следу. Понукать никого не приходилось. Гребцы дугой выгибали длинные тяжелые весла, даже мотористы, которых каждый раз приходилось с боем выгонять на шлюпочные учения. И никто не смотрел на Сергея.

Попались среди волн с полдесятка больших домашних пирогов, кепка, и, когда были уже недалеко от шлюпки, увидели в воде бежевый пузырь. Человек недвижно висел лицом вниз, мокрый надувшийся мантель поддерживал его на воде. Его долго не удавалось схватить, и наконец один из матросов подцепил его отпорным крюком, и Сергей почему-то подумал: «Как Алешка ту нерпу в Амдерме…» Его втащили в вельбот. Это был кочегар Никандров.

Сергей положил его животом к себе на колено и вылил из него все, что в нем было. Оказалось, что никто в вельботе, кроме Сергея, не умеет оказывать помощь или, может быть, все еще боялись, и Сергей приказал боцману сесть за руль, а сам разложил Никандрова на еланях в вельботе. Тогда еще не знали, что лучше всего делать искусственное дыхание вдыхая утопленнику воздух через рот, и Сергей принялся надавливать Никандрову на грудь, сводить и разводить руки. Никандровские запястья были уже как холодная резина, но Сергей ожесточенно сгибался и выпрямлялся, зная, что делать это надо непрерывно и долго. Боцман командовал, вельбот крутился на волнах, пот уже заливал глаза, а Сергей все сгибался и выпрямлялся, стоя над кочегаром на коленях. Руки глухо стукнулись о вельбот, на правой руке с внутренней стороны поблескивали часы, и Сергей запомнил стоявшее на них время: стрелки замерли, когда часы оказались в воде. «Эх, Никандрыч, Никандрыч, как же ты так, Никандрыч?..»

Никандров на вчерашних именинах у Алешки сидел рядом с Сергеем, и спешил первый чокнуться с ним, и все подвигал закуску. У него из родных была только мама где-то в Предуралье, и Никандров копил деньги ей на домик.

А теперь он лежал мокрый и грязный на днище вельбота. Тело его временами становилось податливее, казалось, что он вот-вот оживет, но это только казалось. У него все время западал язык, и Сергей заставил одного из матросов придерживать язык за кончик, а потом уже другие матросы стали по очереди делать искусственное дыхание, и Сергей снова сел за руль.

На рейде крутилось уже четыре шлюпки, и катер буксировал затопленную шлюпку к судну, и никого не было видно над водой.

Тогда они подгребли к берегу, и остановили на нижнем шоссе первый же попавшийся грузовик, и отвезли на нем Никандрова в больницу. В приемном покое медсестричке стало плохо, и руки у нее дрожали, когда она делала Никандрову укол. Сергей сдал Никандрова врачам, оставил для работы трех матросов и на этом же грузовике поехал к причалу, а по дороге вспомнил, что медсестричка из приемного покоя еще не так давно в клубе приглашала Никандрова на дамское танго и, может быть, поэтому ей стало плохо.

Воспоминание об этом обожгло его много времени спустя, уже в тюрьме, а тогда он просто спешил попасть на корабль, и чужая боль была от него так же далека, как своя.

Он даже не поздоровался с капитаном.

Третий штурман, закутанный, лежал после душа в постели и заулыбался навстречу Сергею:

— Ну, Александрыч, вот это, я понимаю, купанье!

— Сколько вас было в шлюпке?

— А что? Я понимаю, многовато нас село…

— Я не об этом. Сколько?

— Так… Шесть. Нет, семь.

— Кто да кто?

— Ну, мы с вахтенным, Сенькин, два моториста да еще Никандров с Алешей Кузнецовым…

— Они все на борту, — сказал от двери капитан, — кроме Кузнецова и Никандрова.

— Никандров в больнице. Возьму людей, пойду искать Кузнецова.

— Не надо, Сергей Александрович, — мягко сказал капитан. — Погода разыгрывается, на веслах вас самих спасать придется. Сейчас катера отправим. Мне Ванька Остев с перепугу их две штуки выделил, нашлись моментально. Посиди. Возьми вот папироску.

Капитан ушел.

— Чего ты волнуешься, Александрыч? — блаженно вытянулся в койке третий штурман. — Он уже давно дома, я так понимаю. Благо дом под боком. Мы чего задержались-то? Он же с мотористами домой за пирогами бегал, ребят угостить. Чего, говорит, уйдем, а пироги останутся… Вот и задержались.

— Ты хоть понимаешь, что мы с тобой наделали?

— Как это — мы?

— А! Кто в шлюпке должен был быть командиром? Ты или Генка Исаев?

— Генку со шлюпки и сняли. Он в нее как клещ вцепился, вот это я понимаю!

— За шлюпку можно было всем держаться, она бы на плаву поддержала. А вы куда расплылись? Да еще в сторону от кругов!

— Ну чего, Александрыч? Благо выудили всех. Никандрова в больнице выходят. Лешка, я уверен, дома.

— Мертвый Никандров. И дай нам с тобой бог, чтобы Алешка жив остался…

5

Через час началась метель, а еще через час на бакштов за кормой стал один из поисковых катеров и оттуда передали поднятую с воды у берега кепку. Ее признали все. Кепку носил Алешка Кузнецов.

Выход в рейс отложили на сутки. На судно понаехала народу: врачи, инструктор парткома, инженер по технике безопасности и оба заместителя начальника. Сергея пока не беспокоили. Капитан увел всех к себе, запер Сергея в каюте с наказом правильно и сосредоточенно заполнить судовой журнал. Сделать это было несложно: время, когда затонула шлюпка, Сергей знал, а остальные события накручивались вокруг этого момента. И еще капитан сказал: «Не забудь оговорить все свои действия, это у тебя единственный оправдательный документ…»