На торный путь

Просить Анну Иоанновну нужды не было. Уперев для верности ружьё в край стрельни, она прицелилась и спустила курок. Выстрел оказался метким, кабан осел на задние ноги и, дёрнувшись пару раз, свалился. Довольная Анна Иоанновна дунула на замок ружья, сгоняя в сторону ещё курившийся над полкой дымок, и, повернувшись к обер-егерю, распорядилась:

– Свежины мне в охотничий домик отправь.

Охотничий домик, построенный на самой опушке леса, находился в трёх верстах от поляны. Обычно государыня там только ночевала, имея обыкновение весь день проводить в ягд-вагене, и сейчас ей представилось, как она, сытно поужинав зажаренным на вертеле мясом, будет коротать вечер в обществе сердечного друга…

* * *

Фельдмаршал Миних был разъярён и никак не мог успокоиться, так как у него первый блин вышел комом. Остановив коня на обочине то ли большой тропы, то ли плохой дороги, Миних в который раз мысленно возвращался к случившемуся. Застоявшийся конь прядал ушами, и фельдмаршал сдерживал его, натягивая повод. Теперь Миних всё время был в седле, оставив свой шлаф-ваген далеко позади. К тому же под Перекопом казаки захватили обитую красным сукном ханскую двуколку, но и она была ни к чему. Да и зачем повозка, если приходилось то одолевать косогор, то ехать берегом какой-нибудь речки, вода в которой, как правило, была горьковато-солёной. Зато оказавшаяся в ханской коляске подзорная труба английской работы Миниху приглянулась, и он откупил её у казаков для себя.

Вот и сейчас, глядя через неё на проходящие мимо войска, Миних снова вспоминал начало похода. Когда он, выйдя из Перекопа, двинулся на Козлов, тут же появившиеся татары, держась на расстоянии пушечного выстрела, заставили его армию идти только в каре. Вдобавок при переходе через мелкий морской залив Балчик случился разрыв каре, и бывшие неподалеку татары немедленно бросились на армейский обоз. Произошла сильная стычка, но русские отбились и даже окружили сотни две татар, однако решительного боя не произошло. Русская армия осталась на месте, а неприятель отошёл и расположился лагерем всего в каких-то двенадцати верстах.

Миних решил воспользоваться моментом и приказал генералу Гейну с трёхтысячным отрядом солдат и донских казаков, не мешкая, подойти ночью к неприятельскому лагерю и утром напасть на татар врасплох. Однако генерал Гейн провёл половину ночи в ранжировке солдат и потому опоздал. В результате на лагерь налетели только подошедшие вовремя донцы, и они поначалу даже имели успех, но позже татары опомнились и в начавшейся схватке чуть не перебили казаков, которых спасло лишь то, что припозднившиеся солдаты Гейна, наконец-то показавшись вблизи, заставили устрашённого неприятеля отступить.

Взбешённый неудачей, казалось бы, верного дела Миних в ярости тотчас приказал арестовать генерала Гейна за неисполнение приказа. Проведённый немедля военный суд, лишив генерала Гейна чинов и дворянства, отправил его в драгуны служить пожизненно рядовым. Если бы Гейн, в точности исполнив приказ, не добился успеха, приговор, конечно же, не был бы столь суров. Однако фельдмаршал Миних, утвердивший решение суда, полагал, что в таких делах строгость необходима и какой бы то ни было снисходительности допускать просто нельзя.

Правда, потом татары уже не отваживались приближаться к русским и дела пошли лучше. Когда армия подошла к Гезлёву[26], там уже начался сильный пожар. Генерал Магнус Бирон с гренадерами, донцами и запорожцами атаковал город, но ворота оказались открытыми. Правда, пришлось идти через полыхающее предместье – это татары сами подожгли дома христианских купцов. Вступая на улицы, генерал Бирон всё время опасался нападения, но, как оказалось, бывшие в городе турки частью ушли к Бахчисараю, а частью, сев на суда, стоявшие в гавани, отплыли в Константинополь.

