Ведьмина кровь

— Это невозможно. Мне тоже грозит опасность.

Я ей не поверила. Она казалась мне неуязвимой.

— Уверяю тебя, это правда. Мой супруг поставил свою подпись на смертном приговоре королю. Как только вернется Карл, всех, кто к этому причастен, арестуют. — Она вздохнула, а когда заговорила вновь, голос ее был тихим, и в нем сквозила горечь: — Можно считать, что он подписал приговор самому себе.

Я не знала, что отвечать. Видимо, ее муж важный человек, раз он замешан в государственных делах. От этого дама стала казаться мне еще значительнее, но я замолчала не только поэтому. Моя бабушка не была роялисткой и во время войны хотела победы парламента, однако убийство короля считала страшным грехом. Мысль о том, что женщина передо мной замужем за преступником, ввергла меня в ужас.

— Почему тогда вы не бежите в Америку сами?

Она вновь покачала головой и повторила:

— Это невозможно. Мой муж не покинет Англию, он счел бы бегство трусостью, а я должна оставаться с ним. В любом случае ему и в Америке не спрятаться. После коронации Карла мы нигде не будем в безопасности… Тебе пора, — сказала она, резко переменив тему. — Собирайся.

Я растерянно оглянулась. Все мои вещи и так были на мне. Она спохватилась:

— Твой сундук уже собран. Я постаралась все предусмотреть. — Она протянула мне кошелек. — Здесь плата за путешествие и немного денег на всякий случай. Всюду орудуют воры, так что следи, чтобы кошелек не украли. Джон Риверс с остальными ожидает корабль в портовом трактире в Саутгемптоне. Возница знает, куда ехать. А это передай Риверсу.

Она протянула мне письмо и резко повернулась, чтобы уйти.

— Постойте! Госпожа, пожалуйста! — Я схватила ее за рукав. — Я столького не знаю!

— Что ж, спрашивай.

Ее тон стал холодным. Вопросы застряли у меня в горле, но я не могла ее так просто отпустить. Мне надо было знать главное.

— Почему вы мне помогаете?

— Я в великом долгу перед Элизой Наттл, которую ты считаешь бабушкой. И она так же дорога мне, как тебе. Она была моей нянькой, а позже выручила меня в трудное время, когда помощи ждать было неоткуда. Все эти годы я старалась поддерживать ее, следить, чтобы она не бедствовала.

Как Элиза Наттл умудряется сводить концы с концами без мужчины? Это всегда всех удивляло.

— Однако мой муж военный, а в последнее время еще и политик — мы все время переезжаем с места на место, и в последний раз я оказалась слишком далеко от Элизы. Когда мне стало известно, что происходит, было поздно, я не успела предотвратить… — Она осеклась и перевела дыхание. — Теперь единственный способ отблагодарить ее — помочь тебе. Вот и все. Поторопись, времени мало.

Она подошла ко мне, подняла вуаль и быстро обняла. От нее пахло цветами, меня окутал чарующий запах роз.

— Возьми на память и на удачу.

Она сняла с пальца кольцо с фиолетовым плоским камнем. В середине виднелась гравировка: инициал «Э». Я сжала кольцо в руке. Оно показалось очень тяжелым. Подняв взгляд, я увидела ее глаза. Поразительно — тот же странный цвет, сероватый с желтыми крапинками. Тогда я поняла, в каком именно долгу она была перед бабушкой. Четырнадцать лет она жила с этим грузом на душе. Передо мной была моя мать, и я понимала, что вижу ее в последний раз.

6.

Возница, огромный сутулый мужчина с длинными руками, поднял меня, словно я ничего не весила. Он был замотан в какое-то тряпье, а на голове его красовалась бесформенная черная шляпа, низко надвинутая на лоб. Он посадил меня на козлы, а потом с удивительной легкостью запрыгнул и сам. Огромные лошади нетерпеливо переступали с ноги на ногу и фыркали, от морд поднимался пар. Я закуталась в шерстяную накидку, радуясь, что она такая плотная.

Возница втянул ноздрями холодный воздух и пробормотал:

— Не иначе мороз ударит.

Он потуже затянул свой шарф, стегнул лошадей, и мы выехали с постоялого двора на мощеную улицу.

Булыжник вскоре закончился, и повозка затряслась по изрезанной бороздами дороге, ведущей на юг. С возницей мы почти не разговаривали. Я чувствовала себя совсем маленькой рядом с ним. И одинокой. Меня мучили сомнения и неопределенность. Куда приведет путь, в который я отправилась?

Я задремала, а когда внезапно проснулась, мы пересекали широкое поле.

