Казан

Река расширялась в небольшое озеро, и здесь ветер задул ей прямо в лицо с такой силой, что выбивал её из упряжи, и Казан должен был везти сани один. Снег толщиною в два-три дюйма теперь уже затруднял её путь так, как раньше не затрудняли целые футы. Мало-помалу она стала отставать. Казан тащился рядом с ней, напрягал все свои неистощимые силы. Случалось и так, что Казан шёл впереди, а она брела за санями позади, будучи не в силах ему помочь. Всё более и более она чувствовала, что её ноги наливались свинцом. Была только одна надежда – на лес. Если они не дойдут до него как можно скорее, через полчаса, то она совсем уже будет не в состоянии идти дальше. И всё-таки она свалилась на сугроб. Казан и сани стали казаться ей только тёмным пятном. А затем она убедилась, что они оставили её одну. Они были от неё всего только в двадцати футах впереди, а ей казалось, что это пространство было в несколько миль. Она использовала все остатки своей жизни и напрягла все силы своего тела, чтобы догнать сани и на них – маленькую Иоанну.

Пока она к этому стремилась, время показалось ей бесконечным. Когда между нею и санями осталось пространство всего только в шесть футов, то ей показалось, что она провела в борьбе со снегом целый час, прежде чем могла ухватиться за сани. Со стоном она добралась до них и повалилась на них всею тяжестью своего тела. Теперь уж она больше не чувствовала тревоги. Засунув голову в меха, под которыми лежала маленькая Иоанна, она вдруг почувствовала радость и уют, точно оказалась вдруг дома и в тепле. А затем чувство дома и уюта исчезло, и наступила глубокая ночь.

Казан как был в упряжи, так и остановился. Он вылез из неё, подошёл к Иоанне и сел около неё на задние лапы, ожидая, что она двинется или заговорит. Но она не шелохнулась. Он сунул нос в её распустившиеся волосы. Затем он завыл и вдруг поднял голову и стал внюхиваться в дувший навстречу ветер. Он что-то ощутил в этом ветре. Он опять облизал Иоанну, но она всё ещё не шевелилась. Тогда он побежал вперёд, стал в упряжь, готовый потянуть сани далее, и оглянулся на неё. Она всё ещё не двигалась и не говорила, и Казан уже больше не выл, а стал громко и беспокойно лаять.

Странная вещь, которую он ощутил в дувшем ветре, с каждым моментом становилась для него всё значительнее. Он потянул. Сани примёрзли к снегу, и ему понадобились все его усилия, чтобы сдвинуть их с места. В течение последних пяти минут он два раза останавливался и нюхал воздух. В третий раз он должен был остановиться потому, что увяз в снегу, подошёл к Иоанне и стал выть, чтобы разбудить её. Затем потянул опять за самые концы постромок и шаг за шагом вытянул сани из сугроба. За сугробом следовал уже голый лёд на большом пространстве, и здесь Казан отдохнул. Когда ветер затихал немного, то запах становился сильнее, чем раньше.

В конце голого льда находилось в берегу узкое ущелье, по которому тёк ручей, впадая в реку. Если бы Иоанна находилась в сознании, то она непременно погнала бы Казана далее вперёд, он же свернул именно к этому ущелью и целые десять минут без устали боролся со снегом, воя всё громче и всё чаще, пока наконец его вой не превратился в радостный лай. Перед ним, около самого ручья, виднелась маленькая хижина. Дым поднимался из трубы. Именно запах этого дыма и долетал до него по ветру. Тяжёлый, постепенный подъём доходил до самой двери этой лачуги, и, напрягшись уже до последнего изнеможения, Казан дотащил до неё наконец свой груз. Затем он сел около Иоанны, задрал голову к тёмному небу и стал выть.

Через несколько минут дверь отворилась. Из неё вышел человек. Красные залепленные снегом глаза Казана измерили его с ног до головы, когда он подошёл к саням. Он услышал, как этот человек воскликнул от удивления, когда нагнулся над Иоанной. В последовавшее затем затишье ветра из массы шкур на санях послышался жалобный, полусдавленный плач маленькой Иоанны.

Казан вздохнул глубоко, с облегчением. Он дошёл уже до изнеможения. Силы отказались ему служить. Все ноги его были исцарапаны, и из них шла кровь. Но голос ребёнка наполнил его какой-то странной радостью, и он улёгся прямо в постромках на снег, в то время как человек занялся переноской Иоанны и её ребёнка в свою тёплую и гостеприимную избушку.

Через несколько времени человек снова вышел. Он не был так стар, как Пьер Радисон. Он близко подошёл к Казану и посмотрел на него.

– Вот так штука! – воскликнул он. – И он дотянул всё это один!

Он безбоязненно нагнулся над ним, отвязал его от упряжи и повёл его к избушке. В нерешительности Казан остановился на пороге и быстро и подозрительно посмотрел назад. Ему показалось, что вместе с рёвом и плачем непогоды до него вдруг донёсся голос Серой волчицы.

Затем дверь избушки затворилась за ним. Он улёгся в тёмном, заднем её углу, а человек что-то стал готовить на горячей печке для Иоанны. Прошло порядочно времени, прежде чем Иоанна смогла встать с постели, на которую её уложил человек. Потом Казан услышал, как она плакала; затем человек заставил её поесть, и они разговорились. После этого неизвестный разостлал на скамье одеяло, а сам сел поближе к печи. Казан тихонько пробрался вдоль самой стены и заполз под скамью. Долгое время он мог слышать, как стонала во сне молодая женщина. Затем всё стихло.

На следующее утро, как только человек отворил дверь, он прошмыгнул в неё и со всех ног бросился в лес. В полумиле расстояния он нашёл след Серой волчицы и стал её звать. Со стороны замёрзшей реки послышался ответ, и он побежал к ней.

Напрасно Серая волчица старалась увести его обратно, в свои прежние места, подальше от этой избушки и от запаха людей. А когда утро уже прошло, то человек запряг своих собак, и с опушки леса Казан увидел, что он устраивал на санях Иоанну и её ребёнка и укрывал их мехами, как это делал и старый Пьер. Весь этот день он бежал вдалеке за санями, и Серая волчица сопровождала его. Путешествие продолжалось до самого вечера, а затем, когда после непогоды опять засияли звёзды и луна, человек снова отправился в путь. Была уже глубокая ночь, когда они наконец добрались до какой-то другой избушки и человек стал стучаться в её дверь. С того места, где в это время притаился Казан, он увидел свет, отворившуюся дверь и услышал радостное восклицание вышедшего навстречу мужчины и рыдания Иоанны. Затем Казан возвратился к Серой волчице.

Целые дни и недели с тех пор, как Иоанна возвратилась к себе домой, этот свет от избушки и рука женщины не выходили из головы у Казана. Как он терпел Пьера, так теперь терпел этого молодого человека, который жил в одной избушке с Иоанной и её младенцем. Он знал, что этот человек был дорог для Иоанны и что ребёнок тоже был для него так же дорог, как и для неё. Только на третий день Иоанне удалось заманить Казана обратно в избушку, и это было в то самое время, как молодой человек возвратился домой с замёрзшим трупом Пьера. Это он, муж Иоанны, первый увидал на его ошейнике надпись, что его имя Казан, и с этих пор они стали звать его Казаном.

В полумиле от избушки, на вершине горного массива, который индейцы называют Солнечной Скалой, Казан и Серая волчица нашли для себя приют. Отсюда они отправлялись в долину на охоту, и часто до них доносился голос молодой женщины:

– Казан, Казан, Казан!

В эту долгую зиму Казан делил своё время между избушкой Иоанны и логовищем Серой волчицы.

Затем наступила весна, и с нею пришла Великая перемена.

Глава VIII

Великая перемена

Скалы, горки и долины уже стали согреваться солнцем. Почки на тополях готовы были распуститься. Запах от можжевельника и от сосновой хвои становился гуще с каждым днём, и повсюду, во всех этих диких местах, в лесах и по долине, слышался весёлый рокот весенних потоков, искавших свой путь к Гудзонову заливу. В этом великом заливе слышались гром и треск ледяных громад, точно от пушечных выстрелов раскалывавшихся в раннем ледоходе и сгромоздившихся у выхода в Северный Ледовитый океан, и это было причиной того, что, несмотря на апрель, всё-таки иногда с той стороны дул резкий, случайный зимний ветер.

Казан нашёл для себя надёжное убежище от ветра. Ни малейшее дуновение не проникало в согретое солнцем местечко, которое выбрал для себя этот полуволк, полусобака. Он чувствовал себя здесь гораздо спокойнее, чем за все эти шесть месяцев ужасной зимы, долго спал и видал сны.

Серая волчица лежала рядом с ним, прямо на животе, протянув вперёд лапы, с вечно бодрыми зрением и обонянием, чтобы в любую минуту различить в воздухе запах человека. А запах человека действительно носился в тёплом весеннем воздухе, как и запах от можжевельника и от сосновой хвои. Она с беспокойством поглядывала на Казана, когда он спал, и иногда не отрывала от него глаз. Серая спина её ощетинивалась всякий раз, как он видел во сне что-нибудь такое, от чего начинали шевелиться волосы и у него на затылке. Она начинала слегка подвывать, когда он оттягивал назад губы и обнажал белые длинные клыки. Но в большинстве случаев Казан лежал спокойно, иногда вытягивая ноги, подёргивая плечами и раскрывая пасть, что обыкновенно всегда бывает с собаками, когда они видят сны; и всякий раз он видел во сне, что в дверях избушки на равнине показывалась голубоглазая женщина в наброшенной на плечи шали, держала в руках чашку и звала его к себе: «Казан, Казан, Казан!»

Этот голос доносился до самой вершины Солнечной Скалы, и Серая волчица настораживала уши. Казан вздрагивал и в следующий за тем момент пробуждался и вскакивал на ноги. Он подбегал к самому краю обрыва, нюхал воздух и вглядывался в долину, расстилавшуюся у него под ногами.

С долины снова доносился до него женский голос, и Казан взбегал на скалу и скулил. Серая волчица тоже подходила к нему и клала ему свою морду на плечо. Теперь уж она понимала, что мог означать этот голос. Днём и ночью она боялась его даже больше, чем запаха и звуков от других людей.

С тех пор, как она рассталась со стаей волков и отдала всю свою жизнь Казану, этот голос стал для неё самым злейшим врагом, и она возненавидела его. Ибо он отнимал у неё Казана. И откуда бы он ни исходил, Казан всюду за ним следовал.

Ночь за ночью он похищал у неё её друга и заставлял её бродить одну под звёздами и луной, верную ему в своём одиночестве и ни единого раза не отозвавшуюся на призывы её диких братьев и сестёр, доносившиеся до неё из лесов и из глубины долины. Обыкновенно она ворчала на этот голос и, чтобы показать своё нерасположение к нему, слегка кусала Казана. Но в этот день, когда голос раздался в третий раз, она забилась глубоко в расщелину между двумя скалами, и Казан мог видеть только сверкавшие злобой её глаза.

Казан нервно побежал по протоптанной ими тропинке на самую вершину Солнечной Скалы и остановился в нерешительности. Весь день вчера и сегодня он испытывал беспокойство и угнетение. Что-то, казалось, висело в воздухе, что задевало его за живое, и это что-то он не видел, не слышал и даже не обонял, но мог чувствовать отлично. Он возвратился к расщелине между скал и стал нюхать, повернувшись в сторону Серой волчицы. Обыкновенно она повизгиваниями звала его к себе. Но теперь её ответом было то, что она подняла кверху губы и оскалила белые клыки.

В четвёртый раз долетел до них голос, и так ясно, отчётливо, и она у себя в темноте между двумя скалами с яростью схватила зубами что-то невидимое. Казан опять пошёл по тропинке и опять остановился в нерешительности. Затем стал спускаться вниз. Это была узенькая, извилистая тропинка, протоптанная лапками и когтями взбиравшихся на Солнечную Скалу животных.

Сойдя до полугоры, Казан более уже не сомневался и со всех ног побежал к избушке. Благодаря не умиравшему в нём инстинкту дикого зверя он всегда приближался к ней с осторожностью. Он никогда не предупреждал о себе, и в первую минуту Иоанна удивилась, когда, оторвав глаза от ребёнка, вдруг увидела в открытой двери голову и плечи Казана. Ребёнок запрыгал и захлопал в ладоши от удовольствия и затем с лепетом протянул руки к Казану. Иоанна тоже протянула к нему руку.

– Казан! – крикнула она ласково. – Иди сюда, Казан!

Дикий красный огонёк в глазах у Казана медленно стал смягчаться. Он ступил передней лапой на порог и остановился. Молодая женщина позвала его вновь. Как вдруг ноги под ним подкосились, он поджал под себя хвост и вполз с чисто собачьей манерой, точно совершил какое-нибудь преступление. Он любил тех, кто жил в этой избушке, но саму избушку ненавидел. Он ненавидел все избушки вообще, потому что от них веяло на него плетью, дубиной и рабством. Подобно всем ездовым собакам, он предпочитал снег в качестве постели и ветви елей в качестве убежища.

Иоанна протянула руку к его голове, и от её прикосновения по всему его телу пробежала странная радостная дрожь, которая вознаградила его за Серую волчицу и за всю дикую свободу. Он поднял голову, и его морда вдруг оказалась у неё на ладони, и он закрыл глаза, в то время как это удивительное маленькое создание, этот ребёнок, который составлял для него всегда такую загадку, топотал по его спине своими ножками и тащил его за бурую шерсть. Он любил эти детские побои даже ещё больше, чем прикосновение руки Иоанны.

Без малейшего движения, не обнаруживая ни одного мускула на своём теле, Казан лежал, как сфинкс, и едва дышал. Не раз эта его поза заставляла мужа Иоанны предостерегать её. Но волчья кровь в Казане, его дикая отчуждённость и даже его дружба с Серой волчицей только больше заставляли её любить его. Она понимала его и доверяла ему вполне.

В дни последнего снега Казан показал себя на деле. Проезжал мимо на собаках какой-то зверолов. Маленькая Иоанна заковыляла к одной из его собак. Последовали злобное щёлканье челюстями, крик ужаса со стороны матери и возгласы людей, побежавших к собакам. Но Казан опередил их всех. С быстротою пули он примчался к собаке и схватил её за горло. Когда их разняли, то собака была уже мертва. Иоанна думала об этом теперь, когда её ребёнок прыгал и тормошил Казана за голову.

– Славный, хороший Казан! – воскликнула она ласково, приблизив к его морде своё лицо почти вплотную. – Мы рады, Казан, что ты пришёл, потому что эту ночь ребёночек и я должны провести только вдвоём. Папа уезжает на пост, и в его отсутствие ты будешь нас охранять.

Она завязывала ему нос концом своей длинной, свешивавшейся шали. Это всегда забавляло ребёнка, потому что, несмотря на весь стоицизм Казана, ему всё-таки хотелось иной раз нюхать и чихать. Это, впрочем, забавляло и его самого. Он любил запах шали Иоанны.

– Ты будешь защищать нас, если понадобится? – продолжала она. – Да?

И она быстро встала на ноги.

– Надо запереть дверь, – сказала она. – Я не хочу, чтобы ты сегодня от нас убегал. Ты должен остаться с нами.

Казан отправился к себе в угол и лёг. Как там, на вершине Солнечной Скалы, носилось в воздухе что-то странное, что смущало его, так и здесь теперь была в хижине какая-то тайна, которая его волновала. Он нюхал воздух, стараясь понять этот секрет. В чём бы он ни состоял, но ему казалось, что и его госпожа тоже захвачена этой тайной. И она действительно достала все свои пожитки, разбросала их по всей избушке и стала связывать их в узлы. Поздно вечером, перед тем как ложиться спать, Иоанна подошла к нему и долго его ласкала.

– Мы уезжаем отсюда, – шептала она, и что-то похожее на слёзы слышалось в её голосе. – Мы едем домой, Казан. Мы отправляемся на родину, где есть церкви, города, музыка и разные красивые вещи. Мы и тебя возьмём с собою, Казан!

Казан не понял её. Но он был счастлив от того, что женщина была так близко к нему и разговаривала с ним. В такие минуты он забывал о Серой волчице. Собака побеждала в нём волка, и женщина с её ребёнком составляли собою весь его мир. Но когда Иоанна улеглась спать и всё в избушке вдруг затихло, к нему вернулось его прежнее беспокойство. Он вскочил на ноги и стал пытливо ходить по комнате, обнюхивая её стены, дверь и вещи, которые укладывала Иоанна. Он тихонько заскулил, Иоанна, которая ещё не спала, услышала его и проговорила:

– Успокойся, Казан! Лежи смирно и спи!

Долго после этого Казан стоял в волнении среди комнаты, прислушивался и дрожал. А издалека чуть слышно до него доносился призыв Серой волчицы. Но в эту ночь он уже не был криком одиночества. Он пронизывал Казана насквозь. Он подбежал к двери, поскулил около неё, но Иоанна уже спала глубоким сном и не услышала его. И ещё раз он услышал вой, но всего только один раз. А затем снова водворилась тишина. Он улёгся у самой двери.

Проснувшись рано утром, Иоанна нашла его там; он всё ещё был настороже и во что-то вслушивался. Она отворила ему дверь, и он моментально от неё убежал. Его ноги едва касались земли, так быстро он мчался по направлению к Солнечной Скале. Ещё с долины он смотрел на её вершину, которая была залита золотыми лучами восхода.

Он добежал до узенькой, вившейся изгибами тропинки и быстро стал всползать по ней, как червяк.

Серая волчица уже не встречала его, как раньше. Но он чуял её присутствие, и в воздухе пахло ещё чем-то, чего он ещё не знал. Он знал только, что это была именно та странная вещь, которая до сих пор так беспокоила его. Это была жизнь. Что-то живое и одушевлённое вторглось вдруг в это его жилище, которое он выбрал для себя вместе с Серой волчицей. Он оскалил острые зубы и с вызывающим ворчанием приподнял губы. Насторожившись, готовый прыгнуть, подняв голову и выпрямив шею, он подошёл к отверстию между двумя скалами, куда накануне уединилась Серая волчица. Она всё ещё была там. И вместе с нею там было ещё и нечто другое. Минуту спустя уже вся воинственность Казана оставила его. Торчавшая на спине щетина опустилась, уши насторожились вперёд, он просунул голову и плечи в отверстие между скалами и ласково заскулил. Серая волчица ответила ему тем же. А затем Казан отошёл назад и стал смотреть на восходившее солнце. Потом он лёг, но так, что его тело загородило собою вход в логовище между двух скал.

Серая волчица стала матерью.

Глава IX

Трагедия солнечной скалы

Весь этот день Казан защищал вход в расщелину на Солнечной Скале. Что-то говорило ему, что он принадлежал теперь именно ей, а не избушке. Зов, который доносился до него с долины, уже не трогал его. В сумерки Серая волчица вышла из своего убежища, стала прижиматься к нему, визжать и тихонько покусывать его за лохматый затылок. А он, подчиняясь инстинкту своих предков, в свою очередь лизал её в морду языком. Затем Серая волчица широко раскрыла пасть и стала смеяться короткими, отрывистыми дыханиями, точно задыхаясь от быстрого бега. Она была счастлива, и, как только из глубины логова до них донёсся жалобный писк щенков, Казан тотчас же завилял хвостом, а Серая волчица бросилась к детёнышам.

Крик щенков и отношение к нему Серой волчицы преподали Казану первый урок, как должен вести себя отец. Инстинкт опять подсказал ему, что Серая волчица уже не могла больше отправляться с ним на охоту и должна была оставаться дома, на Солнечной Скале. Поэтому, как только взошла луна, он ушёл один и возвратился с зайцем в зубах. Он поступил как дикий зверь, и Серая волчица ела с наслаждением. И он понял, что с этой поры уже должен был каждую ночь отправляться на охоту, чтобы прокормить Серую волчицу и через неё маленькие визжавшие существа, где-то скрытые от него в расщелине между двумя скалами.

На следующий день, и ещё на следующий, и ещё на следующий он так и не подходил к избушке, хотя и слышал голоса мужчины и женщины, которые звали его к себе. А на пятый день он наконец соскучился и пошёл. Иоанна и ребёнок так обрадовались ему, что она стала обнимать его, а ребёнок запрыгал, засмеялся и стал взвизгивать, тогда как мужчина всё время стоял настороже, следя за каждым их движением, и показывал взглядом, как он был этим недоволен.

– Я всё-таки боюсь его, – уже в сотый раз повторял он Иоанне. – Что-то волчье у него в глазах. Он ведь предательской породы. Иногда мне хочется вовсе не видеть его в нашем доме.

– А если бы его не было у нас, – возражала Иоанна с дрожью в голосе, – то кто бы тогда спас нашего ребёнка?

– Правда, я всё забываю об этом… Казан, подлец ты этакий, ведь и я тоже привязался к тебе!

И он ласково потрепал Казана по голове.

– Интересно, как бы он ужился здесь с нами? – продолжал он. – Ведь он привык слоняться по лесам. Это могло бы показаться даже очень странным.

– И всё-таки он вот приходит ко мне, – ответила она, – хоть и привык слоняться по лесам. Вот потому-то я так и люблю Казана! Тебя, ребёнка и потом Казана. Казан! Дорогой мой Казан!

Всё это время Казан чувствовал и даже обонял ту таинственную перемену, которая происходила в избушке. Иоанна и её муж непрестанно говорили о своих планах всякий раз, как оставались вдвоём, а когда он уезжал, то она разговаривала о них с ребёнком и с Казаном. И каждый раз, как он в течение этой недели спускался к хижине, он испытывал всё большее и большее беспокойство, пока наконец и сам мужчина не заметил происходившую в нём перемену.

– Должно быть, Казан догадывается, – обратился он однажды вечером к Иоанне. – Вероятно, он уже чувствует, что мы собрались уехать. – А затем добавил: – Опять сегодня река вышла из берегов. Боюсь, что это задержит нас здесь ещё на неделю и даже более.

В эту самую ночь, когда луна осветила своим золотым светом самую вершину Солнечной Скалы, из своего логова вышла Серая волчица и вывела за собой троих ещё ковылявших на ногах волчат. Было что-то забавное в этих маленьких шариках, которые стали кататься около Казана и совать свои мордочки в его шерсть, – и это напоминало ему о ребёнке. По временам они точно так же повизгивали и старались встать на все четыре свои ноги, точно так же безнадёжно, как и маленькая Иоанна, когда пыталась пройтись на ножках. Он не ласкал их, как это делала Серая волчица, но прикосновение к ним и их детские повизгивания наполняли его радостью, которой он ещё не испытывал ни разу.

Луна стояла как раз над ними, и ночь почти нельзя было отличить от дня, когда он отправился на охоту для Серой волчицы. У подошвы кряжа проскакал перед ним крупный белый кролик, и он погнался за ним. Он оказался в целой миле расстояния от Солнечной Скалы, когда ему удалось поймать его.

Когда он возвратился к узенькой тропинке, которая вела на вершину Солнечной Скалы, то вдруг в удивлении остановился. На тропинке ещё держался тёплый запах чьих-то чужих ног. Кролик вывалился у него из зубов. Каждый волосок на всём его теле зашевелился, точно от электричества. То, что он обонял, вовсе не было запахом зайца, куницы или дикобраза. Вся тропинка была исцарапана когтями рыси. В ту же минуту, когда он быстро стал взбираться на вершину скалы, до него донёсся тяжкий, жалобный вой. Что-то подсказало ему, что там было неблагополучно. Казан стал подниматься всё выше и выше, готовый немедленно же вступить в бой, и с осторожностью внюхивался в воздух.

Серой волчицы уже не оказалось на лунном свете в том месте, где он её оставил. У входа в расщелину между двух скал валялись безжизненные, холодные трупики трёх щенят. Рысь растерзала их на куски. Завыв от горя, Казан приблизился к двум скалам и просунул между них голову. Серая волчица оказалась там и мучительным воем стала звать его к себе. Он вошёл и стал слизывать кровь с её плеч и головы. Весь остаток ночи она простонала от боли. А на заре она выползла из своего логова к окоченевшим уже трупикам, валявшимся на скале.

Здесь Казан увидел, как ужасна была работа рыси. Серая волчица была слепа не на один день и не на одну ночь, а навсегда. Мрак, который уже никакое солнце не смогло бы рассеять, стал для неё её вечным покрывалом. И, может быть, опять чисто животный инстинкт, который иногда бывает могучее и действительнее, чем разум у человека, подсказал Казану объяснение того, что случилось. Ибо он знал теперь, что она уже беспомощна, и даже более, чем те маленькие создания, которые только несколько часов тому назад ползали при лунном свете. И весь день он оставался около неё.

Напрасно потом Иоанна звала к себе Казана. Её голос долетал до Солнечной Скалы, и голова Серой волчицы ещё теснее прижималась к Казану, а он начинал зализывать ей раны, откинув уши назад. К вечеру Казан оставил Серую волчицу надолго одну, чтобы сбегать на равнину и поймать для неё кролика. Серая волчица потыкала носом в мех и в мясо кролика, но не ела. А ещё позже Казан всё-таки принудил её пробежаться с ним по долине. Больше уж он не хотел оставаться на вершине Солнечной Скалы и не желал, чтобы там оставалась и Серая волчица. Шаг за шагом он свёл её по извилистой тропинке вниз, подальше от её мёртвых волчат. Она могла двигаться, только когда он был близко к ней, так близко, что она могла бы касаться носом его усеянного рубцами бока.

Они добрались наконец до той точки, откуда нужно было уже сделать до земли прыжок в четыре фута, и тут только Казан понял вполне, как ужасно беспомощна стала теперь Серая волчица. Она скулила и съёживалась в комок двадцать раз, прежде чем отважиться на прыжок, и когда наконец прыгнула на все четыре ноги, то повалилась колодой прямо к ногам Казана. После этого Казан уже не распоряжался ею так строго, потому что это падение убедило его в том, что она могла быть в безопасности только тогда, когда действительно касалась носом бока своего проводника. Она следовала за ним покорно, когда они вышли на долину, всё время нащупывая своим плечом его бедро.

Казан бежал к зарослям на дне высохшего ручья, находившимся в полумиле расстояния от них, и на таком коротком расстоянии Серая волчица раз двадцать оступалась и падала.

Всякий раз, как она падала, Казан всё больше и больше понимал, что такое слепота. Один раз он бросился за кроликом, но не сделал и дюжины прыжков, как остановился и поглядел назад. Серая волчица не двинулась с места ни на дюйм. Она стояла как вкопанная, нюхала воздух и поджидала его возвращения. Целую минуту Казан, со своей стороны, поджидал её к себе. Но затем ему пришлось всё-таки вернуться к ней самому. Но и вернулся-то он именно к тому самому месту, где её и оставил, зная, что всё равно она не двинется без него ни на шаг.

Весь этот день они провели в зарослях. К вечеру он побежал к избушке. Иоанна и её муж всё ещё находились там. Целые полчаса Иоанна провозилась с ним, всё время разговаривая с ним и лаская его руками, и Казаном вдруг снова овладело прежнее беспокойное желание остаться с нею совсем и уже больше никогда не возвращаться в леса. Чуть не целый час он пролежал на подоле её платья, касаясь носом её ног, в то время как она шила какие-то предметы для ребёнка. Затем она встала, чтобы приготовить ужин, и Казан тоже поднялся вместе с нею, довольно неохотно, и направился к двери. Его уже звали к себе Серая волчица и мрак ночи, и он ответил на этот зов тем, что грустно передёрнул плечами и поник головой. А затем по его телу пробежал знакомый трепет; он улучил момент и выбежал из избушки. Когда он добежал до Серой волчицы, то всходила уже луна. Она приветствовала его возвращение радостным визгом и стала тыкать в него своею слепою мордой. И в своём несчастии она казалась более счастливой, чем Казан в полном расцвете своих сил.

С этих пор в течение нескольких дней продолжался поединок между этой слепой верной Серой волчицей и молодой женщиной. Если бы Иоанна знала о том, что происходило в зарослях, если бы только она могла видеть это бедное создание, для которого Казан составлял всю его жизнь, солнце, звёзды, луну и пропитание, то она только помогла бы Серой волчице удержать его. Но она этого не знала и потому всё чаще и чаще стала кликать к хижине Казана, и успех всегда оставался на её стороне.

Наконец наступил великий день – это был восьмой день после происшествия на Солнечной Скале. Ещё двумя днями раньше Казан завёл Серую волчицу в лесные пространства, тянувшиеся вдоль реки, и там её и оставил на ночь, а сам побежал к знакомой избушке. И вот тут-то крепкий ремень прикрепили к его ошейнику и привязали к кольцу, вбитому в стену. Иоанна с мужем поднялись на следующий день чуть свет. Солнце только ещё всходило, когда они отправились в путь. Мужчина нёс на руках ребёнка, а Иоанна вела на ремне Казана. Иоанна обернулась и в последний раз посмотрела на избушку, и Казан услышал, как она глубоко вздохнула. А затем они спустились к реке. Громадная лодка уже была вся нагружена их имуществом и ожидала их самих. Иоанна взошла в неё первая с ребёнком на руках. Затем, всё ещё не спуская Казана с привязи, она притянула его к себе, так что он всем своим телом должен был улечься у её ног.

Когда они отплыли, то солнце стало припекать спину Казану, и он закрыл глаза и так и оставил свою голову на руке у Иоанны. Затем он услышал вздох, которого не заметил её муж, когда они проезжали мимо группы деревьев. Иоанна замахала избушке рукой, и она тотчас же скрылась за этими деревьями.

– Прощай! – закричала она. – Прощай!

И затем опустила лицо к Казану и к ребёнку и заплакала.

Мужчина перестал грести.

