Помоги проекту - поделись книгой:
— Ого! — сказал Валерка-Арифметик. — Дело!
— Откуда взялась дыра — вот в чем вопрос? — удивился я. — Не было этой дыры!
Илюшка закрыл за собой доску, затем вытащил из кармана карандаш и написал что-то на доске. Потом Илюшка Матафонов сел на землю возле забора, раскрыл свою зеленую сумку, вынул из нее бумагу и стал писать.
— Раскопает он дела Леньки Пискунова! — сказал Валерка-Арифметик. — Ох, что будет!
— Валерка, — сказал я, — пошли в кино, Валерка! Мне мама дала сразу сорок копеек!
— Вот это дело, Борька! — обрадовался он. — У меня тоже есть двадцать копеек. — Да как засвистит от радости. — Ого-го! Киношка и мороженое! Чего еще человеку надо! Бежим скорее, Амери… то есть Борька!
Наша киношка кончается плохо
Мы с Валеркой-Арифметиком, конечно, пришли в кинотеатр за час до начала сеанса, а может быть, и раньше, чем за час. Делать нам было нечего, и мы давай шляться от одной тележки мороженого до другой. Мы с Валеркой опытный народ и знаем, что надо покупать самое замороженное мороженое, так как, если купишь раскисшее, так половину съешь, а половина растает на ярком забайкальском солнышке. Мы обошли не меньше пяти тележек, пока не решили: «Вот оно!»
Мороженое было такое холодное, что от него шел парок. Мы сначала проглотили слюну, потом вздохнули разом, сели на лавочку и начали есть. Я все приглядывался к тому, как ест мороженое Валерка-Арифметик, и во всем подражал ему. Он откусит маленький кусочек — я откушу, он подержит мороженое не откусывая — я подержу не откусывая. Сам-то я нетерпеливый, нервный, а Валерка спокойный такой, обстоятельный и — не зря его зовут Арифметиком — умеет хорошо рассчитывать. Он так рассчитает, когда ест мороженое, что порции в самый жаркий день хватает минут на двадцать.
Через двадцать минут мы съели мороженое и бросили палочки в урну — мороженое было «эскимо». Потом мы немножко походили, посмотрели, как пацан лет пяти мочит голову в фонтане, надрали ему за это уши — вдруг простудится; прочли все афиши, маленькие объявления, вроде «Сдается дом и продается пианино» и как раз тут оказалось, что можно заходить в кино.
Мы сели на свои места и тут я подумал, что было бы веселее, если бы с нами были Илюшка и Генка. Илюшка, тот всегда веселый, когда сидит в кино, а Генка пыхтит и ни во что не верит. «Врут»! — говорит он, хотя в киношке врать нельзя. Это в книге можно соврать, а в киношке не соврешь. Это уж я знаю точно: сам умею фотографировать.
Кино было интересное, хотя и допускались дети до шестнадцати лет. Ну, один мужчина, молодой еще, целуется с женой, а она спрашивает: «Ты меня любишь?» А он как засмеется: «Конечно, люблю!» Потом помолчал и говорит: «Я тебя еще и не такой любил!» Тут начинают показывать, какой он ее еще любил. Он, значит, возвращается с фронта, а она живет себе в землянке, вся оборванная и страшная. Ну, он ее давай снова целовать… Потом все возвращается обратно. Этот мужчина едет в болото и начинает прокладывать через него толстую трубу, по которой пойдет нефть или газ — это все равно. И вот один парень давай пролезать через трубу. Это здорово страшно, пролезать через трубу!
— Валерка, — шепотом спросил я Арифметика, — зачем он это через трубу лезет? Ты арифметику хорошо знаешь…
— При чем тут арифметика, — ответил он. — Надо лезть через трубу, значит — лезет!
— Я вас сейчас выведу из зала! — громким голосом сказал какой-то дядька впереди нас. Я глянул на него и обомлел. Полковник! Да еще авиации!
— Мы будем тихо! — сказал я полковнику и снова стал смотреть на экран, где тот парень уже вылезал из трубы, а тот, что целовал жену, очень этому радовался. Мне стало весело тоже, я забыл про полковника авиации и вдруг захлопал в ладоши.
— Чего ты делаешь! — перепугался Валерка и схватил меня за руки. — Сейчас выведет из зала!
И тут этот полковник авиации опять оборачивается ко мне. Я, конечно, очень пугаюсь и говорю:
— Я больше не буду, честное слово не буду!
— Я не про это! — говорит он. — Я про то, чтобы объяснить тебе, зачем надо в трубу лезть…
— А зачем, товарищ полковник?
— Чтобы трос провести! — говорит он шепотом. — Большая же экономия времени у Балуева получается… Молодцы, ребята!
— Это вы про кого? — спрашиваю я. — Про нас, или про того парня…
— Про всех! — говорит он. — А теперь давай замолкнем, не то нас действительно из зала выведут…
Вот какой он оказался, этот полковник авиации! Я, конечно, не удивился — все летчики должны быть хорошими людьми. Летчики — смелые люди, а смелые люди не бывают плохими.