— Вон камни Мерлина[2], — произнес возница и махнул кнутом вправо. Я повернулась и обомлела. Возможно, это и был великий Храм Ветров, о котором рассказывала бабушка, — круг из громадных камней далеко к югу от нашей деревни. Те, кто жил по старой вере, почитали такие круги как святилища. Время от времени бабушка отправлялась поклониться камням. Путь до них занимал целый день. Я не знала, что там происходило и кто еще там бывал, и чувствовала, что лучше не расспрашивать. В таких местах совершались таинства, понятные только посвященным.

Вскоре исполинские камни исчезли из виду. Вокруг было черным-черно, и только дорога разворачивалась перед нами бледной лентой в лунном свете.

Все остальное поглотила тьма.

7.

Я никогда раньше не видела моря. Еще до того, как возница решил меня разбудить, я очнулась оттого, что воздух стал другим. На щеках чувствовалась влага, пахло солью и гнилой рыбой, а в небе насмешливо кричали чайки. Кругом туман. Мачты и такелаж огромных кораблей выступали из мутной пелены, словно голые ветви деревьев зимой. Наша повозка громыхала по пристани, слышен был плеск воды и скрип деревянных корпусов. Я смотрела на них и гадала, на котором мне предстоит плыть в Америку.

Пуритане всегда встают рано. Рассвет едва наступил, а они уже завтракали в трактире. Я стояла на пороге, прислушиваясь к гомону голосов, грохоту тарелок, вдыхая запах еды, и чувствовала, что вот он — миг, который все изменит. Сейчас меня заметят, и жизнь навсегда станет другой. Мне хотелось убежать, но куда? Возница уже ушел. Деваться было некуда.

Первыми меня заметили дети. Они были хорошо воспитаны: ели тихонько, разговаривали, только если к ним обращались, но то и дело рыскали взглядом по комнате. Малыши, занимавшие целую лавку, уставились на меня, а затем начали переглядываться. Кто-то потянул за рукав девушку лет семнадцати с большими серьезными глазами. Она промокнула губы салфеткой и коснулась локтя мужчины, который сидел рядом.

— Отец…

Мужчина повернулся и увидел меня на пороге, однако встал только после того, как тщательно прожевал и проглотил еду. Ростом он был выше среднего, с сединой в светло-каштановых волосах, спадавших ему на плечи. Я решила, что он из крестьян: лицо обветрилось от работы на воздухе, а кожа вокруг глаз покрылась морщинами из-за ветра и солнца. Он протянул мне шершавую и мозолистую ладонь.

— Ты, должно быть, Мэри. Добро пожаловать, дитя мое. Мы тебя ждали.

— Благодарю, сэр, — ответила я и поклонилась. — Скажите, как мне найти Джона Риверса?

— Это я. — Голос у него был низкий, а слова он произносил медленно и слегка нараспев. Там, где я выросла, был совсем другой говор.

— Значит, это для вас.

Я протянула ему письмо. Он прочитал его и, кивнув, убрал за пазуху.

— Ты проголодалась? Садись. Поешь.

Он проводил меня к столу, и дети потеснились, чтобы освободить место на лавке. Его жена положила в тарелку кашу из котла. Она двигалась медленно, как человек с больной спиной. Я подумала, что она месяце на седьмом беременности, хотя под мешковатой одеждой сложно было что-то разглядеть. Девушка, которая заметила меня первой, налила мне кружку эля и повернулась помочь матери. Я произнесла благодарственную молитву — и за еду тоже, но главным образом за свое спасение.

Я ела, чувствуя любопытные взгляды, и украдкой сама всех рассматривала. Здесь было примерно двадцать семей, в основном люди среднего достатка — не богатые, не бедные. Вероятно, земледельцы и торговцы. Все в невзрачной пуританской одежде. Я не знала, какие это пуритане, — они могли принадлежать к любому из множества течений. А мне важно было не выдать себя, не сказать чего-нибудь лишнего. Оставалось внимательно наблюдать и продумывать поведение исходя из увиденного и услышанного.

Вскоре все потеряли ко мне интерес и продолжили разговаривать между собой. В голосах была тревога. Эти люди пострадали, как и многие в Англии: их жизни сломала война, неурожай, высокие цены, да и торговля не шла. Бабушка всегда говорила, что благоденствие и мир идут рука об руку, а наша страна не видела ни того ни другого уже много лет. Большинство просто смирилось с невзгодами, приняв их как неизбежность. Однако эти пуритане отличались от большинства. Они настолько отчаялись, были так разочарованы в настоящем и не уверены в будущем, что решили пересечь океан в поисках лучшей доли. Но им было страшно не меньше моего. Я смотрела вокруг и всюду видела отражение собственных страхов.

— Ты здесь одна, девочка?

Я обернулась и увидела пожилую женщину. Из-под чепца выбивались седые пряди, кожа походила на сморщенное яблоко, но взгляд был живой и ясный. Женщина улыбалась.