Гезлёв был окружён прочной стеной из камня, с большими башнями и широким, высеченным в скале рвом. Турки держали там гарнизон в три тысячи человек, и, если бы они не ушли, взятие Гезлёва могло сильно затянуться или не удалось бы вообще. Городские дома в основном были каменные, пожар их не тронул, и, хотя обыватели попрятали свои ценные вещи, солдаты с казаками добрались до всего. Кроме того, там было найдено столько разных припасов, что их хватило на всю армию. К тому же казаки, захватив баранов и иной скот, обеспечили солдатам мясной приварок. Одновременно от Перекопа пришёл генерал Лесли с двухтысячным отрядом, доставив припасы с Украины.

Обеспечив таким образом армию, фельдмаршал Миних продолжил поход на Бахчисарай и сейчас, перебирая в памяти, как всё было, следил за прохождением войск. Внезапно его внимание привлекла некая задержка, происшедшая впереди. Миних присмотрелся и увидел, что с той стороны, против хода, к нему скачет всадник. Это был Манштейн. Отличившийся при штурме Перекопа капитан теперь постоянно был при Минихе, исполняя разные поручения фельдмаршала, и, похоже, уже спешил с докладом о продвижении авангарда.

Едва подъехав, капитан осадил коня и радостно сообщил:

– Ваше высокопревосходительство, виктория!

Генерал-майор Лесли был направлен влево от армии, шедшей вдоль Чёрного моря, чтобы выбить татар из селений и обезопасить фланг. Похоже, там случилась удача, и Миних, чувствуя, как охватившая было его злость отступает, коротко бросил:

– Докладывай!

– Генерал Лесли упредил татар. – Манштейн сдержал плясавшего под ним коня и закончил: – Татары поначалу крепко бились, но их вынудили бежать.

– Это всё? – недовольный краткостью сказанного, спросил Миних.

– Нет, – капитан, поняв своё упущение, поспешил добавить: – Пленные показали: хан ждёт прибытия семи тысяч турок, которых ему должны выслать с кораблей капудан-паши, пришедших в Кафскую гавань.

– Добро. – Услышанная новость обрадовала Миниха, и он поинтересовался: – А впереди что?

– По дороге изобилие фуража и воды. – Капитан улыбнулся. – Татары вроде как попались на нашу хитрость.

Уходя из Гезлёва, фельдмаршал велел распустить слух, что он якобы возвращается в Перекоп, и, похоже, татары будут разорять именно ту дорогу. Так это или нет, проверять нужды не было, впереди Миниха ждала ханская столица, и он, молча кивнув, тронул коня.

На подходе к Бахчисараю татар не оказалось, и фельдмаршал остановил колонну. Вскоре ему сообщили, что ущелье, ведущее к ханской столице, свободно, но татары, заняв удобные позиции на возвышенностях, ждут появления русских.

И тогда фельдмаршал решил снова пойти на хитрость, разделив армию на две части. Четверть войска во главе с генералом Шпигелем осталась охранять обоз, а сам Миних, дождавшись темноты, налегке скрытно провёл своих солдат ущельем и утром, неожиданно для неприятеля, без боя вышел к Бахчисараю. Татары с яростью напали на русских, сбили донских казаков и оттеснили пехотный полк, захватив при этом пушку. Миних выслал на подмогу генерала Лесли с пятью полками и артиллерией. Татары, опять-таки не выдержав пушечного огня, бежали, бросив взятое ими орудие.

Убедившись, что угрозы со стороны хана нет, фельдмаршал двинул часть армии на Бахчисарай. Однако боя не случилось, татары, а заодно и все обыватели сбежали, оставив город на разграбление. Правда, в то же время татары напали на оставленный позади отряд генерала Шпигеля, но тот, окружив свой лагерь телегами, приказал палить из-за этого временного укрытия, в результате чего нападавшие были отброшены. После окончательного ухода татар армия вновь соединилась, став лагерем на реке Альма, а сам Миних, сопровождаемый эскортом, проехал в Бахчисарай.

Встретивший его там Манштейн доложил, что, хотя город пуст, как и в Гезлёве, добыча хороша, вот только ханский дворец – несколько больших и красивых домов – обращён в пепел, на что Миних только насмешливо усмехнулся, заметив:

– Полагаю, мои солдаты и так довольны.

– А чего им не быть довольными, коли победа одержана? – Манштейн тоже улыбнулся. – Ханскую столицу без боя взяли, и все солдаты знают, за доблесть офицерский шарф получить можно.

– Это ты о чём? – Поняв, что капитан об этом говорит неспроста, Миних в упор посмотрел на Манштейна.

– Я про солдата Михайлова, который на Перекопский вал первым вышел, – согнав улыбку с лица, напомнил капитан.

– Ну так что, ты прямо говори. – Фельдмаршал нахмурился.

– Солдат Михайлов вовсе не Михайлов. На самом деле он из рода Долгоруких. Государыня велела его пожизненно в солдатском звании содержать, – кратко изложил суть дела Манштейн.

Миних знал, что князья Долгорукие, как и все верховники, были в жесточайшей опале, но фельдмаршал решил держать слово и потому жёстко сказал:

– Это моё дело, – а затем, обрывая ненужный разговор, деловито спросил: – Генералы здесь?

– Так, ваше высокопревосходительство, здесь, – поспешил ответить Манштейн и, сообразив, что угодил впросак, пождал губы.

Генералы ждали Миниха в ханском саду возле устроенного тут фонтана. Капли воды, словно отсчитывая время, мерно падали в мраморную чашу. Какое-то время фельдмаршал следил за их парением и только потом обратился к генералам:

– Полагаю, следует идти на Кафу… Что скажете?

Генералы переглянулись, и первым высказался Магнус Бирон:

– Диверсия на Акмечеть ничего не дала. Город сожгли, но бывший там калга сбежал. Опять же удравший из плена грузин показывает: турки ушли в Кафу, а татары в горах укрылись.

Миних, посылавший отряд в Акмечеть, чтобы захватить пребывавшего там татарского военачальника, ничего не сказал и посмотрел на генерал-майора Лесли, а тот, поняв невысказанный вопрос, негромко заметил:

– Окрестности Кафы опустошены.

Было ясно: турки ждут нападения, и тогда генерал-поручик Измайлов решил высказаться прямо:

– В армии нашей убыль большая, к тому же от этой клятой жары солдаты ослабли и теперь еле ноги передвигают.

Миних окинул взглядом внимательно смотревших на него генералов и понял: поскольку на Кафу идти нельзя, надо возвращаться к Перекопу…

* * *

Начальник её величества собственной Тайной разыскных дел канцелярии генерал Ушаков стоял, опершись о бревенчатый парапет набережной, и смотрел на недавно одетые камнем равелины Петропавловской крепости, раскинувшейся на другом берегу Невы. Из-за стен бастионов, грозно ощетинившихся пушками, виднелись гребни крыш внутренних строений, увенчанные взвившимся высоко в небо посверкивающим на солнце шпилем собора. Левее, на Флажной башне Нарышкинского бастиона, полоскался уже поднятый по утреннему времени гюйс.

День обещал быть погожим, тянувший над водой ветерок освежал и вроде как располагал к созерцательности, но мысли начальника Тайной канцелярии, приученного за долгие годы службы, начатой ещё при государе Петре Алексеевиче, к порядку, были заняты другим. Хотя с той бурной декабрьской ночи прошло много времени, дело верховников ещё шло. Головина отправили на Соловки, а его сына сослали в Берёзов, Долгорукий топтал камеру Шлиссельбургского застенка, и только старик Голицын, коему было уже за семьдесят, пока оставался в своём имении Архангельском.

Однако раздумья генерала были прерваны. На бастионе за рекой прозвучал сигнальный выстрел, и Ушаков, оттолкнувшись от парапета, поспешил к пристани, так как дом, где разместилась Тайная канцелярия, после переезда из Москвы находился на территории крепости. Личный разъездной бот перевёз Ушакова через Неву, и генерал, пройдя через ворота, охраняемые караульными, направился к канцелярским палатам. Тут, встреченный у дверей адъютантом, он поднялся к себе и сел за рабочий стол. Обстановка здесь была конечно же не дворцовая, и только генеральское кресло лоснилось вытертыми до блеска кожаными подлокотниками.

Со своего места Ушаков видел через окно чисто прибранный плац, на котором обычно строился гарнизон крепости, чтобы вести учения по артикулу. Сейчас плац был пуст, и генерал, мельком глянув в окно, вызвал своего особо доверенного секретаря Хрущова. Верный помощник явился тотчас и, остановившись за три шага от стола, преданно посмотрел на начальника. Ушаков окинул его взглядом и первым делом задал свой дежурный вопрос:

– Ну, излагай, что есть нового?

Секретарь было напрягся, а затем, не заглядывая ни в какие бумажки, выложил:

– Посол гишпанский герцог де Лириа вельми приветно о нашей государыне в своём донесении писать изволил.

– Хорошо, что он там писал, представишь отдельно, порадуем государыню. Однако то, что послы касательно войны нашей пишут, выделяй особо, – напомнил Ушаков и спросил: – Ещё что?

– Ещё преображенцы и семёновцы ропщут, недовольны, что почитай все высшие офицеры – иноземцы. Опять же на войну идти желания не выказывают.

– А зачем ходить? Им и тут вольготно, – усмехнулся начальник. – Пообжились в Петербурге. На что идти?

– Раньше гвардейцы вроде как охотно ходили, а тут… – не договорив, осторожно предположил секретарь.

– Им благ хочется, – кратко пояснил Ушаков и, поразмыслив, добавил: – Блага все от государя, а коль государь на войне – значит, и они там.

Хрущов уразумел намёк на Анну Иоанновну и всё же рискнул возразить:

– Однако измайловцы желают… – начал было Хрущов, но, заметив мелькнувшее на лице начальника недовольство, тут же сменил тему, сообщив: – Ещё преображенцы в кабаке по поводу извещения про свинью ёрничали…

Генерал молча кивнул, он помнил, как по возвращении Анны Иоанновны с охоты, затянувшейся на целую неделю, газета «Санкт-Петербургские ведомости» писала: «Всемилостивейшая государыня изволила потешаться охотой на дикую свинью, которую изволила из собственных рук застрелить». В глубине души Ушаков и сам думал, что стрельба по свиньям – не царское дело, а пристрастие государыни к стрельбе в глубине души осуждал, но предпочитал помалкивать, поскольку слово не воробей.

Не желая ничего говорить об этом, Ушаков выждал паузу и спросил:

– Из Архангельского что?

Секретарь весь подобрался и деловито изложил:

– Старый Голицын безвылазно пребывает в имении, читает книжки.

– Вот только что читает… – глубокомысленно заметил начальник и умолк.

Ушаков знал о стремлении верховника ввести иное правление и просто не понимал, как это можно ограничивать монарха, а править не только в Сенате, но вдобавок слушать некий парламент из дворян, горожан, крестьян и лиц духовного звания. Впрочем, обсуждать такое с помощником Ушаков не собирался и, кивком отпустив секретаря, задумался. После того как генерал-майор подал Анне Иоанновне челобитную с просьбой принять самодержавство, он вошёл в силу, как начальник Тайной канцелярии получил право доклада государыне и сейчас решал, с чем отправляться во дворец.

Надумав в конце концов ехать, Ушаков встал с кресла и, никем не сопровождаемый, пошёл к крепостным воротам. Оттуда всё тот же разъездной бот, как обычно, отправился по Неве, плывя мимо парадного фасада Летнего дворца, причём даже с реки сквозь большие зеркальные окна можно было разглядеть его богатое внутреннее убранство. Сам же Летний дворец был построен прямо на речном берегу. Это было длинное, всячески украшенное одноэтажное здание, у боковых крыльев которого возле спусков к воде стояли четыре вызолоченные царские яхты.

Караул, стоявший у ворот Летнего сада, беспрепятственно пропустил начальника Тайной канцелярии, и он, бывавший здесь неоднократно, спокойно пошёл по аллее, привычно держась в стороне от окон Садовой анфилады. В саду было много украшавших его статуй, боскетов и фонтанов, но они Ушакова не интересовали. Правда, генерал отметил, что включавшиеся от случая к случаю фонтаны не работают и, значит, важных гостей во дворце нет. Не было сейчас и той напряжённой тишины, когда в саду специально выпускают птиц, на которых пожелала охотиться Северная Диана, как льстиво называли Анну Иоанновну зарубежные гости.

Вход в жилую часть дворца был прямо из сада, и через малый подъезд Ушаков без труда попал во вседневную, разукрашенную дорогой драпировкой, опочивальню царицы. Отвесив глубокий поклон и поприветствовав Анну Иоанновну:

– Поздорову ли почивала государыня-матушка? – всем своим видом показывая готовность услужить, Ушаков исподволь огляделся.

Вокруг одетой в летнее шёлковое платье Анны Ионновны крутились и безумолчно болтали всякий вздор шуты, но вид у неё был утомлённый, и Ушаков про себя отметил, что, похоже, вчерашнее шумство во дворце затянулось. Увидев начальника Тайной канцелярии, государыня поначалу настороженно глянула на него, потом выслала из опочивальни сразу притихших шутов и, самолично закрыв дверь в фрейлинскую, со скрытым беспокойством спросила:

– Ну, с чем заявился?

– Да покаместь, государыня-матушка, всё тихо, – поспешил заверить её Ушаков. – Голицын в своём Архангельском тихо сидит, книжки читает.

Услыхав про главного верховника, Анна Иоанновна сверкнула глазами:

– Небось, опять задумал чего-то такого… Он сам в своих писаниях что за правление учинить-то ладил?

– Швецкое, государыня-матушка, – напомнил Ушаков.

– Швецкое, – зло повторила Анна Иоанновна и тихо, но со значением произнесла: – Ты, генерал, присмотрись-ка получше, нет ли чего такого…

– Сделаем, государыня-матушка, – сразу уразумев, о чём речь, со всей преданностью пообещал Ушаков.

Лицо Анны Иоанновны просветлело, и она усмехнулась.

– А теперь говори, сам-то по какому делу?

– Да то, матушка, дела воинские. – Ушаков вздохнул. – Фельдмаршал Миних генерала Гейна в рядовые драгуны за нерадение произвёл.

– Ай, молодца фельдмаршал! – неожиданно рассмеялась Анна Иоанновна. – Правильно сделал, я деньги зря платить не хочу.

– Так, матушка, – растерялся начальник Тайной канцелярии. – Только как бы иноземцы, что у нас служат, не того…

– Ништо, потерпят! – резко оборвала его Анна Иоанновна и, видимо, вспомнив митавское житьё, с усмешкой сказала: – Им там, в ихних герцогствах да королевствах, и жрать нечего, дров и тех нет, немытые ходят.

– Оно так, – поспешно согласился с государыней Ушаков и после короткой паузы заявил: – Вот только Миних ещё одно непотребство учинил. Солдата Михайлова, который на самом деле Долгорукий, за доблесть в офицеры произвёл.

– В прапорщики, значит. – Анна Иоанновна нахмурилась и вдруг спросила: – А власти у такого офицера сколь много?

– Да, почитай, нету, – заверил её Ушаков. – Стой при знамени и, ежели в сражении уцелеет, то может следующий чин получит.

– При знамени, говоришь, – наморщив лоб, государыня подумала, а потом махнула рукой. – Ладно, Миних – это Миних, пущай прапорщик Михайлов при знамени будет, но чтоб грамоте его не учить!

Анна Иоанновна строго глянула на Ушакова, чтоб удостовериться, всё ли тот уяснил как надо, а затем, открыв дверь в комнату, где сидели фрейлины, крикнула:

– Девки, пойте!

И тогда Ушаков, поняв, что аудиенция окончена, попятился к двери…

* * *

Генерал-фельдмаршал Пётр Ласси спешил к Азову. Его запряжённая четвернёй карета, раскачиваясь, как рыбачья лодка, быстро катила не по хорошо накатанной дороге, а скорее по истоптанной копытами сакме. Ласси, совсем недавно получивший столь высокий чин, горел желанием доказать, что его возвысили не зря, и приказал ехать не вдоль Украинской оборонительной линии, а гнать прямиком через степь. Вдобавок его сопровождал только отряд ландмилиции, где-то человек сорок, и по большому счёту в Диком поле, где сейчас рыскали татары, столь смелый поступок граничил с безрассудством. Впрочем, фельдмаршал верил в счастливую звезду и, раскачиваясь на кожаных подушках, решал, что надо предпринять, дабы взять город.

С весны Азов находился в осаде, и поначалу там всё шло неплохо. Войско было собрано в крепости Св. Анны, и его авангард, вышедший ещё затемно, внезапно напал на две каланчи, преграждавшие путь по реке. Одно укрепление было взято штурмом, из второго турки ушли сами, открыв русским судам свободный ход к морю. Войско, беспрепятственно подойдя к Азову, тут же начало фортификационные работы, блокируя город с суши, а передовой форт Лютис отряженная для этого дела команда вообще захватила одним ударом с налёта.

Однако, как оказалось, гарнизон города был чуть ли не многочисленнее осадного войска, и турки немедленно этим воспользовались, начав дерзкие вылазки. Так, по первости они чуть не захватили армейский обоз, и их удалось отбить с великим трудом. В другой раз почти тысяча янычар ударила по строящимся редутам, едва не сбив оттуда осаждающих. После этого, через малое время, из города вышел весь гарнизон, чтобы окончательно прогнать русских, но предусмотрительно посланные в засаду казаки нанесли решительный удар, заставив турок вообще отказаться от вылазок.

Неожиданно фельдмаршала, строившего планы осады, отвлекли крики кучера, принявшегося вдруг остервенело погонять лошадей. Мысли Ласси враз прервались, и он ощутил некое беспокойство. Карета мчалась всё быстрее, и Ласси, глянув в заднее окошечко, был удивлён, не увидев своего конного эскорта. Правда, пыль, взбитая несущейся упряжкой, столбом поднималась на дороге, не давая разглядеть, что там делается сзади.

Кучер снова принялся орать, и фельдмаршал, пытаясь узнать, что же такое происходит, попробовал выглянуть наружу. В этот самый момент заднее колесо, не выдержав бешеной гонки, разлетелось. Ласси ещё успел увидеть откатившийся в сторону перекошенный обод, и карета, сразу осев набок, остановилась, загородив дорогу. Фельдмаршала резко бросило вперёд, он ударился о стенку грудью, а затем, вышибив заклинившуюся дверь, наконец-то сумел высунуться.

Поначалу Ласси не понял, что творится. Кучер куда-то исчез, одна из лошадей, запутавшись в упряжи, упала и, силясь подняться, бьётся на земле, а форейтор передней пары лихорадочно режет ножом постромки. Фельдмаршал повернул голову и вздрогнул. Рассыпавшись по степи, к дороге неслись татары, причём большая их часть отчего-то забирала в сторону. Ласси схватил бывший при нём пистолет и одним прыжком выскочил из кареты, но сделать ничего не успел.

Какой-то прыткий татарин, вывернувшись откуда-то сбоку, взмахнув саблей, срубил форейтора и закрутился рядом, видимо сообразив, что может захватить важного пленника. Ласси пальнул чуть ли не в упор, татарин, выронив саблю, завалился в седле, а его испуганный конь порскнул в сторону. Фельдмаршал метнулся к упряжке, схватил за недоуздок лошадь форейтора, рывком оборвал надрезанные постромки и вскочил в седло. Он с места погнал намётом, а когда обернулся, то увидел, что с десяток подскакавших татар не гонятся за ним, сбившись возле кареты…

После такой встряски удачно избежавший опасности фельдмаршал предпочёл больше не рисковать и дальше ехал только вдоль укреплённой линии, что и позволило ему спокойно добраться до Азова, где Ласси, едва прибыв, созвал к себе генералов, руководивших осадой. На этом совещании выяснилось, что под Азовом никто не сидит сложа руки, к городу чуть ли не ежедневно подходят войска, ожидается прибытие артиллерии и в предвидении штурма роют сапу.

Однако, осмотрев лагерь сам, Ласси убедился, что всё далеко не так ладно, и вечером у себя в шатре фельдмаршал, стоя возле стола с разложенной на нём картой Азова, корил слушавших его генералов: