Ведьмина кровь

Мы слушали, сложив руки и опустив головы, а голос Корнуэлла гремел над нами, призывая Господа внять и помиловать нас, моля о знамении, что мы вернулись на путь истинный…

И вдруг он замолчал. Я осторожно подняла взгляд. Преподобный стоял, откинув голову, выпятив грудь и широко раскинув руки. Он был похож на изображение Христа на Галилейском море, которое я видела на гравюрах.

— Мы молились, и вот — знамение ниспослано! Смотрите, братья и сестры, смотрите!

Я сперва увидела отражение чуда в его глазах. Тогда я повернулась — и все повернулись следом.

— Пылающие копья!

— Танцующие огни!

— Северное сияние!

Девушка рядом со мной вскрикнула и закрыла рот рукой. Она, как и я, представить не могла такого зрелища. Видение было внове для многих. Пуритане обычно не становятся на колени, но тут многие от избытка чувств пали ниц. Некоторые скрестили пальцы, чтобы защититься от волшебства, другие торопливо крестились и бормотали молитвы Пресвятой Деве. Кто-то в это мгновенье вспомнил свою старую веру.

Огни танцевали по небосводу, сверкая радугами от горизонта до зенита: от кроваво-красного до ярко-розового, от слепяще-золотистого до светло-лимонного, от бледно-зеленого и бирюзового до темно-синего. Цвета переливались, будто брызги в потоке гигантского водопада. Над нами разметался сияющий свет, словно Господь взял и пальцем размыл по небу солнце.

— Вы видите? Братья и сестры, вы видите это?

По щекам преподобного текли слезы, а в них играли цветные блики. Там, где мы видели северное сияние, он узрел нечто иное. Перед ним было Царство Божие.

— Истинно, вижу его! Оно передо мной! — Корнуэлл одновременно рыдал и смеялся от восторга и благоговения. — …Стены города украшены драгоценными камнями: основание первое яспис, второе сапфир, третье халкидон, четвертое смарагд… Улица города — чистое золото, как прозрачное стекло. — Так пишет Иоанн Богослов! И так и есть! Все, все пронизано светом, и врата жемчужные, и сияющие стены, великие и высокие! А за стенами блестящие крыши, золотые купола… И радуга вокруг престола, видом подобная смарагду… и перед престолом море стеклянное, подобное кристаллу… О, я больше не в силах смотреть!

Он отшатнулся, закрывая глаза рукой, словно ослепленный. На небе продолжалось огненное торжество, и многие бросились к борту, надеясь разделить видение пастыря. Некоторые закричали, что тоже видят Град, другие стояли как вкопанные или, оказавшись во власти эйфории, дрожали и тряслись, как квакеры[4].

Капитан наблюдал за происходящим с возрастающей тревогой. Еще бы: разом почти все на судне спятили, да к тому же столпились на одном борту, грозя перевернуть корабль. Он приказал матросам возвращаться на места, а остальным — на нижнюю палубу. На мгновенье мне показалось, что никто не расслышал, но потом матросы засуетились, а те, у кого чудесное явление не отняло дар речи, уговорили остальных спуститься, пока капитан не приказал увести их силой.

19.

Все только и говорят, что о знамении.

Преподобный увидел Небесный Град, однако для многих знак предвещал войну, катастрофу, напасти и мор. Но — в какой стране? Марта считает, что в Англии, где и так кипит война, а чума каждое лето уносит жизни.

Я не разделяла ее уверенности.

Бабушка учила меня понимать знаки, и это знамение было неочевидным. Какую землю посетят смерть и разрушения — ту, что мы покинули, или ту, куда плывем? Огни объяли все небо целиком, от востока до запада и от запада до востока.

Аптекарь Джонас не участвует в попытках толковать явление. Он уже видел северное сияние в прошлых путешествиях и говорит, что правильное его название — Aurora Borealis, а также что для жителей северных стран, мореходов и путешественников это такая же привычная часть небосвода, как для нас солнце, луна и звезды.

Он не скрывает своего мнения от окружающих, и его вежливо слушают, но по глазам видно, что никто не верит. Если Джонас и успел приобрести друзей благодаря своим целебным зельям, сейчас он их растерял. Одни полагают, что он слишком много умничает, другие обижаются, что он считает их невеждами.

Сегодня разговоры затянулись заполночь, но внезапно налетел ветер и над нами раздался треск, похожий на выстрел. По палубе забегали матросы, зазвучали команды. Корабль накренился и стал поворачиваться, и мы услышали, как корпус начал с шипением рассекать воду. Джонас лишился последних слушателей. Голоса наперебой возносили хвалу небесам за избавление, руки сами складывались в молитве. Не мы ли избранные? Не это ли обещал нам Элаяс Корнуэлл?

Многие считали, что поднявшийся ветер — не что иное, как дыхание самого Господа.

20.

Сильный ветер не лучше безветрия, а он становится все сильнее и воет над нами, как живая тварь. Он больше никому не кажется дыханием Господа. Мы взлетаем на волнах, подобных горам, и проваливаемся в такие бездны, что, кажется, достигнем самого дна океана. «Аннабелла» кренится и дрожит, а гигантские волны одна за другой разбиваются о нос корабля, сотрясая его до самой кормы. Ледяная вода льется сквозь все щели. Наверху слышны топот и голоса матросов, но слова неразличимы за ревом ветра. Люди жмутся друг к другу в темноте, дрожа от ужаса: кажется, нас вот-вот поглотит пучина. Качка такая сильная, что ходить невозможно, и все вещи, которые забыли привязать, мотаются по полу из стороны в сторону. Нас крутит и вертит, как в маслобойке. И мы беспомощны, словно листья на ветру.

Мы не знаем, что происходит на верхней палубе и в каком состоянии корабль. Мы прислушиваемся, но люки задраены, а ветер превращает возгласы в бессмысленные крики, подобные птичьим. Палуба наполнена стоном дерева и грохотом воды.

На пике бури внезапно все заглохло. Даже дети замолчали и младенцы прекратили плакать. Пугающую тишину не нарушало ничто, кроме шепота молитв и стонов тех, кого рвало. Все сжались в ожидании рокового удара стихии, который положит всему конец.

И тут молчание, словно ткань, разорвал женский крик. Затем еще один, и еще. Его ни с чем не спутаешь: так кричит роженица.

К нам с Мартой, спотыкаясь, пробиралась Ребекка Риверс. Нам так и не довелось познакомиться поближе: она нелюдима и почти все время занята. Ее мать вынашивает ребенка и к тому же ее сразила морская болезнь, так что вся забота о семье пала на плечи старшей дочери.

— У матушки роды раньше срока, — сказала Ребекка, обращаясь к Марте, и ее тоненькие руки дрожали, а в карих глазах был страх. — Вы ей очень нужны. Отец просит прийти поскорее.

— Конечно, приду, дорогая. Только возьму что нужно, — ответила Марта, собирая вещи.

Девушка окинула взглядом царившую вокруг неразбериху. У нее было интересное лицо, немного мальчишеское, и черты казались то прекрасными, то отталкивающими.

— Не бойся, — сказала ей Марта. — С твоей матушкой все будет хорошо.

— Хотелось бы верить, — улыбнулась Ребекка и тут же похорошела.

— Так, нам понадобится вода и чистые тряпки. Иди, спроси людей, кто чем может пожертвовать. — Затем Марта повернулась ко мне: — Помоги ей.

Я пошла за Ребеккой и стала просить друзей и соседей поделиться бельем. Пресная вода здесь на вес золота, поэтому одежду не стирают, а носят неделями, но у большинства припасено что-нибудь, чтобы надеть на новой земле. Эти люди во многом ограниченные, но умеют быть и великодушными, и щедрыми. Ради важного дела они спокойно расставались с чистыми сорочками, рубашками и подъюбниками. Вскоре мы набрали тряпья даже больше, чем нужно.

— Спасибо за помощь, — сказала Ребекка, глядя на меня из-за кучи одежды, которую прижимала к груди.

— Мэри, ты мне еще нужна! — крикнула Марта. — Руки уже не те, не слушаются от холода… — Я перевела взгляд на ее покрасневшие кисти с отекшими пальцами и суставами. — Помоги мне принять роды, Мэри.

Ребекка нахмурила широкие брови.

— А ты умеешь?

— Ну… бабушка объясняла…

Что-то в этой долговязой серьезной девушке заставляло меня заикаться и краснеть. Она смотрела в глаза прямо и с вызывом и, хотя я говорила чистую правду, мне было не по себе.

— Она умеет, Ребекка. Можешь ей доверять.

— Надеюсь.

Я тоже наделась. Ее взгляд стал холодным как лед.

— Мы будем стараться изо всех сил, — сказала Марта, — но важно помнить, что все в руках Господа.

— И примем Его волю, — раздался мужской голос за моей спиной. — Какой бы она ни была. Не так ли, Ребекка?

— Да, отец, — отозвалась Ребекка, но взгляд ее оставался упрямым, хотя она склонила голову в знак согласия. — Я принесу воды.

— Я понимаю, что роды преждевременные, миссис Эвердейл, — Джон Риверс посмотрел на Марту. — Но прошу, сделайте все, что сможете. — Он повертел в руках свою шляпу. — Могу ли я чем-то помочь?

Марта огляделась. Буря еще не утихла, и люки по-прежнему были задраены, поэтому в помещении стояла кромешная тьма, как ночью.

— Не помешает побольше света, чтобы видеть, что мы делаем.

— Я принесу свечи.

Свечей было недостаточно, но масляные лампы нам бы не дали, поскольку это слишком опасно на задраенной палубе. К тому же из-за бури нельзя было подогреть воду. Море — не единственная стихия, которую боятся на борту.

Мистер Риверс ушел, довольный, что может хоть как-то поучаствовать.

Мы находились примерно в середине палубы. Со всех сторон были люди. Марта перевела взгляд на роженицу, лежавшую на матрасе. Миссис Риверс казалась невероятно худой, не считая огромного живота. Лицо ее посерело, и выглядела она изможденной, хотя роды только начались.

Удивительно ловко преодолевая качку, к нам подошел Тобиас. Он принес несколько покрывал, пригоршню гвоздей и молоток.

— Отец сказал сделать так, чтобы вам не мешали, — объяснил он.

— Тогда поторопись, — Марта опустилась на колени перед миссис Риверс, которая заметалась, тяжело дыша от схваток.

— Мэри, подержи, — Тобиас передал мне покрывало.

Я подняла его как можно выше, но не дотягивалась до балок.

— Давай я. — За моей спиной оказалась Ребекка. Они с Тобиасом были примерно одного роста, и она забрала из моих рук покрывало, а Тобиас принялся его приколачивать к балкам.

— Спасибо, сэр…

— Тобиас Морси. Рад помочь. Нужно что-нибудь еще?

— Добудь воды, — отозвалась Марта, высунувшись из самодельной палатки. — Только поторопись! — Затем она обратилась ко мне: — Мэри, иди сюда.

Ребекка все время стояла рядом с матерью: протирала ей лицо, держала за руку и шептала что-то ободряющее. Роды шли тяжело, это была мучительная борьба в тесном полумраке самодельной палатки. Шторм снова свирепствовал, но мы не слышали и не чувствовали его, балансируя на уходящем из-под ног полу, стараясь помочь ребенку родиться, а матери выжить. Миссис Риверс была очень слаба, поскольку из-за тошноты почти не ела за прошедшие недели. Младенец мог оказаться здоровым — в утробе не голодают, — но он лежал в неудачной позе.

— Я вижу его! Вижу! Осторожно. Осторожно… Вот так, вот так, молодец, продолжай…

Марта выкрикивала мне, что делать, и в то же время старалась успокоить мать. Вместе мы извлекли маленькое тельце наружу. Она перерезала пуповину и шлепнула младенца по мягкому месту.

Тишина.

— Возьми ребенка, — прошептала она мне. — Я займусь Сарой, не то она истечет кровью.

Ее руки были скользкими по самый локоть. Она передала мне младенца, блестящего от влаги и слизи. Мальчик был крупный и без видимых изъянов, но он не шевелился и не кричал, а тяжело обмяк в моих руках без признаков жизни. Ко лбу прилипли темные волосики. Веки сомкнуты, кожа с прожилками, бледно-фиолетовая и тонкая, как пергамент. Он был весь измазан кровью матери, но я разглядела, что губы у него синие.

Отец посмотрел на тельце и отвернулся. Я подняла взгляд от мальчика и увидела глаза его сестры. Они прожигали меня насквозь. Ребекка стиснула безвольную кисть матери. Еще немного — и она потеряет и мать, и брата. Я ожидала, что увижу отчаянье, боль, страх, но увидела только ярость.

Тогда я представила, что бы сделала бабушка на моем месте. Я открыла и вычистила рот младенца, затем всосала содержимое носа и сплюнула. Потом осторожно вдохнула в него немного воздуха. Ребенок по-прежнему не шевелился, но мне показалось, что кожа его порозовела. Я повернулась туда, где оставили деревянное ведерко, и окунула младенца в воду целиком. Ребекка вскрикнула и тут же подскочила ко мне: видимо, решила, что я пытаюсь утопить ее брата.

Шок от погружения сделал свою работу. Мальчик всхлипнул. Звук был едва различимый, словно писк котенка, но малыш был жив. Я взяла грубую льняную рубашку и стала растирать его, а затем вручила сестре.

— Его нужно во что-то завернуть.

Она закутала его и крепко прижала к себе. Затем снова перевела взгляд на меня. Ее палец коснулся моей щеки.

— Ты плачешь.

Я огляделась. Все в гробовой тишине уставились на меня. Матросы не кричали, ветер прекратился. Буря закончилась.

21.

Младенца назвали Ной. Спустя два дня после его рождения на борт прилетели две птички: одна похожая на голубя, а другая вроде дрозда, но покрупнее. Обе — не морские. «Это знак, ниспосланный самим Господом», — сказал преподобный Корнуэлл. И Джон Риверс решил дать младенцу имя в честь этого события.

С северо-востока дует свежий ветер. Капитан велел поднять все паруса, и корабль движется ровно и быстро. Мы ждем, что со дня на день увидим землю.

22.

Ной здоров, но миссис Риверс все еще слаба. Мальчика отдали кормилице — женщине, у которой есть и собственный младенец. Марта делает травяные сборы, которые я передаю Ребекке, чтобы она заваривала их для матери.

23.

Май — июнь 1659

Вчера раздался крик: «Земля! Вижу землю!» — и все так рванули на левый борт, что корабль чуть не перевернулся. Светловолосый паренек, показавшийся мне на солнце рыжим, проворно спустился с мачты, где дежурил. Он спрыгнул с каната и подскочил к капитану, который держал наготове серебряный шиллинг. Парень взял монету, подбросил ее вверх, и она заблестела на солнце. Затем он сунул награду в карман и улыбнулся, и зубы сверкнули ослепительно-белым на его смуглом лице.

Я прибилась к остальным, чтобы разглядеть землю. На горизонте маячила темная полоса, которая напоминала облако, но корабль подходил к ней все ближе, и вот уже завиднелись холмы и скалы над пеной прибрежных волн.

Мы очутились гораздо севернее, чем рассчитывали, но вид суши — все равно радость после стольких дней в открытом океане. Элаяс Корнуэлл вышел вперед, видимо, чтобы вознести хвалу небу, но в этот момент с кватердека раздался голос капитана:

— Прошу освободить палубы. Моим людям надо работать. Мы еще не доплыли, а это земли самого Дьявола.

Преподобный открыл рот, чтобы возразить, а его бледное лицо залилось краской от возмущения, но капитан уже отвернулся и выкрикивал команды матросам — измерить глубину, спустить лодку на воду. Так что Корнуэллу ничего не оставалось, кроме как увести паству на нижнюю палубу и возглавить службу там.

Решив, что мое отсутствие не заметят, я осталась смотреть на берег. Миля за милей, насколько хватало глаз, тянулась неровная линия острых камней. Я думала, что земля будет выглядеть гостеприимно, но не тут-то было. Она выглядела до мурашек пустой и унылой. Я поежилась.

— Мрачное зрелище, да? А ведь после стольких-то дней в море — ждешь, ждешь…

Рядом стоял парень, который первым заметил землю и заработал шиллинг.

— Да уж. Выглядит враждебно.

— Хорошо, что тут не надо высаживаться. Коварный берег: здешние камни расколят днище на куски, если подойти близко. Это дикий край, и живут в нем дикари. — Он сощурился и вновь повернулся ко мне: — Ты та девчонка, что спасла младенца? Говорят, он был мертвый, а ты вдохнула в него жизнь.

— Ничего подобного! — выпалила я, торопясь опровергнуть любой намек на волшебство. — Я просто прочистила ему рот и нос, чтобы он смог дышать.

— Мне-то что. Это люди поговаривают, — он пожал плечами и сменил тему: — Ты не шибко общительная, я смотрю.

Он кивнул в сторону нижней палубы, откуда доносился гул благодарственной молитвы.