— Одна, — я попыталась улыбнуться в ответ, но это далось нелегко: в зале, где все были в кругу родных, я чувствовала себя сиротливо. — Меня зовут Мэри.

— А я — Марта. Марта Эвердейл. — Она по-мужски протянула мне руку. Пальцы у нее оказались сильные, а ладонь твердая, как дерево. — Я тоже одна. Дети и муж на том свете. — Она посмотрела куда-то вдаль, и на мгновенье ее будто бы захватили воспоминания. Затем она чуть наклонила голову набок и вновь поглядела на меня, словно что-то для себя решая. — Пожалуй, мы подружимся. Будем держаться вместе.

После завтрака Марта отвела меня наверх, в просторную комнату, служившую спальней для нескольких семей. Между скарбом и кроватями едва оставалось пространство для прохода. Марта предложила мне поставить сундук рядом со своими вещами.

— Здесь почти все — соседи, — сказала она. — Из одной деревни, в одну церковь ходили. Едем к нашему пастырю, преподобному Джонсону. Он уехал в Америку с частью нашего прихода. Мы собирались следом, но началась война. Какое-то время все надеялись, что она вот-вот закончится, а потом приходской совет решил не дожидаться этого. Надо перебраться к своим, община должна держаться вместе. Я хочу скорее увидеть своих сестер. У меня, кроме них, родных не осталось.

— Как же вы их найдете?

— Господь управит, — произнесла она уверенно, будто такой ответ был единственно возможным. Затем посмотрела на меня и улыбнулась. — А теперь, Мэри, расскажи мне: откуда ты?

— Из маленькой деревни под Уориком.

— У тебя там кто-нибудь остался?

Я покачала головой и опустила глаза, будто собираясь заплакать. Не хотелось говорить лишнего, но Марта и сама не стала расспрашивать. Вместо этого она взяла меня за подбородок и заглянула мне в лицо. Зеленые глаза будто видели меня насквозь: казалось, она и так знает всю правду.

Марта убрала с моего лица прядь и заправила ее под чепец. От ее пальцев пахло можжевельником, а от прикосновения стало щекотно. У нее были руки целительницы.

— Ты больше не одна. Ничего не бойся.

Марта подходила к людям, предлагала им помощь и всех знакомила со мной. Благодаря ее разговорчивости я могла спокойно молчать. Чем меньше я буду о себе говорить, тем лучше. Если начать лгать, можно запутаться. Пока что все думают, что я то ли племянница, то ли внучка Марты. И мы их в этом не разубеждаем.

Подросших сирот часто увозят в Америку. На новой земле нужны сильные мужчины, чтобы валить деревья и возделывать землю, и здоровые женщины, чтобы рожать и растить детей. Так что я здесь не одна такая. Некоторые семьи везут с собой чужих сирот. Бедные дети в сложном положении — вроде не слуги, но близко к тому. Как бы там ни было, я рада, что нашла Марту. Точнее, что Марта нашла меня.

Я наблюдаю за ровесницами, чтобы понять, как быть незаметной пуританкой. Ребекка Риверс, которая первой меня заметила, — идеальный образец для подражания: ведет себя тихо и помогает матери. Другие не настолько кроткие: хихикают, кокетничают с обслугой трактира и совсем не рвутся работать.

Вечером наконец появилась возможность заглянуть в сундук. Он небольшой, но добротный, и на нем мои инициалы: «М. Н.». Открывая его, я почувствовала, как сердце забилось от волнения. Как я и надеялась, поверх вещей лежало письмо.

«Мэри,

надеюсь, сундук тебе понравится, а его содержимое ты найдешь полезным. Запомни: глупо мечтать о несбыточном. Судьба разлучила нас, этого не исправить. Но знай, что я всегда о тебе помню, и ты не одна, что бы ты ни думала.

Я могла бы исписать еще много страниц, но не вижу в этом смысла.

Никогда не сомневайся, что я люблю тебя.

Прощай, и да пребудет с тобой Господь.

Э.»

Мои руки задрожали. Я снова перечитала эти несколько строк, словно они могли рассказать что-то еще о той, которую я так и не узнала. Затем я убрала письмо. Бабушка всегда говорила: «Былого слезы не изменят».

В сундуке я нашла несколько смен одежды и белья, отрез хорошей ткани, принадлежности для шитья: иголки, нитки, серебряный наперсток. А еще нож в чехле, оловянную тарелку и комплект столовых приборов. Все самое нужное, аккуратно уложенное, как будто служанкой.

На дне оказались чернила, перо и пачка сложенных пополам листов. Я стала их перебирать, надеясь, что все же найду ответы, которых так жаждала. Охватившее меня разочарование быстро превратилось в злость. Все страницы оказались пустыми.

Но чернила и перо мне пригодятся, я буду вести записи. Я вижу, многие пуритане ведут дневник, чтобы запечатлеть все детали своего большого путешествия. Возьму с них пример. Тем более что мне одиноко, безумно одиноко, что бы Э. ни писала.

8.

Когда я приехала, наш корабль уже был готов к отплытию, но с приливом пришел туман, а вместе с ним — мертвый штиль. Целыми днями море скрывает бескрайняя и неподвижная завеса. Мужчины то и дело выходят на причал, а женщины все смотрят из окон. Волнение растет с каждым часом. Корабли могут задерживаться так неделями — из-за безветрия или, наоборот, из-за шторма. Пуритане — народ бережливый, а каждый шиллинг, потраченный здесь, пригодился бы в Новом Свете.

Наступает вечер. Туман все так же непрогляден. На постоялый двор пришел человек с продолговатым рыхлым лицом — это капитан судна. Он хочет посоветоваться со старейшинами прихода. Они считают, что ничего не поделаешь: это Божья воля, а потому завтрашний день объявлен днем покаяния, молитвы и поста. Капитан уходит в мрачном расположении духа, бормоча под нос проклятья и не веря, что молитвы чем-то помогут.

9.

Сегодня вместо завтрака были молитвы. Мы повторяли их за человеком, которого я раньше не видела. Долговязый и очень худой. На нем круглая шляпа, из-под которой свисают прямые и желтоватые, как лен, волосы. Ему нет и тридцати, но, судя по всему, он уже имеет сан, и старейшины относятся к нему с уважением.

Я шепотом спросила у Марты, кто это.

— Элаяс Корнуэлл. Племянник преподобного Джонсона. Он с нами недавно, приехал из Кембриджа.

Хоть он и молод, но сутулится как старик. Марта называет это осанкой книгочея. Черное одеяние болтается на нем мешком, а костлявые запястья нелепо торчат из рукавов, словно ему не нашлось одежды по размеру.

Бледные пальцы, перепачканные чернилами, по-паучьи перебирали страницы Библии. Наконец он нашел нужный текст, окинул взглядом склоненные головы и приготовился говорить.

Элаяс Корнуэлл напоминает хорька. У него молочно-белое лицо с острыми чертами, которые как будто стянуты к длинному узкому носу с квадратным розовым кончиком. Мне постоянно кажется, что он вот-вот этим кончиком пошевелит.

Он снял шляпу и снова посмотрел на нас. Его бледные глаза поймали мой взгляд раньше, чем я успела опустить голову. На высоком лбу появились недовольные морщины, и мне даже померещилось, что он все-таки пошевелил носом, учуяв во мне самозванку. Я быстро уставилась в пол.

Отметив нужный отрывок пальцем, он поднял взгляд от Библии — читать не было необходимости, он помнил текст наизусть. Наполнивший тесное помещение голос удивил меня: густой и низкий, необычный для такого тощего человека.

— Мы — богоизбранные люди! Господне намерение очевидно: И Я устрою место для народа Моего… и укореню его, и будет он спокойно жить на месте своем, и не будет тревожиться больше, и люди нечестивые не станут более теснить его, как прежде…

Вторая книга Царств. Бабушка позаботилась, чтобы я знала Библию.

Звучный голос разносился над собранием. Люди кивали головами, некоторые слегка раскачивались в такт его словам. Преподобный говорил вещи, в которые здесь верил каждый.

— …а если мы нарушили волю Его, отступили с избранного для нас пути, мы должны молить о прощении. Нужно покаяться…

Какое-то время я слушала внимательно. Он был красноречив, но время шло, и мне стало трудно сосредоточиваться на его речи. Стараясь не замечать усталости в затекших ногах, я погрузилась в собственные мысли. Однако я привыкла к долгим молитвам и умело изображаю благочестие.

Бабушка ходила в церковь в любую погоду и всегда брала меня с собой, хотя путь от нашей лачуги до деревни был неблизкий — четыре мили туда и четыре обратно. Каждое воскресенье она приходила в церковь. Даже после того, как пуритане выгнали священника, сожгли его одеяние, раскололи статуи святых и Девы Марии, разбили цветные витражи и заменили алтарь простым столом. Она приходила, когда начались сплетни, и ненависть стала преследовать нас. Бабушка не пропустила ни одной службы, даже когда ее поймали и прочертили железной булавкой крест на лбу, чтобы лишить ее ведовской силы. Она не вздрогнула — стояла, опустив голову, и смотрела, как на каменные плиты пола капает кровь.

— Мэри? Мэри! — Я почувствовала, как меня трясут за руку. — Молитва закончена.