Игорь Росоховатский

Изгнание Изяслава

"…Людье кыевстии прибегоша Кыеву, и створиша вече на торговищи,

и решл, пославшеся ко князю:"Се половци росулися по земли;

дай, княже, оружье и кони, и еще вьемся с ними. "

Изяслав же сего не послуша…"

"Повесть временных лет" под 6576 годом (1068 год)

Пролог

На полном скаку всадник вылетел на гребень холма и резко натянул поводья. Конь вздыбился.

Всадник смотрел из-под ладони на лежащий в долине город, на расписные терема, на крыши домов, на отвоеванные у степи зеленые полоски полей. Вся эта жизнь была не понятна ему, кочевнику и воину. Зачем людям строить города? Зачем целыми днями гнуть спины под палящим солнцем, заботясь о пропитании? Сын степей, он любил простор и пустоши, где много дарового корма для коня, где можно промчаться разрушительным ураганом, убить чужака, схватить добычу и спустя мгновение растаять в бескрайности.

Раскосые рысьи глаза воина жадно ощупывали раскрывшуюся перед ним картину. Он знал:там, за каменными стенами, много сытной пищи, блестящих звякающих вещиц, женщин и выносливых мужчин, которых можно сделать рабами. Они будут пасти табуны, исполнять всю работу. И люди его племени смогут отдыхать и веселиться, их пальцы не будут успевать очищаться от жира.

Пьянящ кумыс великих надежд, и горька полынь разочарования. Воин помнит, как умеют сражаться непонятные русичи. Они подобны трудолюбивым муравьям, когда спокойны. Они напоминают бушующую реку, когда разгневаны.

Но старые и мудрые воины говорят, что иногда в их князей вселяются боги безумия и раздоров. Тогда воины-русичи уничтожают друг друга, оставляя свои дома и своих женщин без защиты. И степь надвигается на города и селения, копыта коней вытаптывают полоски полей, ковыль прорастает на развалинах храмов.

Степь ждет этого часа…

ПУСТЬ НЕ ДОЖДЕТСЯ!

Глава I

ДРУЖИННИК КНЯЗЯ

1

Шесть человек продирались сквозь густые приднепровские заросли. Двое передних прокладывали дорогу, один из них держал наготове копье для метания – сулицу. Его мягкая поступь напоминала поступь крадущегося барса. То и дело он подавал знак ватажникам – замрите! – опускался на землю, прижимался к ней ухом, слушал… Мошкара садилась на его лицо, и он досадливо отмахивался.

Здесь, у Днепра, от самого Подолия раскинулось киевское перевесище[1]. Между деревьями развешаны сети-перевесы для ловли птиц – тонкие, но прочные, сплетенные из конского волоса. На них ловчие разложили веточки с вкусными ягодами, насыпали зерно на листья.

Ветер не мог пробиться сквозь зеленые стены. Здесь было душно, тепло, сыро, над прелью трав и прошлогодней листвы стлался туман. Тонкие лучи света были подобны стрелам, застрявшим в зарослях.

Деревья стояли недвижно, и недвижно висели сети:скоро ли добыча?

Старый ворон на ветке склонил набок голову и с любопытством наблюдал за людьми. Кого поразит копье? Жертва невидима, и некого предупредить об опасности хриплым карканьем.

Еще шевелились ветви на том месте, где скрылись ватажники, а из-за столетнего дуба показался парень в лаптях-лыченицах. Был он сухощав, ростом невысок. Глаза зеленоваты, любопытны, длинный нос слегка свернут набок. В руке парень держал сыромятный ремень с гирькой на конце.

Он уже давно наблюдал за ватажниками и спрашивал себя:кто такие? Может быть, тайно охотятся в княжьих владениях? Но на дереве мелькнул рыжий хвост белки, в кусты шмыгнула лиса, а они не обращали на дичь никакого внимания. И оружие у них – не только луки и копья, но дубины и мечи. С таким не охотятся ни на зайца, ни на вепря.

Так они двигались еще с полверсты:впереди – шесть незнакомцев, за ними – парень. Заросли кончились, началось редколесье. Внезапно головной ватажник подал знак, и все шестеро укрылись в кустах. Впереди послышался шум. Между деревьями замелькали зеленые шапочки ловчих, а затем показался и сам киевский князь в сопровождении бояр. На Изяславе, сыне Ярослава Мудрого, был простой зеленый плащ, застегнутый на правом плече серебряной фибулой[2] в виде розы. Ближайший к князю боярин нес колчан с костяными накладками, из которого выглядывали стрелы:острые – на вепря и волка, тупые – чтобы не попортить пушистого меха – на белку и бобра.

– Княже, здесь головники[3]! – послышался крик, и парень в два прыжка очутился рядом с князем. Он успел толкнуть Ярославича в сторону. И стрела, выпущенная вожаком ватаги, хищно просвистела в воздухе, но не нашла добычи.

Тут только бояре и ловчие опомнились, одни бросились к князю, другие – преследовать нападавших. Но ватажники успели скрыться в лесу.

Князь опустил свою руку на плечо спасителю.

– Кто ты? – спросил Ярославич.

Парень весь напрягся под княжьей рукой, молвил несмело:

– Называют Пустодвором, княже-господине. В уноках[4] я у кожемяки Славяты.

– Чего хочешь? Проси.

У парня дыхание перехватило от неожиданной радости, в памяти, как сполохи, возникли видения. Неужели свершится давняя детская мечта и оденут его в яркие, украшенные серебряными застежками одежды, а сам великий киевский князь одарит его милостью? Значит, и вправду настал чудесный день! Он едва справился с волнением и проговорил:

– Дозволь, господине, называться не Пустодвором, а тезкой твоим, Изяславом. Будут враги грозить твоей жизни – отдам взамен свою.

Растрогала князя восторженная любовь, которую он почувствовал в словах Пустодвора. "Видать, правду монахи молвят. Любит меня люд, простая чадь". Радостно стало Изяславу, привлек он парня к себе:

– Будет так, как просишь. Пойдешь на мой двор? Воином станешь, отроком[5].

Парень опустился на колени, схватил руку Ярославича, положил ее себе на голову:

– Володей моей жизнью, господине!

Он так смотрел на князя, что Ярославичу подумалось:"А ведь скажи ему:на смерть пойди! – и пойдет не раздумывая. Молодой, горячий. И я таким же был…"

И вспомнилось невесть что, как однажды играл с братьями во дворе, а к ним с лаем помчался огромный лохматый волкодав, которого боялись и взрослые.

Тогда он, Изяслав, схватил палку и бросился братьев защищать. Они стояли ни живы ни мертвы:на лицах – ни кровиночки, – да и он сам, верно, выглядел не лучше. Оттого и подбежавшая мать озабоченно спросила:

– Не сильно убоялся, сыночка?

Он только головой помотал.

Подошел отец, улыбнулся скупой улыбкой:

– Он ведь сын мой старший – и, видать, не только по годам…

Это было наивысшей похвалой.

Тогда Изяслав не помышлял ни о какой выгоде для себя, даже о том, чтобы храбрым выглядеть. Он бросился братьев прикрывать, ведь они меньшенькие были. Но отец вспомнил случай с волкодавом, когда княжество завещал; когда думал, кому киевский стол[6] отдать.

2

Невеселые думы мучают князя Изяслава. Мечется он по светлице, дивно изукрашенной. Тут, во дворце, немало потрудились искусные мастера. Мозаики из смальты[7], цветной мрамор и резные плиты из красного шифера с орнаментами, серебряные, бронзовые подсвечники, восточные ковры… На одной из стен изображены подвиги Ярослава Мудрого. Краски так подобраны и положены, что как живые глядят очи могучего князя. Словно спрашивают, что сделал, сын? Чем возвеличил Русскую землю и род Ярославичей?

И еще тяжелее становится на сердце Изяслава. Подходит он к сделанной по его указу карте земли русичей – все на ней как бы настоящее:и горы, и долы, и реки, и море, но во сто крат меньше. Есть там и Киев, и Днепр-Славутич… И на границах земли русичей застыли глиняные фигурки воинов наподобие шахмат. Их князь передвигает в воображаемых битвах. Так он готовится к настоящим сражениям, придумывает, где полки расположить, откуда нанести упреждающий удар, где устроить засаду. На этой "земле" все битвы он выигрывает. А на земле большой? Ведь там врагов во много раз больше, и нельзя их передвигать, как пожелает. Они сами передвигаются, совершают неожиданные набеги.

Уже на второй год[8] княжения Изяслава Ярославича кочевники, населявшие бескрайние южные степи, стали нападать на переяславльскую землю, на удел брата Всеволода. Дальше они пока не прорывались – храбрый Всеволод их бил, отгонял. Но становилось их не меньше, а больше, и лютовали они пуще прежнего. Сосчитать их никто не мог – все равно что считать травинки в степи.

Знает князь Изяслав:те враги опасны для всей Русской земли. Имя им половцы…

Оттого на всех южных границах неспокойно стало. Греки в Таврии строили козни, натравливали горцев на горожан. Только на короткий срок там утихли свары, когда пришел в Тмутаракань племянник Изяслава, Ростислав Владимирович.

Когда-то много, ох как много тревог принес Ростисслав своему дяде, великому князю киевскому. После смерти отца он остался без удела, собирал ватаги воинов и мореходов в Новгороде. Но больше всего любил он тонконогого коня, да свистящий ветер в чистом поле, да честное ратоборство. Любил князь поиграть со смертью. При всем том умел и сдержать себя, охладить силой воли яростную душу, спокойно поразмыслить и принять дельное решение. Ростислав Владимирович был прирожденным полководцем.

К нему тянулись молодые сердца. И он к ним тянулся. А больше всего к тому, что пьянит сильнее вина и обнимает крепче женщины, – к славе.

И Вышата, Остромиров сын, на что уж зрелый и рассудительный, а попал к нему в товарищи. Они сговорились тайно о ратном деле, собрали ватагу и двинулись на Тмутаракань, где правил немудрящий сын Святослава Ярославича, Глеб. Ростислав выгнал Глеба и сам стал князем тмутараканским. И сразу же сказался его приход – горцы покорились неустрашимому, греки в Тавриде затрепетали.

Вначале Изяслав разгневался на племянника, но, узнав, что касоги[9] признали себя данниками Руси, подумал:"Такая десница надобна для Тмутаракани".

Но не так думал его брат, черниговский князь Святослав. Он собрал полки да поспешил водворить обратно обиженного сына. Услышав о походе грозного князя и уважая дядю Святослава, Ростислав со своими друзьями покинул город без боя. А Святославу написал:"Не хочу проливать родной крови. Мой меч – против врага, а для тебя, княже, душа раскрыта".

На том и кончилась малая распря. Святослав угомонился, заверив, что зла против племянника больше не имеет.

А у киевского князя прибавилось забот. Как удержать касогов в узде, чтобы не нападали они на русские города-крепости?

Изяслав Ярославич вспоминает брата Святослава с укором:"Лишь я один должен о родимой земле думать. А для тебя родное дитятко, пусть и немудрящее, дороже всего. Был бы Ростислав в Тмутаракани – сохранялось бы спокойствие по всей южной границе. А с Глебом кто считаться будет? Сегодня он говорит одно, завтра – другое. Довести до дела свой замысел не может, во всем на ближних полагается. Твердой воли не имеет, оттого и решение его – еще не решение, и слово его – не княжеское слово. Гнется и клонится он между ближними, выжидая, что нашепчут, в какую сторону потянут. Разве сам ты, Святославе, не видишь того? Разве не ведаешь, что сын твой для Тмутаракани не годится? Да еще в такую тяжкую годину…"

Меряет князь тяжелыми шагами светлицу, то подходит к карте, то отходит, обозревая ее издали, думает…

– Дозволь к тебе, княже, – слышится из-за двери.

– Входи, воеводо, – отвечает Ярославич, задергивает карту пологом, набрасывает на плечи плащ-корзно из греческого пурпура, обшитый золотым галуном и кружевом, и садится в удобное кресло с подлокотниками и подушками.

В светлицу поспешно вошел грузный воевода Коснячко. За ним трусцой вбежал купец и плюхнулся в ноги князю.

– Заступись, господине, за своих слуг, – запричитал он. – Разор терпим от Всеслава. Его воины нападают на лодьи[10] и убивают людей. Заступись, господине. Прикрой своей милостью!

На кротком продолговатом лице князя гневно сдвинулись густые брови.

– Купецкий сын правду сказывает, – поспешил вступиться Коснячко.

– Полоцкие воины дорогу к Новгороду пресекли, – продолжал плакаться купец.

Изяслав вскочил, выпрямился во весь немалый рост, так что полы плаща взлетели красными крыльями. Сверкнули темно-серые глаза. Полные губы то сжимались, то приоткрывались, будто он не решался высказать княжью волю. А решение было не из легких. Не однажды вставал скорый на брань Всеслав, правнук Рогнеды, на великом водном пути "из варяг в греки" и нападал на суда. Он считал свой род обиженным. Ведь его дед, а не Ярослав Мудрый был старшим сыном князя Владимира и по закону должен был наследовать престол в Киеве. Доносили Изяславу Ярославичу о происках Всеслава, предостерегали. Да и то сказать:особливо опасен Всеслав, "в кровавой сорочке рожденный", в смутное время. Так и ждет, чтобы ослаб киевский князь или отвлекся. Не уговорить его, не образумить по-доброму. Остается – на меч взять. Но Изяслав помнил завет отца, Ярослава, не начинать распри. Выход пока один:сдерживать гордость и гнев, не дать им расплескаться. А это очень тяжко, если сила есть, если полки ждут твоего слова, чтобы расправиться с безумцем, если жалобы на него идут со всех сторон.

Но киевский князь должен помнить и о других, более грозных врагах, должен подавить свою гордость. А не то – ослабнет его земля, станут топтать ее половецкие кони…

– Ступай! – указал купцу на дверь.

Купец, кланяясь, покинул светлицу. Князь снова опустился в кресло, исподлобья глянул на воеводу, и тот поспешно заговорил:

– Доколе молчать будем? Терпение кончается.

– А что делать? – тихо спросил князь.

– Идти на Всеслава, – твердо ответил Коснячко.

– Нет! Всеслав – мой племянник. Разве не ведаешь:война – что искра в угольях. Плесни водой – погаснет, брось ветвь – вспыхнет, и не потушишь.

– А где взять воды? Или отдашь свой стол в Киеве?

Изяслав ничего не отвечал. Да и что он мог сказать?

Его дед, Владимир Святой, Владимир Красное Солнышко, раздвинул пределы княжества, размахнулся широко… Союзничал и соперничал с Византией, перенимал ее веру, дал отпор ее царям. Он сбросил разных и многих идолов на Руси и провозгласил единого Господа. И как един Бог на небе, так и Владимир стал наимогутнейшим князем на Руси. Неумолимой рукой он посадил в уделы вместо строптивых князьков своих сыновей и бояр.

Отец Изяслава, Ярослав Мудрый, еще больше расширил и укрепил державу, дал ей единый закон – "Русскую правду".

Под защитой его меча расцветали города, шла бойкая торговля на великих голубых дорогах-реках.

Но пока города были слабы, они нуждались в защите, в помощи Киева, и покорно платили ему дань. Когда же выросли, захотели самостоятельности…

А у границ Руси затаилась огромная, как море, степь. И в ней появились новые враги – неисчислимые половцы. Степь непонятная, с иным укладом, иными законами, в вечном непостоянстве своих кочевий. Труднопобедимая из-за множества диких воинов, могучая неуловимой быстротой передвижения, выносливостью всадников и коней.

Эта степь изготовилась для прыжка. Единственное спасение от нее хранить единство.

Воевода уловил настроение князя. Поспешил сказать:

– А и то да будет тебе известно, княже. Убийцы подосланы Всеславом. Ему нужна твоя голова.

– Нет… – почти простонал Ярославич.

– Дознано доподлинно. Тайно он посылает своих слуг в Киев. Головники, что убить тебя хотели на охоте, – его люди…

И привиделось Изяславу горе лютое. Нет его. Осиротел народ. Смерды бродят неприкаянными, церкви пусты. Святослав и Всеволод идут отомстить за брата. Война.

А здесь, в Ярославовом терему, в этом вот золоченом кресле сидит Всеслав Брячиславич, и властвует, и роскошествует, и ублажает телеса свои.

Это видение было самым горьким для князя. Он подошел к Коснячко, выкрикнул:

– Что умыслил, воеводо?

А воевода глаза отвел, молвил уклончиво:

– С Всеславом бороться – силу иметь надо, войско наготове держать. А где взять полки? На усмирение касогов придется немалую дружину посылать. Святослав своих воинов не дает, говорит – Глеб и сам управится. Глебу в Тмутаракани не удержаться. Гляди, еще данники наши лютыми врагами станут, опустошителями. А если с Византией в тайный союз вступят, и вовсе худо будет…

И снова вспомнил князь Ростислава – такой, только такой правитель нужен на границе.

Коснячко словно бы подслушал эти мысли. Проговорил:

– Ростислав убоялся не Святослава, а твоего гнева. Если бы ты, великий, послал свое благословение отважному, он бы вернулся в Тмутаракань.

Изяслав ударил десницей по подлокотнику:

– Куда толкаешь меня, воеводо?

Коснячко не испугался. Уже давно перестал он бояться княжеского гнева. С той поры, как разуверился в княжеской твердости. Больше всего сейчас не хотел он посылать в Тмутаракань дружины, которые могли пригодиться против Всеслава. Ведь если придет полоцкий князь, уж кому-кому, а Коснячко несдобровать.

– Я ведь и не говорил, чтобы ты, княже, понукал Ростислава. Лишь благословение твое ему надобно. И тогда Таврида не страшна, горцы данниками останутся…

– Святослав не простил бы мне этого, – сказал князь, с недоумением глядя на Коснячко:неужели не понимает?

– А Святослав и знать не будет ничего. Благословение пошлешь тайно. Ростислав же не проговорится. Знаешь его. Все на себя возьмет.