– Тебе жаль, Иоанна? – спросил он.

Затем они поплыли мимо леса, и Казан вдруг почуял долетевший до него запах Серой волчицы и жалобно завыл.

– Тебе жаль, что мы уезжаем? – повторил муж.

Она замотала головой.

– Нет, нисколько, – ответила она. – Но только я всегда жила здесь, в лесах, привыкла к свободе, и здесь был мой дом!

Они проехали мимо белой песчаной косы, которая скоро осталась позади них. Казан вдруг встрепенулся, выпрямился и стал на неё смотреть. Мужчина окликнул его, и Иоанна подняла голову. Она тоже посмотрела на косу, и вдруг ремень выскользнул у неё из руки и странный блеск засветился у неё в голубых глазах. На конце этой песчаной косы она увидала какого-то зверя. Это была Серая волчица. Она следила за Казаном слепыми глазами. Наконец поняла и она, эта верная Серая волчица. Она по запаху догадалась о том, что не могли увидеть её глаза. Запах Казана и людей донёсся до неё одновременно. А они всё уплывали и уплывали.

– Смотри! – прошептала Иоанна.

Мужчина обернулся. Серая волчица уже стояла передними лапами в воде. И теперь, когда лодка отплывала всё дальше и дальше, она подалась от воды назад, села на задние лапы, подняла голову к солнцу, которого не могла уже больше видеть, и на прощанье жалобно и протяжно завыла.

Лодка вдруг накренилась. Бурое тело мелькнуло в воздухе, и Казан бросился в воду.

Мужчина схватился за ружьё. Иоанна остановила его рукою. Лицо её было бледно.

– Пусть он идёт к ней! – сказала она. – Не мешай ему, пусть идёт! Его место при ней.

Доплыв до берега, Казан стряхнул с себя воду и в последний раз посмотрел на молодую женщину. В это время лодка огибала излучину. Ещё момент – и всё уже скрылось. Серая волчица победила.

Глава X

В дни пожара

С той самой ночи, как на Солнечной Скале произошло событие с рысью, Казан всё менее и менее живо представлял себе те дни, когда он был ездовой собакой и бежал впереди запряжки. Ему не удавалось забыть о них вполне, и они вставали в его памяти, точно огни, светившиеся во мраке ночи. И подобно тому, как датами в жизни человека служат его рождение, день свадьбы, освобождение из плена или какой-нибудь значительный шаг в его карьере, так и Казану стало казаться, что вся жизнь его началась только с двух трагедий, одна за другой последовавших за рождением от Серой волчицы щенков.

Первую трагедию составляло ослепление рысью его подруги и то, что рысь растерзала её волчат на куски. Правда, он впоследствии загрыз эту рысь, но Серая волчица всё-таки навеки осталась слепой. Его месть не могла возвратить ей зрение обратно. Теперь уж она не могла больше отправляться вместе с ним на охоту, как это было раньше, когда они вместе со стаей волков выбегали на равнину или в дремучие леса. Поэтому при одной только мысли о той ночи он начинал скулить, и его губы приподнимались кверху и обнажали длинные белые клыки.

Второй трагедией был для него отъезд Иоанны, её ребёнка и мужа. Что-то более непогрешимое, чем простой рассудок, подсказывало ему, что они не вернутся сюда уже более никогда. Самое сильное впечатление на него произвело именно это яркое утро, когда отплывали от него на лодке женщина и её ребёнок, которых он так любил, и этот мужчина, которого он терпел только ради них. И часто затем он приходил на эту песчаную отмель и алчными глазами смотрел вдоль реки на то место, где он бросился в воду, чтобы возвратиться к своей слепой подруге.

Теперь вся жизнь Казана слагалась из трёх моментов: его ненависти ко всему, что носило на себе запах или следы рыси, его тоски по Иоанне и её ребёнку и Серой волчицы. Вполне было естественно, что самым сильным из этих трёх моментов была в нём ненависть к рыси, потому что именно роковое событие на Солнечной Скале повлекло за собою слепоту Серой волчицы, смерть её щенят и необходимость для него расстаться с женщиной и её ребёнком. С этого часа он стал самым смертным врагом для всей рысьей породы. Где бы он ни почуял запах этой громадной серой кошки, он превращался в ревущего демона, и по мере того, как он постепенно дичал, и его ненависть с каждым днём становилась всё сильнее и сильнее.