И Илюшка Матафонов — смелый и хороший. Он очень хороший, этот Илюшка Матафонов, только черт дернул его объявлять войну Леньке Пискунову… Вспомнив про Илюшку, я сразу загрустил. Я больше ни разу не хлопал в ладоши, ни разу ничего не заорал.
Кино кончилось хорошо: толстую трубу протянули далеко-далеко. Зажегся свет, и я увидел полковника авиации — он, оказывается, был огромный, широкий. Как только такой входит в маленький самолет!
— До свидания, ребята! — сказал полковник и спросил: — Полезли бы вы в трубу?
— Если надо, полезли бы! — сказал я. — Будьте спокойны, товарищ полковник… До свидания!
Мы влезли в толпу и давай пробиваться вперед. От одной тетки так пахло духами, что меня чуть не стошнило. Однако мы выбрались на улицу раньше всех и сразу ослепли от яркого солнца. Мы, наверное, минут пять стояли с закрытыми глазами, пока привыкли к тому, что на улице день. Было уже три часа, и мы заторопились домой.
— Давай через скверик, Валерка! — предложил я, и мы побежали самой прямой дорогой через скверик. Пробежали мы, наверное, метров двести, как вдруг Валерка тихонько ойкнул в схватил меня за руку.
— Смотри! — испуганно шепнул он.
Я посмотрел, и у меня сразу в животе стало холодно и пусто, словно три дня не ел. Навстречу, из кустов акации, выходили Ленька Пискунов и три его дружка. Они, конечно, знали дорогу, которой мы ходим домой, и встретили нас в таком месте, где никого не было — ни прохожих, ни милиции.
— Бить будут! — еле слышно сказал Валерка-Арифметик!
Ленька с дружками тихонько, улыбаясь, подходили к нам!
Они все были в майках и бутсах, надетых на толстые гетры.
— Вот они! — сказал Ленька, подойдя к нам. — Вот они, два гада из четырех…
Двое Ленькиных дружков стали обходить нас с Валеркой сзади, и я подтянул живот, чтобы не было так страшно, выставил вперед оба кулака, а сам стал пятиться к забору, чтобы меня было трудно обойти сзади.
— Бей их! — закричал Ленька Пискунов.
Дальше я не помню, что было. Кто-то ударил меня, кого-то ударил я; кто-то пнул меня бутсой, кого-то я пнул ботинком; кто-то здорово зарычал, я тоже здорово закричал. Помню только, что в самом конце драки я все кричал: «Бей их в хвост и в гриву!», но очнулся я на земле и у меня кружилась голова, хотя никакой боли я не чувствовал.
— Бей их в хвост и в гриву! — еще раз почему-то закричал я.
Тут я захотел подняться с земли, но не смог, а когда все-таки поднялся, то услышал милицейский свисток и увидел милиционера, который бежал к нам. Валерка все еще лежал на земле, и из носа у него текла черная кровь.
— Кто? Где? Почему? — закричал милиционер, выплевывая изо рта свисток. — Кто? Куда ушли?
— Никто! — сказал я. — Не знаю их…
— Хулиганы с хулиганами! — заорал милиционер. — Обоюдная драка! Уведу в отделение…
— Не надо нас вести в отделение! — жалобно попросил с земли Валерка-Арифметик. — Несправедливо! Побили, да еще вести в отделение!
Милиционер давай ощупывать Валерку, смотреть его раны и ссадины, потом подошел ко мне, а у меня все уже было ясно: левый глаз начал так быстро пухнуть, что я им уже ничего не видел.
— Потрясно! — сказал милиционер, разглядывая мой глаз. — Кулаком… Орудия не применялись…
— Не применялись! — чуть не плача, подтвердил я.
Оказывается, Ленька Пискунов не дремал…
Я проснулся от того, что мама и папа кричали:
— Так вот он почему рано лег спать!
— Так вот он почему забрался с вечера с головой под одеяло!
Мне захотелось спрятаться от них, но было уже поздно, и я попытался посмотреть на папу и маму. Я их, конечно, увидал, но очень плохо: левый глаз у меня совсем не открывался, а правый от сна, наверное, тоже был какой-то узкий. Но я все-таки увидал папу и маму и даже то, какие у них были испуганные и бледные лица. Мама держалась обеими руками за щеки, а папина голова выглядывала из-за маминой головы, так как папа здорово выше мамы.
— Боренька! — прошептала мама. — Что это у тебя с глазами, Боренька!
— Во-первых, не с глазами, а с одним глазом, — сказал я. — У меня левый глаз подбит…
— И правый! — сказал папа. — Только немножко меньше…
— Боренька, скажи правду! — опять прошептала мама. Мне ее стало очень жалко, да и у папы было такое лицо, что только держись.
— Это Ленька Пискунов с компанией, — сказал я. — Это они нас побили без применения орудий…
— Каких еще орудий! — опять, хватаясь руками за щеки, закричала мама. — Господи, каких еще орудий…
Тут я сразу решил, что про нож, который будто бы есть у Леньки Пискунова, я им не скажу, а про остальное скажу.
— Ладно! — сказал я. — Слушайте!
Я им все рассказал. И про то, как Илюшка Матафонов расхотел играть по-старому, и как мы не захотели объявлять войну Леньке Пискунову, и как пошли в кино, и… как нас побили.
— Вот какая ситуация! — закончил я. — Сложная ситуация!
Пока я рассказывал, папа сел на стул, мама опустилась к моим ногам на кровать. Они оба молчали, глядели друг на друга, а когда я кончил, то даже друг на друга глядеть не стали, а просто сидели и молчали. Потом папа сказал:
— Вот так!
— Да, вот так! — сказала мама.
И как вдруг заговорят на английском.
— Пудель-мудель… Вери велл!
— Пудель-мудель… Вери велл!
— Взрослеют наши дети, взрослеют! — по-русски сказал папа. — Процесс взросления идет по пути нащупывания реальности. Начинается настоящая жизнь, когда каждый человек представляет свое собственное я…
— Гелий Борисович! — закричала мама на папу. — Гелий Борисович!
— Виноват! — сказал папа. — Больше не буду!
Они опять немного помолчали и начали так вздыхать, словно я получил в четверти сразу две двойки и меня хотят оставить на второй год. Они вздыхали, вздыхали, а потом папа сказал:
— Мне хочется, Борис, чтобы ты серьезно подумал о своем поведении. Хорошо ли ты сделал, что бросил товарища?
— Гелий! — сказала мама с ужасом. Гелий!
— Я Валерку-Арифметика не бросал! — сказал я.
— Речь идет не о Валерке, носящем прозвище Арифметик, — сказал папа, — а об Илье Матафонове, которого вы бросили в тот момент, когда он ощутил свое собственное я… Вы поступили не по-товарищески, Борис!
— Гелий! — застонала мама. — Гелий!
— Я попрошу не перебивать! — сердито ответил папа. — Речь идет, если хочешь знать, о мировоззрении… Я полностью разделяю и поддерживаю позицию уважаемого Ильи Матафонова!
— Но ведь наш Борис не трус! — воскликнула мама.
— В этом я как раз не уверен! — очень сердито сказал папа и встал. Он был такой высокий, чуть не до потолка. — Если мой сын бросает товарища в тот момент, когда товарищ собирается разоблачать вора, то я уже ни в чем не уверен!
— Гелий Борисович, — сказала мама. — Гелий Борисович!..
Они начали очень громко и сердито разговаривать по-английски, и, наверное, долго разговаривали бы, если бы не раздался телефонный звонок. Папа взял телефонную трубку и сказал в нее:
— Пудель-мудель… Простите, квартира слушает! Так! Хорошо! Очень хорошо! Это тебя, Борис! — сказал папа. — Звонит Валерий, носящий прозвище Арифметик…
Я взял телефонную трубку.
— Американец, то есть Борька, — сказал Валерка-Арифметик. — У меня Генка Вдовин сидит… Его тоже побили! Нос расквасили и весь новый пиджак изорвали…
— Кто побил? — заорал я в трубку.
— Ленька Пискунов с дружками! — ответил Арифметик.
— Ну вот! — сказал я маме и папе. — Генку Вдовина тоже побили.
— Этот Ленька Пискунов, оказывается, не дремлет! — сказал папа. Он был красный и очень злой. — Этот Ленька Пискунов сам начал наступление на вас… Ох, как я недоволен собственным сыном! Ох, как я недоволен им!
— Нечего разлеживаться в постели! — вдруг закричала на меня мама. — Иди, умывайся да будь человеком… Безобразие какое! Подумаешь, глаз ему подбили! Так он в кровати разлеживается, неженка несчастный!
Ситуация становится очень сложной
Генка Вдовин действительно сидел у Валерки-Арифметика и его действительно побили: нос у него распух. Генка сидел на диване злой, как черт, и зашивал свой новый пиджак.
— Вчера я этот пиджак спрятал, чтобы отцуха не видал, — сказал он, — а сегодня уже не спрячешь! Ты, может, умеешь штопать, Американец?
— Не умею, в хвост его и в гриву! — сказал я. — Они где тебя поймали, Вдовушка?
— В скверике… Там же, где вас! Я теперь убью Леньку, Пискунова! — Генка перестал зашивать свой пиджак, весь побледнел и даже заскрипел зубами. — Я теперь убью этого Леньку Пискунова! — повторил он. — Палкой или чем попадет…
Мы с Валеркой-Арифметиком переглянулись, и я подумал, что Генка и на самом деле может убить Леньку Пискунова. Генка вообще всегда любит дать кому-нибудь в ухо, а уж если его задели — то берегись! Он точно такой, как собака-бульдог, этот Генка Вдовин. У нашего соседа-пенсионера есть бульдог по имени Принц. Так вот этот бульдог однажды так вцепился в палку, которой его через щелку в двери дразнил Валерка-Арифметик, что эту палку сам сосед-пенсионер еле вытащил.
Поделиться книгой: