Смута в России. XVII век

Сопоставление известий «Нового летописца» с более беспристрастным дневником датского посла Акселя Гюльденстиерна дает редкую возможность, показать как правда и вымысел перемешались в позднейшей истории царя Бориса Годунова. Действительно, оба источника подтверждают, что Семен Годунов запрещал докторам оказывать какое-либо содействие в болезни королевичу Иоганну, причем даже вопреки прямому распоряжению царя Бориса Годунова. Лживость Семена Годунова, вызвала буквально ненависть датских послов. Но на этом все достоверные детали в «Новом летописце» кончаются и начинается грандиозная ложь о царе Борисе. Из датских записок известно продолжение истории: царь Борис лично вмешался в конфликт докторов с их начальником и, даже, не надеясь на Аптекарский приказ, вызывал известных в Москве знахарок (но безуспешно, все они боялись царского гнева). Рассказывая о похоронах датского королевича, капитан Жак Маржерет писал, что «император и все его дворянство три недели носили по нему траур»[78].

На самом деле и все, кто желал королевичу добра, и кто не хотел его видеть в Московском государстве понимали одно, что брак с «прирожденным» государем был очень выгоден царю Борису Годунову, не до конца избавившемуся от комплекса «царского родственника». То, чего не имел «по крови» сам царь Борис Годунов, он мечтал приобрести для своих детей и своего рода. Что бы ни писал «Новый летописец» о возможной опасности для царевича Федора Борисовича Годунова от датского королевича, принцип престолонаследия по мужской линии был очевиден. Царевичу Федору также была подыскана в Грузии картлийская царица Елена и этот брак тоже способствовал бы укреплению династии[79]. Грузинские цари именно при правителе Борисе Годунове вступили в вассальные отношения с Московским государством, стремясь отстоять независимость Грузии в историческом противостоянии с Турцией и Персией. Брак царевича Федора Борисовича и картлийской царицы Елены (столицей этого грузинского царства был Тбилиси), если бы он состоялся, имел бы далеко идущие последствия для России на Кавказе.

Успехи первых лет убаюкали Бориса Годунова, принятая им на себя роль благодетеля подданных стала его второй натурой. И кому было судить, стало ли милосердие лицом или маской царя Бориса. Лучше известно другое, что царь был не чужд проявления признаков земного признания. Очень скоро стало заметно стремление Бориса Годунова к собственному прославлению. Над всей Москвой вознеслась и отовсюду была видна на многие десятки километров колокольня церкви Ивана Великого в Кремле, где красовались имена царя Бориса Годунова и его сына. Запись на ней гласила: «Изволением Святыя Троицы, повелением великого государя царя и великого князя Бориса Федоровича всея Русии самодержца и сына его, благоверного великого государя царевича и великого князя Федора Борисовича всея Русии, храм совершен и позлащен во второе лето государства их 108-го [1600]». Борис Годунов не удовольствовался этим и, по свидетельству дьяка Ивана Тимофеева, особенно осуждавшего царскую гордыню во «Временнике», приказал написать золотом свое имя на неких подставках, чтобы все могли прочитать его на церковном верхе: «на вызолоченных досках золотыми буквами он обозначил свое имя, положив его как некое чудо на подставке, чтобы всякий мог, смотря в высоту, прочитать крупные буквы». «Бельский летописец» писал в статье «О Иване Великом» под 7108 (1600) годом: «Того же лета совершена бысть на Москве в Кремли-городе на Москве на площади колокольня каменная над Воскресеньем Христовым в верху Иван Великий и верх лоб и крест украсиша златом и подпись ниже лба златом учиниша для ведома впредь идущим родом»[80].

Здесь упоминается самый большой «проект» царя Бориса, призванный на века утвердить память о нем, но строительство особого храма Воскресения или «Святая святых», так и не осуществилось. Исаак Масса знал ювелира Якова Гана, который сделал портрет Ксении Годуновой, отвезенный в Данию и еще один грандиозный заказ царя: «отлил 12 апостолов, Иисуса Христа и архангела Гавриила, коим Борис расположил воздвигнуть большой храм, для чего было приготовлено место в Кремле; и он хотел назвать его «Святая святых», полагая в добром усердии последовать в том царю Соломону». О храме «Святая святых» писал также Пискаревский летописец. Нам остается лишь догадываться, какой грандиозный храм, подобный Иерусалимскому собирался построить царь Борис[81]. Подданные в этот момент расцвета власти Бориса Годунова были весьма довольны происходящим и не стремились пока осуждать своего самодержца. Однако отвечать перед историей всегда приходится самому правителю. Гордыню царя Бориса Годунова вспомнили позднее, когда все, что он создавал, стало разрушаться и надо было объяснить пришедшую Смуту.

Дело Романовых

Первыми в источники начинают проникать сведения о «болезнях» царя Бориса Годунова. Дьяк Иван Тимофеев оставил свидетельство о «неисцелной болезни и скорби недуга телесна» у царя, разжигавшие «ненависть его и неверие на люди»[82]. С болезнью, питавшей мнительность и подозрительность царя, связали его поощрение доносов. Статья «О доводах холопьих на бояр» предваряет подробный рассказ «Нового летописца» об опале царя Бориса Годунова на род Романовых. Истоки подозрительности царя приписаны автором летописи стремлению знать все, что происходит в государстве. Капитан Жак Маржерет тоже обращал внимание, что царь Борис Годунов долго болел во время приезда посольства литовского канцлера Льва Сапеги, из-за чего оно задержалось в Москве. Подозрительность царя, по мнению Маржерета, возросла с появлением уже в 1600 году слухов о том, что царевич Дмитрий жив. Борис Годунов «с тех пор целые дни только и делал, что пытал и мучал по этому поводу. Отныне, если слуга доносил на своего хозяина, хотя бы ложно, в надежде получить свободу, он бывал им вознагражден, а хозяина или кого-нибудь из его главных слуг подвергали пытке, чтобы заставить их сознаться в том, чего они никогда не делали, не видели и не слышали»[83].

Такое доверие к «доводчикам» (доносчикам), их поощрение и жалованье, обычно, отличает правителей, стремящихся к абсолютной власти. Ничего нового в этом для Бориса Годунова не было, кроме того, что с началом 1600-х годов доносительство превратилось в систему, описанную «Новым летописцем». Кстати именно в этом контексте осуждения доносов в летописи едва ли не впервые возникает понятие «Смута»: «И от такова ж доводу в царстве бысть велия смута, яко же друг на друга доводяху»[84]. В описании атмосферы «окаянных доводов», охватившей не только боярских холопов, но и священнический чин, мужей и жен, детей и отцов отчетливо слышится их моральное осуждение.

По какой причине царь Борис Годунов так изменил себе? Видимо, он боялся уже не за себя, а за продолжение династии. Считая годы своего царствования, царь Борис неминуемо должен был возвращаться мыслями к тому, что будет после него. Поэтому царь Борис Федорович решил помочь своему сыну устранить самых вероятных конкурентов в правах на престол и тех, кто ранее дерзал вмешиваться в вопросы престолонаследия. Сначала царь Борис Годунов включил в крестоцеловальную запись запрет присягать царю Симеону Бекбулатовичу. Этим была устранена любая, даже гипотетическая возможность привести к власти жившего на покое потомка ханов Золотой Орды. Правда, современники, да похоже и сам царь Симеон Бекбулатович, были уверены еще в одном преступлении царя Бориса Годунова. Жак Маржерет ссылался на лично слышанный им рассказ царя Симеона о том, как тот ослеп, выпив отравленного вина, присланного от царя Бориса (правда, скорее всего рассказ этот звучал уже во времена Лжедмитрия I)[85].

Главным событием царствования Бориса Годунова, оказавшим трагическое влияние на развитие Смуты, оказалась опала на бояр Романовых. Как в свое время опричнина Ивана Грозного переломила на две части время его правления, так и романовское дело уничтожило иллюзии относительно новой династии. Царь Борис Годунов рассчитался с боярами Романовыми прежде всего за их действия во время царского избрания. Сохранились только слухи о том, как царский жезл едва не попал в руки старшего из братьев Романовых и единственного на тот момент боярина, Федора Никитича. У этих слухов, как и у подозрений царя Бориса Годунова были все основания. Два клана Годуновых и Романовых, даже несмотря на их многолетнюю дружбу, подтвержденную клятвами и родственными браками, во время выбора царя в 1598 году разошлись навсегда. Поэтому опала оформляла уже совершившийся раскол между двумя кланами, делая невозможным какое-либо последующее примирение. Прямо надо сказать, что Борис Годунов брал этот грех на душу ради династических интересов сына царевича Федора Борисовича. Возможно, что какая-то связь существовала и с начавшимися болезнями царя Бориса Годунова, испугавшегося, что он не успеет укрепить свое царство настолько, чтобы власть спокойно перешла к его сыну Федору. Упоминавшаяся выше посылка за самым лучшим «дохтором Яганом» в Любек 24 октября 1600 года точно совпадает по времени с возможным началом дела Романовых! Во всяком случае, внезапное изменение в настроении царя Бориса и начавшаяся подозрительность в отношении подданных выглядят труднообъяснимыми. Хотя, быть может, причина все-таки в уже появившейся «молве» о спасении царевича Дмитрия.

«Дело Романовых» началось с доноса «казначея» Второго Бартенева, служившего во дворе у боярина Александра Никитича Романова. Виною всему оказались мешки с «корением», найденные в боярском доме (подложенные Бартеневым в «казну» по версии бояр Романовых). Известно, что расправа над всем романовским родом была тяжелой. Но попробуем выступить адвокатом Бориса Годунова и рассмотрим сам процесс отдельно от очевидных, но не доказуемых сегодня обвинений царя в умысле на Романовых. Причем для защиты придется использовать не официальный акт о наказании Романовых, а то, что мы знаем из «Нового летописца» и других враждебных царю Борису Годунову источников. Комплекс документов, известных после публикации в «Актах исторических» в 1841 году как «Дело о ссылке Романовых»[86], относится, по правовой терминологии, к исполнению наказания. Самый ранний документ в этом «Деле» датируется 30 июня 1601 года.

Второй Бартенев действовал по указке небезызвестного Семена Годунова, указания которому, якобы, передавал царь Борис Годунов. Но, как видно из дела датского королевича Иоганна, малосимпатичные качества Семена Годунова могли быть вполне перенесены на его царствующего родственника. Когда началось следствие, на двор к Романовым был послан окольничий Михаил Глебович Салтыков, чья служба, видимо, не будет забыта, и уже в 1601-м году он получит боярство. Но, как и в случае с делом царевича Дмитрия, когда главою следственной комиссии был назначен член разгромленного боярского клана князь Василий Иванович Шуйский, формально можно говорить о стремлении царя Бориса соблюсти беспристрастность расследования. Насколько известно, приезд окольничего Михаила Глебовича Салтыкова на романовский двор на Варварку и изъятие им мешков с «корением» не поминался ему через десять лет, когда он действовал в одной партии с Романовыми.

Дело бояр Романовых, связанное с неким «волшебством», подлежало не царской, а духовной юрисдикции[87]. Поэтому, как и положено, следствие велось патриархом Иовом: «и привезоша те мешки на двор к патриарху Иеву и повеле собрати всех людей и то корение из мешков повеле выкласти на стол, что будто то корение вынято у Олександра Никитича и тово довотчика Фторово поставиша ту в свидетели». Публичное разбирательство дела вызвано не только чрезвычайным поводом: подозрение падало на одну из первых боярских семей в государстве. На двор к патриарху «приведоша» всех братьев Романовых, начиная со старшего Федора Никитича Романова, который и должен был ответить за весь род. Боярская дума приняла самое активное участие на стороне обвинения, и Романовы ничем не могли оправдаться: «Бояре же многие на них аки зверие пыхаху и кричаху. Они же им не можаху что отвещевати от такова многонародного шума». Вряд ли Федор и Александр Никитичи молчали из-за того, что не могли перекричать толпу. Для них, очевидцев и участников многих опальных дел, видимо, не оставалось сомнений, что пришел их черед.

За полвека доминирования в Боярской думе род Романовых имел самые устойчивые позиции, обеспеченные им родством с первой женой царя Ивана Грозного Анастасией Романовной. Ее брат и царский шурин Никита Романович при других обстоятельствах мог быть таким же правителем, как и Борис Годунов. Первенствующее положение в Думе Никиты Романовича было неоспоримо. Его детей Федора, Александра, Василия, Михаила и Ивана, которых на Москве ласково звали Никитичами, любили как наследников заслуженного рода и детей известного боярина, оставившего по себе память даже в исторических песнях. У правителя Бориса Годунова был «завещательный союз дружбы» с Никитой Романовичем, умершим в самом начале царствования Федора Ивановича. Об этом союзе писал близкий к Романовым человек — князь Иван Михайлович Катырев-Ростовский, и ему можно верить. Борис Годунов, когда был правителем Московского государства, выполнял условия этого завещания. Федор Никитич Романов первым получил боярский чин и заседал в Думе. Александр Никитич Романов попал в Боярскую думу самым первым, по воцарении Бориса Годунова. И от всего этого царь отказывался и обрушивал свой гнев даже не на одних старших братьев Романовых, с которыми он при послушной Думе, мог справиться и раньше, а на весь романовский род вместе с ближайшими родственниками.

«Новый летописец» рассказывал о начавшемся следствии: «Федора же Никитича з братьею подаваша за приставы и повелеша их крепити; сродников же их: князь Федора Шестунова и Сицких молодых и Карповых роздаша за приставы ж. По князя Ивана же Васильевича Сицкова послаша в Острохань и повелеша его привести и с княгинею и з сыном к Москве сковав. Людей же их, кои за них стояху, поимаша. Федора ж Никитича з братьею и с племянником, со князь Иваном Борисовичем Черкаским, приводите их не одиново к пытке. Людей же, раб и рабынь, пытаху розными пытками и научаху, чтоб они что на государей своих молвили. Они же отнюдь не помышлякяце зла ничего и помираху многие на пытках, государей своих не оклеветаху. Царь же Борис, видя их неповинную крове, державше их на Москве за приставы многое время; и, умысля на конешное их житие, с Москвы посылаше по городом и монастырем»[88]. Как видно следствие затронуло весь разветвленный клан Романовых не только по мужской линии, но и их родственников по женской линии — князей Сицких, Черкасских и других. Доказательств, кроме «корениев», больше никаких получено не было, но и их было достаточно, так как это было прямым нарушением крестоцеловальной записи Борису Годунову.

Расследование дела заняло действительно «многое время». Р.Г. Скрынников установил, что арест Романовых состоялся еще осенью, в ноябре 1600 года и следствие тянулось более полугода[89]. Тронуть Романовых, без того, чтобы нарушить иерархию многочисленных боярских и княжеских родов было невозможно. Тогда действовало правило, что за действия одного родственника отвечал весь род. Еще до того как случилась романовская катастрофа, у нее были грозные предвестники. Царь Борис Годунов действовал по веками проверенному принципу «разделяй и властвуй». В 1600 году Федор Никитич Романов проиграл местнический спор князю Федору Андреевичу Ноготкову-Оболенскому, не боявшемуся, как мы помним, даже обидеть других Оболенских — Репниных, в своих счетах с Романовыми. Решение царя Бориса Годунова полностью удовлетворяло амбиции князя Федора Андреевича и ставило его «местами больше», не только Федора Никитича Романова, но и его деда — отца царицы Анастасии Романовны. А.П. Павлов, обративший внимание на этот случай, писал: «Этим самым как бы перечеркивалось правительственное значение рода Романовых, основанное на родстве с прежней династией»[90]. Следовательно, при желании полностью уничтожить местническое значение рода Романовых царь Борис Годунов мог бы организовать их преследование без пролития крови. Не меньше, если не больше, жаждали изгнания Романовых из Думы другие бояре, пылавшие гневом на них «аки зверие», что и проявляется в деталях расследования дела.

За время следствия царь Борис Годунов, видимо, убедился в справедливости обвинений в умысле на его жизнь, поэтому в итоге прямым гонениям подверглись все Романовы — братья Федор, Александр, Василий, Михаил, Иван Никитичи и дочери Никиты Романовича княжна Евфимия Никитична Сицкая и княжня Марфа Никитична Черкасская со своими семьями[91]. Старшего боярина Федора Никитича заставили принять постриг и разлучили с женой Ксенией Ивановной Шестовой и детьми, сослав его на Двину в Антониев-Сийский монастырь. «Виновника» общих бед Александра Никитича царь Борис Годунов «сосла к Стюденому морю к Усолью, рекомая Луда», где он и погиб. Также умерли в ссылке братья Михаил Никитич и Василий Никитич, которых, по обвинению летописца, «удавиша» в Наробе и Пелыме. Оставшегося брата Ивана Никитича, выдержавшего ссылку в Пелыме, сначала «моряху гладом», но потом помиловали и разрешили ему в 1602 году воссоединиться с остатками романовской семьи в их вотчине в селе Клины Юрьев-Польского уезда. Умер в ссылке на Белоозере князь Борис Канбулатович Черкасский, но его жене и детям Борис Годунов дальше уже не мстил и они тоже оказались в Клинах (все послабления Романовым и их ссыльным родственникам были сделаны царем Борисом Годуновым в начале сентября 1602 года, накануне приезда в Москву датского королевича Иоганна — жениха царевны Ксении Годуновой). Другие близкие родственному кругу Романовых князья Сицкие, князья Шестуновы, Шереметевы, Долматовы-Карповы, которых затронуло следствие, были наказаны не так сурово, ссылкой в «понизовые города» и на дальние воеводства. Из этого ряда несколько выделяется тяжелая опала князя Александра Андреевича Репнина, но об его самых дружеских отношениях с боярином Федором Никитичем Романовым хорошо известно.

У Романовых были основания считать, что царь Борис Годунов этими ссылками, как сказано в «Новом летописце», «похотя их царское последнее сродствие известь». Однако заметим, что никаких прямых указов о казни погибших в ссылке братьев Александра, Василия и Михаила Никитичей Романовых не существовало. Как заметил А.В. Лаврентьев, «судьба семейства Романовых не была уникальной, и во всех случаях просматривается желание Годунова вывести из политической жизни старшего в роде, обезглавив семью, но не пресекая род под корень, как во времена опричного террора»[92]. Действительно, годуновский «почерк» очень заметен. Формальный повод для последовавшей опалы на Романовых действительно существовал. Но цель репрессий состояла не только в восстановлении «справедливости», наказание преследовало еще и династические интересы Бориса Годунова. А для этого были все средства хороши.

Мог ли царь Борис Годунов предвидеть то, что приставы так жестоко начнут преследовать Романовых? Конечно, он знал, как в Московском государстве относятся к царским изменникам и как много желающих «грызть» государеву измену пуще царя. Капитан Жак Маржерет писал о царе Борисе: «его считали очень милосердным государем, так как за время своего правления до прихода Дмитрия в Россию он не казнил публично и десяти человек, кроме каких-то воров, которых собралось числом до пятисот и многие из них, взятые под стражу, были повешены. Но тайно множество людей были подвергнуты пытке, отправлены в ссылку, отравлены в дороге, и бесконечное число утоплены…»[93]. Все же доказать умысел Бориса Годунова, якобы, приговорившего братьев Романовых к тайной смерти, невозможно. Напротив, документы дела о ссылке Романовых беспристрастно зафиксировали прямые распоряжения приставам, чтобы они не усердствовали в наказании ссыльных больше, чем надо. Чересчур уж глубоко где-то в душе Бориса Годунова должна была скрываться ненависть к Романовым, чтобы сказать, что все случилось по его наущению. Но своей ближайшей цели он достиг — о ссыльных Романовых и их родственниках было мало что известно, вплоть до конца его царствования.

Следующая опала постигла окольничего Богдана Бельского. Царю Борису Федоровичу поступил донос от «немцев» о том, что его окольничий ведет себя в новопостроенном городе Цареве-Борисове как удельный князь, и даже дерзнул высказаться, «что он теперь царь в Борисграде, а Борис Федорович — царь в Москве»[94]. В Московском государстве никогда не прощали вольное обращение с царским именем и титулом. Если окольничий Богдан Бельский действительно высказался в таком ключе, то это могло стать законным основанием для начала политического расследования о «слове и деле государевом». Возможная неосторожность забывшегося в донских землях окольничего, действительно, имевшего основания чувствовать себя на вершине местной власти в этом отдаленном пограничье, опять оказалась выгодной царю Борису Годунову. За Богданом Бельским — любимцем царя Ивана Грозного — имелся давний грех. В 1584 году, после смерти царя Ивана Васильевича, в Москве произошло выступление против Бельского, обвиненного и в отравлении самого Грозного царя, и в умысле на его царских детей, и в том, что сам хотел воцариться[95]. Правитель Борис Годунов, хотя и был когда-то в приятельских отношениях с опальным Богданом Бельским, больше не допускал его влиять на дела в Москве. Во время династического кризиса 1598 года Богдан Бельский, по всей видимости, поддержал Романовых. Есть даже свидетельство о том, что его кандидатура тоже рассматривалась в качестве претендента на престол после царя Федора Ивановича, но эта версия выглядит слишком уж фантастичной. Дарованный Богдану Бельскому чин окольничего, как оказалось не отменил какие-то честолюбивые мечты Богдана Бельского. Царь Борис Годунов правильно не оставил своей подозрительности к нему и отослал строить Царев-Борисов. В 1601 году пришел час расправы с тем, кто по справедливости ее заслужил. Опять было следствие и опять, как и в деле Романовых, по обещанию царя Бориса Годунова, данному при вступлении на престол, не было смертной казни. Но некоторые детали все же выдают застарелую неприязнь. Царю Борису Годунову оказалось мало полагавшейся для обвиненных в государственных преступлениях конфискации имущества и ссылки. По словам Конрада Буссова, царь приказал служившему в его иноземной охране «шотландскому капитану по имени Габриель… вырвать у самозванного царя пригоршнями всю густую длинную бороду». О том, что Богдана Бельского унижали «многими позоры» сообщал и «Новый летописец»[96]. Это серьезное унижение, как оказалось впоследствии, не было забыто Бельским. В московской толпе, громящей Годуновых перед вступлением в Москву самозваного царевича Дмитрия Ивановича, обвиняющий голос этого окольничего был очень слышен.

«Царево-Борисовское» дело имело эхом еще одно следствие, коснувшееся других участников давних событий, разыгравшихся после смерти царя Ивана Грозного в 1584 году. Тогда, по сообщениям источников, рязанские дворяне Ляпуновы, примкнули к восставшим москвичам — посадским людям, выкатывали царь-пушку, чтобы разбомбить Фроловские (Спасские) ворота Кремля, если им не выдадут на расправу Богдана Бельского (двор Богдана Бельского был одним из немногих дворов светских лиц, находившихся в Кремле): «Приидоша же и приступиша х Кремлю и присташа к черни рязанцы Ляпоновы и Кикины и иных городов дети боярские и оборотиша царь-пушку ко Фроловским воротам и хотеша выбита ворота вон»[97]. Правитель Борис Годунов расправился с самоуправными провинциальными выскочками Ляпуновыми тотчас по смерти Грозного царя, но не оставил их «вниманием» и при своем царствовании.

После смены главного царево-борисовского воеводы окольничего Богдана Бельского возникло дело о провозе «заповедных товаров» на Дон. Само по себе оно было достаточно рядовым, но упоминание об этом вошло в разрядные книги. Причина состояла в продолжении сыска о злоупотреблениях Богдана Бельского, снова затронувшего и Ляпуновых. Рязанские дворяне были на службе, когда строился Царев-Борисов и обязаны были сообщить все, что знали о недозволенной торговле с донскими казаками: «хто на Дон донским атаманом и казаком посылали вино и зелье, и серу, и селитру, и свинец, и пищали, и пансыри, и шеломы, и всякие запасы, заповедные товары в нынешнем году, и как стал Царев-Борисов город, и из ыных городов?» Дворяне и дети боярские упоминали в сказках в феврале 1604 года о доходивших слухах о том, как «во ста первом на десять [1601–1602] году… Захарей Ляпунов вино на Дон козакам продовал, и пансырь, и шапку железную продовал». Имена Ляпуновых и Богдана Бельского снова оказались рядом, так как рязанцев обязали также донести об известных им случаях запрещенной торговли с Доном и в более ранее время при строительстве Царева-Борисова города. Они же отговаривались: «а в прошлом сто осмом году, как ставили Борисов город, а мы были с Богданом Бельским да с Семеном с Олферьевым, и мы, государь, в тех годах ничего не ведаем»[98]. В итоге на Захара Ляпунова была наложена опала и «по тем обыскным речам» он был бит кнутом. В этом случае все логично укладывается в запретительную политику царя Бориса Годунова по отношению к вольному казачеству, которым потом припоминали: «какая неволя была им при прежних государях, царях московских, а последнее — при царе Борисе: невольно было вам не токмо к Москве приехать, — и в окраинные городы к родимцам своим приттить; и купити и продати везде заказано»[99]. Не приходится удивляться тому, что о Ляпуновых, как и о вольных казаках, еще не раз услышат в Смутное время.

«Меженина»

Случившийся вслед за делом Романовых великий голод в Московском государстве в 1601–1603 годах окончательно смутил подданных царя Бориса Годунова. Православные христиане, живущие с мыслью об ответственности за их земные дела, связали воедино два чрезвычайных события: расправу с родственниками царя Ивана Грозного и небывалое стихийное бедствие, приведшее к неурожаю, голоду и эпидемии. Практически, любой летописец той эпохи упоминает о «меженине», «гладе», «морозобитии», обрушившемся на Русскую землю в 7109 (1601) году. Прямо современники говорили и о каре, последовавшей им за деяния царя Бориса. Авраамий Палицын именно отсюда начинает отсчет Смуты в главе «О начале беды во всей Росии и о гладе велицем и о мору на люди». По словам его «Сказания»: «и яко сих ради Никитичев, паче же всего мира за премногиа и тмочисленыя грехи наши и безакониа и неправды вскоре того же лета 7109-го излиание гневобыстрое бысть от Бога»[100].

Что же случилось тогда? Сначала все лето шли дожди, а потом, когда пришло время сбора урожая, после «Успеньева дня» 15 августа 1601 года ударили морозы. В некоторых местах на Семен день 1 сентября 1601 года выпал уже «снег великой». В любом случае, эти неурочные холода «сожгли» прямо на корню не успевший вызреть из-за дождливого лета урожай. Осенью, как и положено, посеяли «озимый» хлеб, но весной грозные удары природы повторились, и замороженное зерно просто не взошло. Тогда этот «зяблый хлеб» стали выкапывать из земли, чтобы прокормиться хотя бы им. Те, кто надеялся, что их спасет следующее лето 1602 года, тоже ошиблись в своих расчетах. Удар стихии повторился еще раз, оставив беззащитными сотни тысяч земледельцев. На третий год Московское государство впало уже в глубочайший кризис, страна была в хаосе, повсюду хозяйничали разбойники, объединившиеся в целое войско под командой некого Хлопка и давшие бой царским воеводам под самой столицей.

«Новый летописец» тоже считал голод 1601–1603 годов наказанием за грехи и описывал в статье «О меженине и на люди о мору з гладу» как все началось: «быша дожди велии во все лето, хлебу же ростящу: и как уже хлебу наливающуся, а не зрелу стоящу, зелен аки трава, на празник же Успения Пречистыя Богородицы бысть мраз велий и поби весь хлеб, рожь и овес. И того году людие еще питахуся с нужею старым хлебом и новым, а рожью тою сеяху чаяху, что возрастет; а на весну сеяху овсом, того же чаяху. Тот же хлеб, рожь и овес, ничто не взошло: все погибе в земле. Бысть же в земле глад велий, яко и купити не добыть. Такая же бысть беда, что отцы детей своих метаху, а мужие жен своих метаху же, и мроша людие, яко и в прогневание Божие так не мроша, в поветрие моровое. Бысть же глад три годы»[101]. Повторяет эту историю «Бельский летописец» в статье «О морозобитии» в 7109 (1601) году: «Того же лета августа в 29 день во всем Московском государстве мороз побил весь яровой хлеб и рожь, и купили хлеб всякий — рожь, и ячмень, и пшеницу — по два рубли четверть. И был голод в Московском государстве велик зело 3 годы, и многие люди от глада померли»[102]. Другой современник оставил потомкам лаконичную, но емкую по смыслу запись: «7109 году и во 110-м и во 111 году глад был за злые годы на всю Рускую землю».

Все источники той эпохи полны ужаса, сообщая самые тяжелые подробности о потрясениях людей, переживших голод. В.И. Корецкий, специально изучавший это время, нашел немало документальных свидетельств очевидцев о страшных следствиях хлебной дороговизны и голода: «многие мертвые по путем лежали, и людие ядоша друг друга, траву. Мертвечину, псину и кошки, и кору липовую, и сосновую… И видана отца и матери чад пред очима мертвых лежаща; младенцы, средние старии по улицам и по путем от зверей и от псов снедаемы». Иногда рассказы о голоде встречаются в самых неожиданных источниках, например, в приходо-расходных книгах Иосифо-Волощсого монастыря в 1602 году одним из монахов была сделана запись: «Того же 110-го году Божиим изволением был во всей Руской земле глад великой — ржи четверть купили в три рубли. А ерового хлеба не было никакова, — продолжалась запись в монастырских книгах, — ни овощю, ни меду, мертвых по улицам и по дорогам собаки не проедали»[103]. Свита датского королевича Иоганна, проезжавшего через новгородские и тверские земли в разгар голода в сентябре 1602 года тоже замечала, что по пути встречаются дома, где не было ни домашней птицы, ни скотины, ни тех же собак. Однако они приписывали это бедности. Царь Борис Годунов Сделал так, чтобы жених дочери и его дворяне ни в чем не нуждались, как в дороге, так и, особенно, во время пребывания в Москве, где их угощали разными яствами и «романеей».

«Читатель ждет уж…», что историк присоединит свой голос к хору обвинений летописцев царю Борису. Но и в этом случае попробуем не осудить, а объяснить действия Бориса Годунова во время голода. А он очень деятельно пытался уменьшить последствия голода. Разнообразие, как сказали бы сегодня, «принятых мер», действительно свидетельствует об ярком административном таланте и смелости царя Бориса Годунова. Пришло время узнать, действительно ли он был готов поделиться последней «срачицей», как клялся во время своей коронации 3 сентября 1598 года.

Обращение к источникам показывает, что Борис Годунов подтвердил свою репутацию «нищелюба». По свидетельству находившегося в то время в Москве на службе капитана немецкой пехоты Жака Маржерета: «император Борис велел ежедневно раздавать милостыню всем бедным, сколько их будет, каждому по одной московке…, так что прослышав о щедрости императора, все бежали туда, хотя у некоторых из них еще было на что жить… Сумма, которую император Борис потратил на бедных, невероятна; не считая расходов, которые он понес в Москве, по всей России не было города, куда бы он не послал больше или меньше для прокормления сказанных нищих»[104]. Однако сам царь Борис не мог стоять на раздаче денег и все было поручено чиновникам, сумевшим даже самое богоугодное дело обратить себе на пользу. «Приказные, назначенные для раздачи милостыни, — констатировал Исаак Масса, — были воры, каковыми все они по большей части бывают в этой стране». Подданные царя Бориса Годунова обвиняли его в разных грехах, но и сами были не прочь сыграть на добрых чувствах правителя царства. Помимо действительно нуждающихся, в Москве появились профессиональные нищие. Те, кто знал, где будет раздаваться милостыня, посылали туда своих ряженых в рубища родственников и приближенных, а стрелецкая охрана уже знала, кого надо допустить к раздаче милости, разгоняя палками настоящих бедных и калек. Исаак Масса лично видел «богатых дьяков, приходивших за милостынею в нищенской одежде»[105].

Интересно, что одним из источников царской милости было взятое в казну опальное имущество Романовых и других ссыльных бояр, которое и раздавал Борис Годунов! Авраамий Палицын писал об этом в «Сказании»: «домы великих боляр сосланных вся истощив и принесе в царскиа полаты и древняя царскаа сокровища вся им оскверни, от сего же милостыню творяще». Понять, в чем же тут вина царя Бориса, всего лишь, на первый взгляд, проявлявшего заботу о нищих, все-таки можно. Далее автор сказания, чтобы сильнее уязвить Бориса Годунова, приводит изощренный богословский аргумент из слов пророка Исайи о каре на прибавляющих к своему имуществу «неправедные сребреницы». По существовавшим тогда представлениям опальное имущество было «нечистым» и его следовало уничтожить, а не сохранять и уж тем более, не вносить в царский дворец и не использовать для благого дела[106]. Правда, отец Авраамий не заметил, как косвенно подтвердил обвинения в волшебстве, выдвинутые против Романовых, признав их конфискованные дома источником «скверны».

Царь Борис Федорович пытался чередовать раздачу милостыни с выработкой целой «индустрии» помощи голодающим, основанной на введении твердых цен на хлеб и общественных работах. Но теперь уже каждый царский шаг, даже самые разумные меры, тонули в хоре голосов его критиков или, что еще хуже, использовались в корыстных целях теми, кто умел извлекать выгоду даже из чужой беды. Уже осенью 1601 года, когда пропал выращенный урожай, цена на рожь достигла, например, в Соли Вычегодской целого рубля и хлебная «инфляция» продолжала раскручиваться. Видя это, 3 ноября 1601 года, царь Борис Годунов посылает указную грамоту: «И цена хлебу у Соли Вычегоцкой от часу прибывает и дорожает со дни на день болши прежнего, — писали старостам, целовальникам и судьям «всее Усолские и Вычегодские земли», — а посацким, и волостным людем делаетца многая нужа, что им по такове по болшой дорогой цене у скупщиков, и у хлебников, и у колачников хлеба купити неизможно». По этому указу были приняты меры против «скупщиков» в Москве и во всех других городах Московского государства. Хлеб предписывалось «сыскивать» во всех дворах, житницах, амбарах и лавках. Затем тех гостей и купцов, кто торговал зерном принуждали продавать его по определенной цене и понемногу, чтобы хватило на всех: «И за таким нашим царским великим утверждением и за крепко учиненною заповедью, — грозили в указе, — велели есмя учинити у Соли хлебную цену одну, купити и продавати ржи четь по полтине, овса четь в полполтины, ячменя четь в четыре гривны. А купити есмя велели всяким людем понемногу про себя, а не в скуп чети по две, и по три, и по четыре человеку»[107]. Четверть в московскую или новгородскую меру равнялась от 4 до 6 пудов зерна, будь эта мера реализована, людям хватило бы хлеба, чтобы пережить голодное время и потом посеять новый урожай. Однако не всем хотелось расставаться с барышами из-за любви к ближнему. Затворенными для голодных оказались даже монастырская и патриаршая хлебная «казна». И, наоборот, все, кто мог, бросились скупать остававшийся хлеб, чтобы перепродать его подороже. Видя это, Авраамий Палицын, осуждал «сребролюбцев» и обвинял их в том, что именно они стали причиной «начала беды по всей России»: «мнози тогда ко второму идолослужению обратишася, и вси имущей сребро и злато и сосуды и одежда отдаяху на закупы, и собираху в житницы своя вся семяна всякого жита, и прибытков восприемаху десятирицею и вящши». Наживаемые мгновенно капиталы разделяли людей, тогда и пригодились эти несимпатичные русские поговорки о том, что сытый голодного не разумеет и, что своя рубашка ближе к телу. Во всяком случае, именно в таком равнодушии к судьбам ближних обвиняет своих богатых современников Авраамий Палицын, видевший, что происходит в Москве: «Мнози бо имущей к разделению к братии не прекланяхуся, но зряще по стогнам града царьствующаго от глада умерших, и ни во что же вменяху».

Конечно, не все объяснялось хлебной спекуляцией, кто-то просто хотел сделать запасы на будущее, чтобы уберечь себя от угрозы голодной смерти. И здесь, несмотря на благие начинания царя Бориса Годунова, его подданные своими руками вымостили себе дорогу в тяжелые испытания Смутного времени. Пытаясь упорядочить хлебную торговлю, царь Борис успешно ее разрушил и начавшиеся процессы являются классическим пособием на тему «как устроить гражданскую войну в России». Хлеба в стране оставалось еще достаточно. Как писал тот же Авраамий Палицын, потом еще четырнадцать лет «от смятения» им питались «во всей Русской земле». Борис Годунов отказался от закупок голландского зерна, услужливо привезенного иноземными купцами, прослышавшими про голод в России и возможность неплохо на этом заработать. Из объявленного 16 мая 1602 года в Нарве «продажного хлеба» ржи и других товаров на царский обиход, как и в прежнее время были закуплены редкие вина[108]. Значит, царь считал, что может справиться собственными силами. Но вмешавшись запретительными мерами в частный торг, царь Борис уничтожил коммерческую инициативу и ее место быстро заняли неповиновение, всеобщий обман и подозрительность. Царь приказывает печь хлеб «определенного веса и по определенной цене», а пекари, по свидетельству Исаака Массы, «для увеличения тяжести пекли его так, что в нем было наполовину воды, от чего стало хуже прежнего»[109]. В обстановке «доводов» сыпались обвинения даже патриарху и монастырям, где обычно скапливались запасы хлеба. Только житницы самого царя Бориса были широко раскрыты, как ворота, всем бедным и голодным.

Узнав о выдаче милостыни, в Москву по всем дорогам бросились голодные люди. Царь Борис, по известию «Нового летописца», «повеле делати каменное дело многое, чтобы людем питатися, и зделаша каменные полаты болшие на взрубе, где были царя Ивана хоромы». Слух о том, что в Москве можно прокормиться на перестройке двора Грозного царя, видимо, быстро разошелся, но привлек не только всех, способных к черновым строительным работам, но также обычных разбойников. Поэтому благая мера царя Бориса грозила превратиться в кошмар и ужас всех больших дорог государства, особенно подмосковных, по которым сбирались в столицу будущие наемные рабочие.

Скученность голодающих людей, не имевших крова в Москве, очень быстро стала причиной «мора». Возникла новая тяжелая проблема, что делать с телами умирающих, которых не успевали подбирать на улицах. И снова царь Борис Годунов нашел быстрый ответ: «повеле мертвых людей погребати в убогих домах и учреди к тому людей, кому те трупы сбирати»[110]. Во всем этом, кроме знакомых жителям Московского государства санитарных мер, была другая духовная сторона человеческого ухода без покаяния, с которой не могли не считаться люди той эпохи. Поэтому-то и понадобилось создавать, как пишут источники, три специальных кладбища — «скудельницы» для людей, умерших скоропостижной смертью[111]. Авраамий Палицын в своем «Сказании» привел какие-то известные тогда цифры погребенных: «И за два лета и четыри месяца счисляющу по повелению цареву погребошя в трех скудельницах 127 000, толико во единой Москве». И не удерживается от возгласа, вспомнив о других неисчислимых жертвах голода: «Но что се? Тогда бысть в царствующем граде боле четырех сот церквей, у всех же тех неведомо колико погребше христолюбцы гладных. А еже во всех градех и селех никто же исповедати не может: несть бо сему постижениа»[112]. О более чем 120 000 умерших в Москве от голода писал также Жак Маржерет: «они были похоронены в трех назначенных для этого местах за городом, о чем заботились по приказу и на средства императора, даже о саванах для погребениях»[113]. Кстати, стоит подчеркнуть эту деталь, встречающуюся у упомянутых авторов — погребение умерших в Москве царь Борис Годунов брал на свой счет.

Меры по борьбе с голодом коснулись не одной Москвы, но всего государства. В 1602 году была достроена Смоленская крепость и завершение ее строительства тоже укладывается в продуманную логику организации общественных работ. Царь Борис Годунов, по свидетельству одного знакомого Жака Маржерета, послал в Смоленск огромную сумму в 20 000 рублей. Но ни раздача милостыни, ни попытки занять людей работой и дать им твердый заработок не помогали. Многие были тогда уверены, что счастье отвернулось от жителей Московского государства готовы уже были искать виноватых. Кроме того, как бы велико ни было желание царя Бориса помочь всем нуждающимся, сделать этого он все равно не мог. Люди оставались один на один со своими несчастьями, но надо выяснить, какой выбор они делали.

Много уже сказано о злоупотреблениях, однако было бы неверно остановиться только на этом. В «Житии» муромской дворянки святой Ульянии Осорьиной содержится рассказ о бедствиях голодных лет времени царя Бориса Годунова. Ее жизнеописание подтверждает все, что нам известно о тяжелых голодных летах и показывает, как в течение немногих лет приходит в упадок хозяйство вдовы Ульянии, выбравшей другой путь — выживания вместе со своими «рабами» и «челядью» (то есть крестьянами и холопами): «В то же время бысть глад крепок во всей Русстей земле, яко многим от нужда скверных мяс и человеческих плотей вкушати, и множество человек неисчетно гладом изомроша», писал автор «Жития» Ульянии Осорьиной». Переходя к рассказу об Ульянии Осорьиной, он рассказывал как и ее, вместе со всеми, постиг неурожай и голод, как она пыталась накормить своих людей и удержать их от пагубного воровства, распродавая свое имущество: «В дому же ея велика скудость пищи бысть и всех потребных, яко отнюдь не прорасте из земля всеяное жита ея. Коня же и скоты изомроша. Она же моляше дети и рабы своя, еже отнюдь ничему чужу и татьбе не коснутися, но елико оставляшася скоты, и ризы, и сосуды вся распрода на жито и от того челять кормяше и милостыню доволно дояше, и ни единаго от просящих не отпусти тщима рукама. Дойде же в последнюю нищету, яко ни единому зерну не остатися в дому ея». В конце концов видя, что уже не может прокормить своих крестьян, Ульяния Осорьина дала им вольную: «Она же распусти рабы на волю, да не изнурятся гладом»[114]. Немногие оставшиеся с нею люди собирали кору и лебеду и пекли «хлеб», который стал сладок странникам и нищим, потому что был испечен «с молитвою», а сама вдова Ульяния не возроптала, а все приняла со смирением.

В этом житийном повествовании отразилась еще одна важная деталь социальной истории той эпохи. Проблемы с голодными крестьянами и дворовыми людьми возникли прежде всего у небогатого мелкопоместного дворянства, жившего в уездах Московского государства. У приказчика крупной боярской вотчины всегда было больше возможностей собрать излишки хлеба, перераспределить его для нуждающихся или ссудить зерном крестьянина в счет будущего урожая. Но большинство поместий в Московском государстве было другими, в них входил «двор помещиков», да еще два-три крестьянских двора. Таких, зависимых от служилого человека работников может быть и насчитывалось меньше десятка. В южных уездах бывало и так, что сын боярский и службу нес, и землю пахал. Городовые дворяне и дети боярские жили со своими крестьянами и холопами в одном сельце, а не в отдельных усадьбах, как в более позднее время. Кроме того, дворянин тогда еще мало чем отличался от подавляющей массы крестьянского населения страны по одежде и своей образованности.

Царь Борис Годунов вынужден был и здесь вмешаться со своими знаменитыми указами о крестьянском выходе 1601–1602 годов[115]. Особенно популярным было обращение к этим указам у советских историков, видевших в них этапную меру в закрепощении крестьянства. Однако советская историография, трудившаяся над изучением «классовый борьбы» и видевшая в событиях Смутного времени прежде всего Крестьянскую войну, запутала прозрачный, ясный и четкий смысл этих указов. Понять меры царя Бориса Годунова можно не тогда, когда видишь крестьян и феодалов, находящихся друг с другом в непрерывной вражде (случай вдовы Ульянии Осорьиной, например, тоже не вписывается в эту схему). Для того, чтобы увидеть какие цели преследовал указ 28 ноября 1601 года о крестьянском выходе, надо по меньшей мере представлять себе как структуру тогдашнего общества, так и характер распределения земельной собственности. Упомянутый указ царя Бориса преследовал цели облегчения, а не ухудшения положения крестьян и разрешал выход крестьян только от тех помещиков, которым труднее всего было их кормить: «В нынешнем во 110-м году великий государь царь и великий князь Борис Федоровичь всеа Русии и сын его великий государь царевичь Федор Борисовичь всеа Русии пожаловали, во всем своем Московском государстве от налог и от продаж велели крестьяном давати выход. А отказывати и возити крестьян дворяном, которые служат из выбору, и жилцом, и детем боярским дворовым и городовым, приказщиком всех же городов»[116]. Кроме жильцов и уездного дворянства, делами которых еще могли заниматься приказчики их поместий, послабления были сделаны для иноземцев и более мелких служилых людей дворцового и царицына чина. Разрешения вывозить крестьян были даны ключникам, стряпчим, сытникам Приказа Большого дворца, приказчикам и «конюхом стремянным» Конюшенного приказа, «Ловчего пути охотникам» и «конным псарем», «Соколничья пути» кречатникам, сокольникам и трубникам, царицыным детям боярским, приказным подьячим, стрелецким сотникам и казачьим головам Стрелецкого приказа, переводчикам и толмачам Посольского приказа, а также патриаршим и архиепископским детям боярским.

Чего же хотел царь Борис Годунов? Чтобы вся эта служилая мелкота сама помогла себе и не мучила зависевших от них крестьян. Был установлен один срок выхода для крестьян: две недели до Юрьева дня, и две недели после, чтобы предотвратить переход крестьян в то время, когда они еще не сняли урожай. За свой уход крестьянин выплачивал «пожилое» и его сумма была фиксированной «за двор по рублю да по два алтына», то есть, примерно, цена одной четверти ржи, по ее рыночной стоимости на момент издания указа. Специально оговаривалось и то, что переходы не должны были разорять до конца служилых землевладельцев. Разрешался своз только одного-двух крестьян «одному человеку из-за одного человека». На своз трех-четырех крестьян был уже наложен запрет, как и на то, чтобы кто-то из перечисленных категорий людей превратил своз крестьян в промысел.

Царь Борис Годунов предвидел, как может повернуться его указ. Рядом с мелкими поместьями могли располагаться целые боярские латифундии, приказчики которых всегда благосклонно относились к приходившим крестьянам, справедливо видя в них источник дохода не только для хозяина, но и для себя. А как небогатому служилому человеку доказать, что его крестьянин убежал в вотчину царева боярина? Известно, что московские дьяки просто не принимали таких челобитных, боясь «остужаться» с боярами и требовали бить челом «мимо них», прямо в руки государю. Зная это, царь Борис Федорович прямо запретил своз крестьян в дворцовые села, черные волости, земли патриарха, архиепископов и монастырей. Указ не распространялся на всех членов Государева двора — бояр, окольничих, стольников, стряпчих, московских дворян и дьяков. Не удовлетворившись одной запретительной мерой, Борис Годунов дополнил ее еще тем, что вовсе закрыл для переходов крестьян Московский уезд, где, в основном, располагались земли столичного дворянства: «А в Московском уезде всем людем промеж себя, да из ыных городов в Московской уезд по тому ж крестьян не отказывати и не возити».

Сначала принятые меры оказались действенными, иначе бы этот указ не стали повторять, спустя год, 24 ноября 1602 года. Но, как уже можно понять из текста нового указа, продлевавшего возможность «своза» крестьян в те же сроки, и с такой же суммой «пожилого» на следующий,  111 (1602–1603) год, реализация мер по свозу крестьян между мелкими землевладельцами встретила сложности. Указ был дополнен угрозой наказания тем, кто отказывался отпускать крестьян: «А из-за которых людей учнут крестьян отказывати, и те б люди крестьян из-за себя выпускали со всеми их животы безо всякие зацепки, во крестьянской бы возке промеж всех людей боев и грабежей не было, и силно бы дети боярские крестьян за собою не держали, и продаж им никоторых не делали. А кто учнет крестьян грабити и из-за себя не выпускати, и тем от нас быть в великой опале»[117]. Казалось бы, здесь-то уж все ясно, но опять не стоит торопиться осуждать «крепостников». Ведь они действуют не по царскому приказу, а вопреки ему, и они также переживают голодное время, как и их крестьяне.

Как бы ни был предусмотрителен царь Борис Годунов, жизнь все равно все устроила по-своему. Одни небогатые землевладельцы делали выбор между послушанием царскому указу и голодной смертью: им лучше было ограбить своего крестьянина, чем смотреть, как его у него забирают. Другие, более богатые помещики и вотчинники, увидели еще Одну открывшуюся возможность для найма крестьян. Если задуматься с каким чувством, каждая из сторон конфликта произнесла бы известное восклицание «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день», мы услышали бы три разных интонации: надежды — у крестьянина, который расстается со своим владельцем от беспросветной нужды, сокрушения — у сына боярского, теряющего работника, и радости — у считающего будущие барыши приказчика боярской вотчины. Не случайно и «Бельский летописец», составленный в служилой среде, написал позднее, что крестьянский выход перессорил дворян и детей боярских. Его статья об этих указах называется неожиданно «О апришнине» и в ней содержится ссылка на нарушение Борисом Годуновым некого заклятья Ивана Грозного: «Того ж году на зиму царь Борис Федорович всеа Русии нарушил заклятье блаженные памяти царя Ивана Васильевича всеа Русии и дал христианом волю выход межу служилых людей, окроме бояр больших и ближних людей и воевод, которые посланы по дальним городом. И в том межу служилых людей учинил велику зело скору и кровопролитие». В другой статье «О выходе» летописец опять повторил эту мысль: «И межу их учинилась межьусобное кровопролитие, и тяжбы о том меж ими велики зело стали, и от того у служилых людей поместья и вотчины оскудели и сами служилые люди стали в великой скудости и межу собя в ненависти». Царю Борису Годунову из-за начавшейся «смуты» все-таки пришлось отказаться от введенных чрезвычайных мер («и велел заповедати, что впредь выходом не быти, отказать»), но было уже поздно[118].

Многим крестьянам и холопам не могло повезти с тем, чтобы найти нового владельца. Кому был нужен лишний рот в голодное время. Тогда получалось, по слову Авраамия Палицына, «лето убо все тружаются, зиму же и главы не имеют где поклонить». Видя это, царь Борис Годунов, совместно с царевичем Федором Борисовичем и Боярской думой, издали приговор «о холопех» 16 августа 1603 года. Этот закон, изданный в интересах отпущенных на волю, но не получивших отпускных документов холопов, тоже показывает, что в первую очередь была выказана забота о голодающих: «Которые бояре, и дворяне, и приказные люди, и дети боярские, и гости, и всякие служилые, и торговые, и всякие люди холопей своих ссылали з двора, а отпускных им не дали, и крепостей им не выдавали, а велят им кормитца собою, и те их холопи помирают голодом, а иные многие питаютца государевою царевою и великого князя Бориса Федоровича всеа Русии милостиною, а за тем их не примет них-то, что у них отпускных нет»[119]. Указ предписывал «бояром, и дворяном, и всяким людем» обязательно выдать таким людям «отпускные» и «крепости», и больше их не держать за собою, надеясь вернуть, как только минется голодное время. Если такие, фактически, отпущенные на волю («кормиться собою») холопы являлись в Приказ Холопьего суда, то там они могли самостоятельно получить необходимые документы, чтобы уже с ними искать, куда дальше поступить на службу.

Важным следствием начавшихся переходов, отпуска на волю крестьян и холопов оказалась то, что большая масса людей занялась попрошайничеством и бродяжничеством. Самые отчаянные, окончательно отказывались от своих семей и уходили «казаковать» или разбойничать. Борьба с разбоями стала еще одной очередной задачей, которую приходилось решать в 1601–1603 годах. В уезды из Разбойного приказа с царскими наказами поехали специальные сыщики, которые должны были предупредить разбои на дорогах. Сыщики, посылавшиеся в уезды, должны были стоять «промеж дорог», «утаясь». Поэтому, действуя как небольшие военные отряды, московские сыщики привлекали местных дворян и совместно с губными старостами вели розыск, пытали пойманных разбойников «крепкими пытками» и сажали их в тюрьму. Смертная казнь при этом грозила не тем, кого ловили в разбойных делах, а самим сыщикам, чтобы они «не норовили никому, и посулов, и кормов не имали»[120].

Сыщики, присланные из Разбойного приказа, вторгались своими действиями в сферу интересов не только уездных дворян и детей боярских, но я других землевладельцев, в частности крупных монастырей. Организация сыска о разбоях становилась для местного населения чем-то вроде чрезвычайного налога, его также обязывали за свой счет содержать губных целовальников и дьячков, тюремных сторожей и палачей. И это еще при том, что царь Борис Федорович уничтожил другую обременительную для уездов повинность — строить тюрьмы на средства, собранные с «сох», то есть с определенного количества обрабатываемой пашни. Вместо этого было «велено тюрьмы поделывати из наитие казны денгами». Троице-Сергиеву монастырю, имевшему раньше привилегии по самостоятельной организации губного дела, тоже возвратили их, защитив от губных старост, пытавшихся «по новому уложению» (об отмене тарханов?) заставить монастырские власти содержать «губу» вместе со всем уездом[121].

О многих назначениях сыщиков «за розбойники» известно из косвенных источников — разрядных книг и боярских списков[122], где фиксировались службы привилегированного московского дворянства. Такие записи не оставляют сомнения в том, что правительство Бориса Годунова очень серьезно отнеслось к защите государства, но даже эти меры не уберегли его от крупного столкновения с разбойничьим отрядом прямо под Москвою. Это было так называемое «восстание Хлопка», с которого в советской историографии начинали отсчет «крестьянской войны». Большой рассказ о тех событиях оставил «Новый летописец». «Бояре же придумаша» послать против «воровских людей» во главе с «старейшиной» по имени «Хлопа» целое войско — «многую рать». В поход против Хлопы и его разбойников выступил ни больше, ни меньше, как царский окольничий Иван Федорович Басманов. Но разбойников это не испугало, они вступили в бой с царскими войсками и даже убили главного воеводу. Но и сами немало пострадали, по свидетельству летописца, «многих их побиша: живи бо в руки не давахуся». Поймали израненного «старейшину Хлопка», а остальные ушли на Украйну, где со времен Ивана Грозного беглые избывали все свои преступления. Но царь Борис не мог простить смерти любимого окольничего и отступил от своего правила публично не казнить преступников: «тамо их всех воров поимаша и всех повелеша перевешать»[123].

Никто так точно и не знает, сколько их было, кто входил в разбойничьи отряды, и даже когда произошло сражение с войском Хлопы. В.И. Корецкий справедливо предположил, что известие капитана Жака Маржерета о массовой казни 500 человек в дни царствования Годунова, связано с боями против разбойников под Москвой[124]. Позднее такое количество вольных «казаков» под командованием своего атамана будет называться станицей. К Москве «воровские люди» подошли, видимо, летом 1603 года. 14 мая 1603 года в Москве были назначены «объезжие головы» для «береженья» от огня и окольничий Иван Федорович Басманов должен был следить, чтобы не было пожаров «в Деревяном городе от Москвы реки по Никицкие ворота»[125]. Следующая его служба, стоившая окольничему жизни, уже не вошла в разряды. Но осталось поминание по душе Ивана Федоровича Басманова, похороненного с почестями в Троице-Сергиевом монастыре. Дата этого царского вклада зафиксирована в монастырской вкладной книге 18 сентября 1603 года: «112-го (1603) году сентября в 18 день по Иване Федоровиче Басманове пожаловал государь царь и великий князь Борис Федорович всеа Русии денег 100 рублев»[126]. Возможно, что отсчитав сорок дней назад от этой даты мы узнаем и время гибели окольничего Ивана Басманова, и дату одного из первых крупных столкновений в ходе войны, которую позже назовут крестьянской, или даже гражданской.

За этой бедой для царя Бориса Годунова пришло еще одно, личное несчастье. 26 сентября 1603 года, в осенний день «преставления святого апостола Иоанна Богослова» скончалась его сестра царица-инокиня Александра Федоровна в Ново-Девичьем монастыре[127]. Получив когда-то царскую власть из ее рук, Борис Годунов оставался один на один со своей «высшей властью». Для него завершалась целая семейная эпоха и все, что он мог теперь делать — по-христиански поминать вдову царя Федора Ивановича. В Троице-Сергиев и Ново-Девичий монастыри были розданы самые щедрые тысячерублевые вклады. В Ново-Девичей обители завели даже особую приходную книгу, чтобы перечислить все пожалованные Борисом Годуновым 31 октября 1603 года в память по сестре и царице 194 «окладных» иконы, и образы без окладов, написанные «на золоте» и «на красках». Среди них был «Деисус» и, видимо, особо близкие царю Борису Федоровичу и иноке Александре, богородичные иконы, четыре образа ярославских чудотворцев Федора, Давида и Константина, иконы Федора и святых мучениц Ирины, Агапьи в Хеонии, «Сергиево виденье» и Екатерины мученицы. Кроме того, Борис Годунов расставался с серебряными братинами, «достоканами» в ядовой, когда-то, судя по чеканенным надписям, принадлежавшими царю Ивану Грозному, царю Федору Ивановичу и самой царице Ирине Федоровне. «Большая милостыня» в «тысячу рублев», присланная с казначеем боярином Семеном Никитичем Годуновым 9 февраля 1604 года, должна была пойти «на церковное и монастырское строенье». Отдельно, как и в прошлые голодные годы, давались «милостинные деньги» на раздачу старицам.

Война с «царевичем» Дмитрием

В начале 1604 года до Москвы стали доходить слухи о появлении в Речи Посполитой какого-то человека, называющего себя именем царевича Дмитрия, сына Ивана Грозного. Находясь тогда под покровительством православных магнатов князей Вишневецких, самозванец обращался за поддержкой в Запорожскую сечь, призывая казаков к походу в Московское государство. Король Сигизмунд III, заинтересовался этим «московитом», но, на всякий случай, запретил продажу оружия в Сечь. Царь Борис Годунов, испытал, вероятно, более сильные чувства при чтении «довода» своего агента в Чернигове купца Семена Волковского-Овсяного, сообщавшего 2–7 февраля 1604 года о том, что человек, назвавшийся именем царевича Дмитрия, обещал выдать жалованье запорожским казакам «Как, кажет, мене на Путивль насадите», а они обещали «провадити» его «до Москвы»[128].

Все это было неприятно царю Борису, но пока не было таким серьезным, как станет позднее. Появление «царевича» в землях князей Вишневецких логично укладывалось в старый конфликт с ними по поводу некоторых пограничных сел, сожженных по приказу Бориса Годунова. Видимо от своего агента царь Борис узнал и другие, биографические детали о человеке, выдававшем себя за царевича: что это бывший чернец, служивший у патриарха Иова в Чудовом монастыре. О своей службе у патриарха самозванец хвастался открыто и не скрывал имени Григория Отрепьева, под которым его знали в Москве. Знали об этом его спутники — Варлаам Яцкий и Мисаил Повадин, ушедшие вместе с ним весной 1602 года на богомолье к Святой земле. Вряд ли, вслед за официальной трактовкой истории самозванца в царствование Годунова, стоит называть их «пособниками» самозванца[129]. Они были из тех, кого Лжедмитрий очень часто использовал в своих интересах. Конечной целью предполагаемого паломничества, как свидетельствовал позднее со слов чернеца Григория Варлаам Яцкий, был Иерусалим: «Да он же мне говорил, да жив в Печерском монастыри пойдем до святаго града Иерусалима, до Воскресения Господня и до гроба Господня». Все это очень хорошо отвечало новой духовной программе Московского государства при Борисе Годунове. Но путешествие закончилось в землях Речи Посполитой. Сначала Григорий Отрепьев свободно ходил по Киеву, заходил в иконные лавки и жил в Киево-Печерском монастыре, приютившем монахов-крылошан (певших на клиросе). Потом он неудачно, в болезни, попытался объявить себя «царевичем». Настоятель монастыря, не поверив его речам, справедливо казавшимся постороннему человеку сумасшедшими, поскорее выпроводил чернеца Григория. Не удалось Григорию Отрепьеву пробиться, как он того хотел, к князю Константину Острожскому. Гайдуки из свиты киевского воеводы вытолкали взашей назойливого просителя. Тогда чернец Григорий и его спутники разделились. Одному скоро достанется всемирная слава, другому — Варлааму Яцкому, подавшему свой «Извет», из которого мы знаем основные детали ухода Григория Отрепьева в Литву[130], слава мирская, а третьему, простаку Мисаилу Повадину — одни неприятности из-за опасного знакомства с будущим самозваным царем Дмитрием Ивановичем.

Узнать о том, как воспринял царь Борис Годунов известие о «воскрешении» царевича Дмитрия важно для психологической картины этого давнего дела. Сотни глаз следили за царем, пытаясь узнать, не чувствует ли он здесь свою вину. И кажется, Борис дал повод для таких разговоров. Позднее, при царе Василии Шуйском даже русские дипломаты будут уверенно говорить: «А про царевича Дмитрея всем известно, что он убит на Углече, по Борисову веленью Годунова»[131]. Но как родилась такая уверенность? Со слов датского посла из свиты несчастного королевича Иоганна известно, что царь Борис после его смерти сильно сокрушался и публично поминал свой грех, видя в случившемся Божье наказание. Не было ли и здесь, при любви царя Бориса Годунова к публичным жестам, тоже чего-нибудь подобного?

Источники, враждебные царю Борису Годунову, пишут о сильной кручине царя Бориса, напавшей на него по получении известия о появления царевича в Литве. Как всегда не пропустил возможности уличить Бориса Годунова «Новый летописец», посвятив этому специальную статью «О том же Гришке Отрепьеве, како весть прииде из Литвы». Автор летописи записал: «Прииде же весть ко царю Борису, яко объявися в Литве царевич Дмитрей. Царь же Борис ужастен бысть». Далее описаны меры, принятые гневающимся самодержцем: заставы по литовскому рубежу, посылка «лазушника в Литву проведывать, хто есть он». Но сведения, полученные от агента, немного успокоили царя Бориса. В Москве узнали Григория Отрепьева, поэтому царь «о том посмеяся, ведая он то, что хотел его сослать на Соловки в заточение»[132]. Эту деталь со ссылкой позднее будет повторять патриарх Иов, более того, он ссылался даже на определение церковного собора, осудившего чернеца Григория «за ересь и чернокнижное звездовство». Патриарх Иов более точно свидетельствовал, что речь шла о ссылке «на Белоозеро в Каменный монастырь в турму на смерть»[133]. Кстати, заметим, как легко в сознании даже высшего церковного иерарха тогда соседствовали ссылка в тюрьму и смертная казнь. Немедленно был разыскан родственник Григория Отрепьева, происходившего из рода галичских детей боярских. Это был его родной дядя Смирной Отрепьев. «Новый летописец» пишет, что его послали с посольством в Литву «обличати» племянника, но это не помогло, и царь Борис вынужден был двинуть «к Литовскому рубежу воевод своих со многою ратью»[134].

Это слишком краткая и намеренно упрощенная канва событий. От времени получения в Московском государстве первых известий о появлении самозванца, до момента перехода вооруженным отрядом царевича Дмитрия границы двух государств в сентябре 1604 года произошло немало событий. Их внимательный разбор показывает, что царь Борис Годунов отнюдь не терял самообладания, а принимал самые разнообразные меры. Вряд ли царь Борис верил в возможность потери трона, в оценке действий того периода на нас влияет знание последующей истории. На самом деле, главными были дипломатические последствия появления царевича. Царь Борис Годунов, сам оказывавший поддержку шведскому королевичу, жившему на уделе в Угличе, прекрасно понимал, как можно пустить в ход такую козырную карту в дипломатической игре. Но, конечно, русский царь и не думал снаряжать войско шведскому королевичу, чтобы тот добывал свой трон. Не ждал он подобных действий в поддержке выдуманного московского царевича и от своего визави в Речи Посполитой — короля Сигизмунда III.

У христианского мира, разделенного на католиков, православных и протестантов была своя задача борьбы с угрозой турецкого вторжения. Русское государство давно боролось с форпостом османов на востоке — Крымским ханством, угрожавшим попеременно то «Москве», то «Литве». В этой борьбе у Московского государства и Речи Посполитой был один, признанный враждующими сторонами, союзник, руководитель и арбитр — император Священной римской империи. Рим — Прага — Краков — Москва — Бахчисарай — Константинополь — таковы были самые «горячие» дипломатические маршруты в контактах Запада и Востока Европы. Дело царевича, а затем и царя Дмитрия Ивановича всюду оставило заметный след на этом пути.

В середине мая 1604 года в Москве стали готовиться к столкновению с крымским ханством. О серьезности таких приготовлений говорит многое. В конце 1603 — начале 1604 года очень заметна дипломатическая активность, связанная с обменом посольствами с крымским царем, Персией (Кизылбашами), Англией, грузинскими царствами. Царь Борис послал своих воевод на Кавказ «воевать Шевкалы»[135]. Очень скоро последовал «адекватный ответ», и сторожи на границах стали замечать крупные татарские разъезды, обычно появлявшиеся перед набегом: «а татаровя конны и цветны и ходят резвым делом одвуконь; а чаят их от больших людей». Потом и отправленные в Крым послы — князь Федор Барятинский и дьяк Дорофей Бохин, подтвердили, «что крымской царь Казы-Гирей на своей правде, на чом шерть дал, не устоял, розорвал з государем царем и великим князем Борисом Федоровичем всеа Русии, вперед в миру быть не хочет, а хочит идти на государевы царевы и великого князя Бориса Федоровича всеа Русии украины»[136]. За этим последовал созыв земского собора (первого после избирательной кампании 1598 года), принявшего решение о войне с Крымом[137]. Царь Борис Годунов снова был готов отправиться во главе войска воевать «против недруга своего крымского царя Казы-Гирея». Начались масштабные приготовления к войне, включавшие составление росписей войска, наряда и обоза, полковые смотры, верстание новиков, набор казаков на службу. В Серпухове просматривали заготовленные для артиллерии («наряда») «зелье, и свинец, и ядра, и всякие пушечные запасы». Специальные воеводы и головы были отправлены на оборонительную Засечную черту в калужских, тульских и рязанских землях «засек дозирати и делати». И внезапно, по вестям всего одного выходца-полонянника (татарина из Свияжского уезда), бежавшего из плена в Крыму и рассказавшего 30 мая 1604 года в Москве, «что крымскому царю на се лето на государевы… украйны не бывать», все приготовления отменили. Как лаконично сообщают разрядные книги, царь Борис Годунов «по тем вестем поход свой государев отложил»[138].

Разрядные книги умолчали о других, более серьезных обстоятельствах, связавших возможный поход крымского царя с действиями самозваного царевича Дмитрия в Речи Посполитой. Детали были обнародованы позднее на сложных переговорах с послами Речи Посполитой в 1608 году. Московские дипломаты припомнили, как «ведомо учинилось царю Борису и Крымской Казы-Гирей царь к нему с посланником своим писал, что государь же ваш Жигимонт король накупал на Московское государство Казы-Гирея царя и с ним о том ссылался, писал к нему х Казы-Гирею царю с гонцом своим с Онтоном Черкашенином, и словом приказывал о том же воре чернце о Гришке Отрепьеве, что буттось в его государстве в Литве царевич Дмитрей, сын государя царя и великого князя Ивана Васильевича всеа Русии, и бутто его государь ваш Жигимонт король отпускает на Московское государство войною и с ним посылает рать свою; чтоб Крымский царь дал ему помочь и послал на Московское государство рать свою, а от того хотел дати дань многую казну, чего царь попросит, и обещался с ним быти в дружбе»[139]. Вот в такой поворот событий уже нельзя не поверить. Приезд крымского гонца с вестями от царя Казы-Гирея об устной просьбе короля Сигизмунда III посдержать планировавшийся поход царевича Дмитрия в Московское государство действительно мог быть основанием для разворота царя Бориса Годунова с востока на запад. Но объявить правду тогда не могли, поэтому, отменяя крымский поход, в разрядах сослались на расспросные речи кстати вышедшего из плена свияжского татарина.

Гнев, что «король, забыв свое крестное целованье, бесермен на крестьян накупает» пришлось все-таки придержать (но, как видим, об этом знали и не забыли предъявить обвинения королю Сигизмунду III, как бывший боярин царя Бориса — Василий Шуйский, так и действовавший по его указу посольский дьяк Василий Телепнев). Все дело и сами переговоры в 1604 году были тайными, ведшимися «словом». Также решили поступить и в Москве, отправив в гонцах к королю Сигизмунду III дядю самозванца Смирного Отрепьева, выдав ему устный наказ добиться от высших сановников Речи Посполитой («панов-рад») встречи с племянником[140]. Обычно историки принимают на веру официальную версию о том, как Смирной Отрепьев ездил в Литву в 1604 году для обличения самозванца, что ему ни в чем не помогли и отправили назад. Однако не все было так просто, оказывается, Смирной Отрепьев ездил не один раз, а дважды, и оба раза ему отказывали по формальной причине, поскольку ни о каком царевиче в бывших с ним документах не говорилось. Да и не могло быть, если вдуматься, потому что по своему статусу, как признавали и в Москве, это был всего лишь «гонец», передававший письма.

Первая поездка Смирного Отрепьева состоялась сразу по получении известий из Крыма, видимо, после 30 мая 1604 года, когда был отменен крымский поход. Об этом же говорили позднее на переговорах с Речью Посполитой: «И как про то ведомо учинилося в Московском государстве, что такое злое дело всчинаетца з государя вашего стороны через крестное целованье, и бояре посылали к паном-раде в гонцех Смирново Отрепьева, а тот Смирной тому вору родной дядя, и велели ему паном-раде говорити, чтоб его паны-рада с тем его племянником, с вором которой называетца царевичем Дмитреем, поставили с очей на очи и он его воровство обличит». Интересно прочитать и ответ на это польских дипломатов в начале 1608 года. По их сведениям, Смирной Отрепьев был послан в гонцах к канцлеру Великого княжества Литовского Льву Сапеге и к другим литовским магнатам с грамотой по совершенно рядовым делам «будто о невыеханье судей стороны короля его милости, и о грабежи и крывды будто порубежные с розных мест». Была еще и «другая» грамота о пошлинах на московских купецких людях, которую тоже мог привезти кто угодно. На это обстоятельство и обращали внимание дипломаты Речи Посполитой: «о том деле, о котором вы теперь пишете, не токмо и одного слова не было, але о самом Смирном, што его в гонцох посылали, по обычаю не написано». Следовательно, гонец, у которого не было никаких «верющих писем» и полномочий, не мог быть допущен к панам-раде. Посольским дьякам намекали: не они ли сами хотели тогда изменить Борису Годунову, не исполняя его распоряжение: «и в самой першой большой кграмоте и не припомнено имени Смирного: грех ли то Борисов так плутал, или дьяки его изменяли, мошно вам самым лутший ведать и знать. А как же было тому быть, иштоб Смирный, с такими грамотами и о што иншого будучи посланым, мел се того домагать у панов-рад, иштоб его тот Дмитр, которого вы братним сыном его быть сказываете, з очей на очи был паставен». В следующий раз Смирного Отрепьева послали в Литву уже в тот момент, когда в Москве узнали о вторжении самозванца в Северскую землю[141]. Но и в этом случае у гонца не оказалось никаких полномочий, да и тайные цели его миссии тоже теряли смысл. Действительно, закрадывается вопрос, да уж так ли хотели обличить Григория Отрепьева с помощью его дяди Смирного, и верили ли сами в такую возможность или только демонстрировали ее, втайне надеясь, что это настоящий царевич Дмитрий?

Сам царь Борис Годунов и, поддержавший его патриарх Иов, были вполне уверены, что им удалось назвать имя настоящего преступника — Григория Отрепьева. Обращение к патриарху Иову с просьбой повлиять на то, чтобы самозванческая интрига дальше никуда не распространялась, выглядит вполне логичным. Даже не зная бывшего чернеца, патриарх Иов одним своим пастырским увещеванием мог остановить тех, кто готов был поверить в чудесное спасение царевича Дмитрия. Тем более если сам патриарх свидетельствовал, что он не просто знал чернеца Григория, но и рукополагал его в дьяконы. Поэтому патриарх послал с письмом к киевскому воеводе князю Константину Острожскому гонца, болховского дворянина Афанасия Пальчикова. Прямо миссия Афанасия Пальчикова тогда тоже не афишировалась (как и цели поездок Смирного Отрепьева). Обращение московского патриарха к православному магнату и воеводе князю Острожскому не могло вызвать подозрений и дипломатических затруднений. Покровительство православию, оказываемое князем Острожским в Речи Посполитой, всем было хорошо известно. Патриарх Иов в своей грамоте обличал еретиков и изменников, которые сбегают «в Литовскую землю за рубеж и селятся в ваших пределах», упоминало «поругании» от них «царскому имени», и о «вражде» и «ссоре», происходящей из-за этого «межу царств». В патриаршей грамоте киевскому воеводе было написано «с свидетельствы» про «того еретика» (Юшку Богданова сына Отрепьева): «и откуды, тот богоотступник взялся, и каков он человек, и какими обычаями и отчего к вам за рубеж сбежал, и богоотступление свое и поругание иноческому образу и священническому сану показал, и какими обычаи царевича Дмитрея не стало». Патриарх просил князя Константина Острожского поймать беглого дьякона Григория и отослать к нему для церковного суда за поругание «иноческого образа»[142].

В ответ 4 июля 1604 года князь Константин Острожский (в переписке с Москвою он использовал крестильное имя Василий) прислал «в почесть» патриарху хрустальный крест, однако он уже ничего не мог поделать с интересовавшим московское правительство беглым чернецом Григорием Отрепьевым. Тот не только давно покинул киевские земли, но и нашел себе таких покровителей, справиться с которыми князю О строже кому было уже не под силу, даже если бы он этого захотел. В Московском государстве опоздали. Разоблачительные свидетельства, привезенные Афанасием Пальчиковым, уже мало кого могли интересовать. Безвестный московит нашел так долго чаемую им поддержку своей легенды о спасенном царевиче у князей Вишневецких и сандомирского воеводы Юрия Мнишка. Они обеспечили ему родственную поддержку. Бывший чернец Григорий смог получить тайную аудиенцию у самого короля Речи Посполитой Сигизмунда III и был обласкан папским нунцием Клавдием Рангони. После таких встреч личные мечтания Григория Отрепьева становились фактором политики и отношений двух давно противостоявших друг другу государств — России и Речи Посполитой. Понимая это, «царевич» предугадал желание своих новых покровителей, перейдя 17 апреля 1604 года в католичество. Более того, новообращенный католик удостоился чести обратиться лично с письмом к папе Павлу V.

Конечно, всех деталей тогда не знал никто, в том числе воевода князь Константин Острожский. Внешне посылкой хрустального креста патриарху Иову выказывалась «почесть», но, фактически, случилось так, что князь Острожский задержал патриаршего гонца. Афанасий Пальчиков был отправлен им из Киева к сыну воеводе князю Янушу Острожскому, более информированному о деле московского царевича. Однако Дмитрий уже стремительно продвинулся в достижении своей главной цели. Под кредит выказанною ему королевского доверия он приступил к набору войска для похода в Московское государство. Поэтому патриарший гонец оказался только помехой. Афанасия Пальчикова задержали в Речи Посполитой, где он провел год и еще «тридцать недель»[143].

Итак, в Москве первоначально узнали, «что тот вор розстрига, збежав с Москвы, объявился в Литве в Киеве и во Львове, и дьяволским учением стал называтися государским сыном царевичем Дмитреем Ивановичем Углетцким»[144]. Здесь, видимо отразился факт его пребывании в львовском Самборе, где сандомирский воевода Юрий Мнишек управлял известным королевским замком. Считается, что именно там произошла встреча Дмитрия с Мариной Мнишек. Точнее сказать, «свидание» самозванца было с отцом Марины сандомирским воеводой Юрием Мнишком, который скрупулезно «обговорил» все условия своей помощи «московскому царевичу», заключив с ним тайные договоренности в мае 1604 года. По достижении «царевичем Дмитрием» московского престола (и только при этом условии, действовавшим один год), будущий царь становился зятем воеводы Юрия Мнишка, и выделял ему и его дочери, а своей невесте Марине миллионы злотых. Мнишки претендовали на сказочное приданое в пол-Московского царства и должны были получить наследственные владения в Новгородской, Псковской, Смоленской и Северской земле[145].

Ни о чем подобном в Москве даже не догадывались, все подписанные самозванцем документы хранились где-то далеко упрятанными в казне воеводы Юрия Мнишка. Если бы самозванец потерпел поражение, то, скорее всего, никто и никогда бы не узнал об обещаниях и авансах выданных «царевичем». Не знал подробностей о совместных планах Лжедмитрия и Мнишков и царь Борис Годунов, но вести об агитации от имени царевича в Украинных городах Московского государства воспринял очень серьезно. Не дождавшись прямого ответа сначала от литовских магнатов, потом от киевского воеводы князя Константина Острожского, в Москве решили оказать дипломатическое давление на короля Сигизмунда III[146].

В сентябре 1604 года уже по всем дипломатическим правилам была приготовлена грамота, которую посланнику Постнику Огареву предстояло доставить на очередной общий сейм Речи Посполитой. Грамота, вышедшая из дипломатической канцелярии времен Бориса Годунова, представляет чрезвычайный интерес, потому что показывает, что успели узнать в Москве о самозванце накануне его вторжения. Цель посольства Постника Огарева состояла в том, чтобы убедить короля Сигизмунда III поймать и казнить, человека, называвшегося в Речи Посполитой царским именем. Для этого королю Сигизмунду III сообщали детали его биографии, которые целесообразно привести целиком (по тексту грамоты в книгах Литовской Метрики — официальном архиве Речи Посполитой): «Ведомо нам учынилосе, што в вашом господарстве, объявилсе вор, розтрыга, чернец, а наперод того был он в нашом господарстве в Чудове монастыре в дьяконех и в Чудовского архимандрита в келейниках, чернец Грышко; а из Щудова монастыра для писма был у богомольца нашого Нева патрыарха Московского во дворе. А до чернечества в мире звали его Юшком Богданов сын Отрепеева. А як был в миру, и он по своему злодейству отца своего не слухал, впал в ересь, и воровал, крал, играл в зернью, и бражничал, и бегал от отца многажда; и заворовався постригся у черницы и не оставил прежнего своего воровства, як был в миру до чернечества, отступил от Бога, впал в вересь и в чорнокнижье и прызыване духов нечыстых, и отреченья от Бога у него вынели. И богомолец наш Иев патрыарха, уведав про его воровство, и призванье нечыстых духов и чернокнижья, со всим вселенским собором, по правилом светых отец и по соборному уложенью, прыговорыли сослати с товарышы его, которые с ним были в совете, на Белое озеро в заточенье на смерть»[147]. Дальше, в тексте наказа Постнику Огареву говорилось о побеге самозванца, избывавшего наказания, «за рубеж» вместе с попом Варлаамом (Яцким) и крылошанином Мисаилом Повадиным. Очень точно указан весь маршрут самозванца в Речи Посполитой, успевшего побывать к сентябрю 1604 года сначала в Киево-Печерском монастыре, потом «дьяконом» в Дерманском монастыре и в других землях князя Константина Острожского, и оказавшегося в Брагине, — имении князя Адама Вишневецкого, откуда впервые и пошла молва о московском «господарчике». Наказания, по мнению московской стороны, заслуживало уже то, что Григорий Отрепьев «чернеческое платье скинул, учал воровати», но самой большой виной самозванца, конечно, было «ругательство» и «укор» царскому имени. Накопились и другие «вины», связанные с действиями Отрепьева в Литве: «и многие воровские грамоты к нашым украинным людям тот вор пишет, называючы себя князем Дмитрем Углецким, и на Дон к вором к Донским атаманом и х козаком также свои воровские грамоты пишет и знамя свое к атаманом и х казаком з литвином Щасным Свирским прыслав, подкупаючы их на нашы украинные места». Царь Борис Годунов возмущался Вишневецкими и всеми другими, кто поддерживал самозванца и обвинял их, что они «тым смуту чынят» и нарушают «мирное постановенье». В желании посильнее обвинить Юшку Отрепьева, московские дипломаты не удержались и зачем-то стали обсуждать возможные права «воскресшего» Дмитрия на русский престол: «Хота тот вор и прамой был князь Дмитрей Углецкий из мертных встал, и он не от законное, семое жоны. И такому было што зделати господарствам нашым? Только услышат о таком воровском деле пограничные городы, ним то всим во удивленье будет, и всякие тому посмеетца». Тем не менее наказания для самозванца требовали нешуточного — смертной казни для Григорий Отрепьева и его «советников».

Царь Борис Годунов приводил в пример случай шведского королевича Густава, жившего в удельном Угличе, который, якобы, тоже просил, «иштоб мы, великий государь, дали ему помочь и позволили ему доступати Лифлянтские земли». Это была завуалированная угроза и очень чувствительный аргумент для короля Сигизмунда III, продолжавшего официально именовать себя шведским королем. Но одного этого было мало, чтобы заставить польско-литовскую сторону отказаться от начавшейся игры в претенденты. Поэтому в Москве использовали другой аргумент и впрямую обвинили Сигизмунда III не только в нарушении мирного договора между двумя государствами («чего и в мусульмаеских господарствах не деетца»), но и в том, что король разрушал лигу христианских государств против турецкого султана. Забывая дипломатическую осторожность, в Посольском приказе не побоялись выдать источник своей осведомленности — посольство крымского царя: «Да нам же, великому государю, ведомо учынилосе и Крымский Кази-Кгерей царь с послы своими к нам писал, што вы, Жыкгимонт король, накупил на нас и на господарства нашы Крымского Кази-Кгерея царя и с ним о том зсылалсе». В царской грамоте приводили исторические аргументы из царствования Ивана Грозного, что не боятся этой опасности, «хотя ты и Турского на нас учнешь накупата, не только Крымского». Вместе с тем обещали, что если не будет исполнено требование о казни расстриги Григория Отрепьева и наказании его «советников», то Москва известит о действиях короля все соседние христианские государства, и в первую очередь, «к брату нашому великому господару и цесару Римскому и к папе в Рым»![148]

Вскоре началась война с самозванцем, и эту угрозу пришлось исполнить. В ноябре 1604 года русское посольство побывало в Вене у императора Рудольфа II, где продолжало обличать самозванца и действия короля Сигизмунда III. Более того, презрев вековую нелюбовь, царь Борис Годунов передал-таки послание римскому папе[149]. Однако польско-литовскому королю не о чем было беспокоиться, официальной поддержки «московскому государику» он не оказывал, все военное предприятие было делом частной инициативы князей Вишневецких и Мнишков. Сами же «московские дела» были включены в повестку дня варшавского сейма-парламента Речи Посполитой, открывшегося 20 января 1605 года (существовавшая тогда разница в календарях двух стран составляла 10 суток). На сейме действия сандомирского воеводы Юрия Мнишка, снарядившего «Дмитрия» в поход, вызвали большое раздражение высших сановников Речи Посполитой. Ярче всех высказался по поводу самозванца канцлер Ян Замойский, чей авторитет был весьма велик у шляхты: «Он говорит, что вместо него задушили кого-то другого: помилуй Бог! Это комедия Плавта или Теренция, что ли». Вспоминая тот «большой страх», который и в прежние времена при Иване Грозном, и теперь внушало Московское государство, канцлер советовал не нарушать мирных постановлений. О том, что большинство сейма прислушалось к нему, свидетельствует торжественный прием оказанный на сейме посланнику царя Бориса Годунова Постнику Григорьевичу Огареву. В дневнике сейма 1605 года записано 10 февраля 1605 года[150]: «Посол или гонец московский с великим почетом въезжал во дворец. Гусар было несколько сот, пехоты около 3000. Он очень жаловался на Димитрия и на князя Вишневецкого». О «московском государике» сейм принял следующий пункт: «Всеми силами и со всем усердием будет принимать меры, чтобы утишить волнение, произведенное появлением Московского государика и чтобы ни королевство, ни великое княжество Литовское не понесли какого-либо вреда от Московского государя, а с теми, которые бы осмелились нарушать какие бы то ни было наши договоры с другими государствами, поступать, как с изменниками»[151]. Но король Сигизмунд III, уже увязнув в этом деле, отказался утвердить постановление сейма, несмотря на возможные внутриполитические затруднения.

После этого лучше можно оценить знаменитый афоризм историка Василия Осиповича Ключевского, писавшего о Лжедмитрии I: «Винили поляков, что они его подстроили; но он был только испечен в польской печке, а заквашен в Москве»[152]. Надень «Успение Пречистые Богородицы» 15 августа 1604 года отрядам польской шляхты и запорожских казаков («черкас»), собранных для поддержки Дмитрия был устроен первый смотр в Самборе. Для них он не был царевичем, его называли «Дмитр», «господарчик», «князь угличский», «тот московит», но избегали одного — говорить о непризнанном в Речи Посполитой царском титуле московских великих князей. Спустя месяц состоялся новый, генеральный смотр в Глинянах, где уже выбрали гетмана всего войска сандомирского воеводу Юрия Мнишка и его полковников Адама Жулицкого и князя Адама Вишневецкого. Еще через месяц, миновав земли князя Константина Острожского, и, быстро пройдя через Киев, войско самозванца, численностью около трех тысяч человек оказалось на днепровской переправе. Князь Константин Острожский хотя и демонстрировал свое враждебное отношение к непрошеным гостям, но дальше этого пойти не мог. Рядом с самозванцем находился сенатор Речи Посполитой Юрий Мнишек, и это защищало его лучше, чем сабли запорожцев.

13–15 октября 1604 года, переправившись под Киевом у Вышгорода, самозваный царевич и его армия двинулись навстречу своей новой судьбе в пределы Московского государства. Странно беззаботными казались эти первые дни похода в Северской земле сопровождавшим Лжедмитрия шляхтичам («рыцарству»). Один из них, Станислав Борша, вел дневник и записал, что в лесу удавалось находить много «вкусных ягод» (значит осень была теплой), а поля и лес казались «веселыми». Конечно, кураж невиданного предприятия и ожидания будущих побед и добычи тоже поднимали настроение наемников. И действительность поначалу превзошла все их представления о ней. Сказка самозванства оказалась былью. Первые же города сдались, практически, без боя. Они несколько месяцев жили в прифронтовой атмосфере, их население страдало от годуновских застав, смены воевод, приезжавших укреплять крепости по границе с Речью Посполитой. Все копившееся за голодные года недовольство нашло свой легкий выход. Монастыревский острог, Моравск и Чернигов подчинились Дмитрию первыми и отдали ему городскую казну.

Царские воеводы Борис Владимирович Лодыгин в Монастыревском остроге, князь Иван Андреевич Татев, князь Петр Михайлович Шаховской и Никифор Семенович Вельяминов в Чернигове пытались оказывать какое-то сопротивление. Но оно не было поддержано гарнизонами этих укреплений, воевод арестовывали и связанными отдавали самозванцу. Особенно важным оказалось короткое сражение за Чернигов, куда с войском пришел сам Дмитрий в самом начале ноября 1604 года. Чернигов был главным из пограничных «городов от Литовские и от крымские украины». По сведениям разрядных книг, он и был первоначальной целью самозванца. Лжедмитрию повезло, именно под Чернигов к нему приехало несколько тысяч «донцов», которым самозванец посылал свою красную хоругвь. Точнее, дважды повезло, потому что на поддержку Чернигову были брошены царские войска во главе с самим боярином князем Никитой Романовичем Трубецким и окольничим Петром Федоровичем Басмановым. Не дойдя со своей ратью всего пятнадцати верст до Чернигова, они узнали о сдаче этого города «Ростриге». Что могло их там задержать в походе неизвестно, но бывают в истории такие малозаметные поворотные моменты, когда выбор дальнейшего пути всей страны зависит от случая. Здесь этот случай с одним не пройденным переходом в пятнадцать верст, и произошел, хотя тогда вся кампания еще не казалась проигранной.

Осаждавшим его людям Чернигов казался неприступной крепостью, но Дмитрий действовал не только военной силой, но и другими методами. Он отослал черниговцам одно из многих своих посланий, адресованных будущим подданным. Текст такой окружной грамоты, датированной ноябрем 1604 года, сохранился. Он составлен очень умело, царь Борис Годунов до этого времени бывший единственным благодетелем подданных, получил достойного конкурента, не хуже его умевшего использовать ожидания людей: «От царевича и великого князя Дмитрея Ивановича всеа Русии (в койждо град именно) воеводам и дияком и всяким служилым людем, и всем гостем и торговым и черным людем. Божиим произволением, его крепкою десницею покровенного нас от нашего изменника Бориса Годунова, хотящаго нас злой смерти предати, и Бог милосердый злокозненного его помысла не восхоте исполнити и меня, господаря вашего прироженного, Бог невидимою рукою укрыл и много лет в судьбах своих сохранил; и яз, царевич и великий князь Дмитрей Иванович, ныне приспел в мужество, с Божиею помощию иду на престол прарод ителей наших, на Московское госуд арьство, на все государьства Росийского царьствия. И вы б, наше прирожение, попомнили православную християньскую истинную веру и крестное целование, на чем есте крест-целовали отцу нашему, блаженныя памяти государю царю и великому князю Ивану Васильевичу всеа Русии; а яз вас начну жаловати, по своему царьскому милосердому обычаю, и наипаче свыше в чести держати, и все православное християньство в тишине и в покои и во благоденьственном житии жити учинити хотим»[153].

Словесный удар подействовал сильнее обмена пушечными выстрелами. Вот что предлагалось черниговцам и жителям других городов, через которые шло войско самозванца: служить прирожденному царевичу, хранить клятву царю Ивану Грозному и укреплять православную веру, надеяться на жалованье от спасенного царевича и «тишину» нового царствования. Обольщение оказалось сильнее здравого смысла. Чернигов сдался на милость победителя, тут же вместо обещаний из «прелестных писем» (именно так и называлась подобного рода агитационные документы), город увидел конфискации, мародеров на своих улицах, а также первую кровь. Двое пленных черниговских воевод князь Иван Татев и князь Петр Шаховской предпочли сохранить жизнь и «крест Ростриге целовали», то есть присягнули «царевичу Дмитрию Ивановичу». Еще один черниговский воевода Никифор Семенович Воронцов-Вельяминов за отказ целовать крест самозванцу был убит по его приказу. Происхождение казненного воеводы из рода Вельяминовых, однородцев Годуновых, ни у кого должно было не оставить сомнений, что в Московское государство вернулся настоящий сын Грозного царя, который также не пощадит «узурпатора» Бориса Годунова.

В Москве уже в сентябре 1604 года получили известия о каком-то движении в Северской земле: «пришли на Северу в Монастырища люди многие: черкаские, каневские, да пятигорские, да казаки донские да еицкие, да литовские и ляцкие люди, и подоленя, и угряне, и кияне». Вскоре было получено известие о предводителе этих людей, о котором уже собрали полные сведения: «пришли те люди с вором Ростигою з Гришкою Отрепьевым, которой назвался царевичем Дмитреем Ивановичем прироженым Московским и всеа Русии, сыном царя и великого князя Ивана Васильевича всеа Русии»[154]. Вести о походе самозванца «на Северу в Чернигов» заставили принять меры и укрепить прежде всего этот город. В октябре 1604 года «для осадново времени» в Чернигов были назначены упоминавшиеся воеводы боярин князь Никита Романович Трубецкой и Петр Федорович Басманов. Их целью было построить там каменную крепость («а делати было им город Чернигов каменной»), значит царь Борис Годунов, стал опаздывать со своими распоряжениями. Пришлось царским воеводам отходить в Новгород-Северский. Еще один член Боярской думы, окольничий Михаил Михайлович Салтыков был послан охранять Путивль, уже имевший каменные укрепления.

Тем временем по всему Московскому государству начался сбор армии, центром которого стал Брянск. В октябре 1604 года «во Брянеск против Ростриги» было послано три полка во главе с членами Боярской думы. Большой полк возглавляли боярин князь Дмитрий Иванович Шуйский и князь Михаил Федорович Кашин, передовой — окольничий Иван Иванович Годунов и князь Лука Осипович Щербатый, сторожевой — боярин Михаил Глебович Салтыков и князь Федор Андреевич Звенигородцкий. Однако и этого показалось мало царю Борису Годунову. Для похода на Чернигов он еще усилил свою армию, послав туда первым воеводою передового полка боярина князя Василия Васильевича Голицына, а вторым воеводой большого полка боярина князя Андрея Андреевича Телятевского. Окончательно роспись войска составляла уже не три, а пять полков (добавились полки правой и левой руки), которыми командовали пять бояр, два окольничих и один думный дворянин. Главноначальствующим всей армией был глава Боярской думы боярин князь Федор Иванович Мстиславский. С ним во главе полков, отправленных против самозваного царевича были представители родов князей Шуйских, князей Голицыных, князей Телятевских, Годуновых, Салтыковых и Морозовых. А.Л. Станиславский разыскал и опубликовал в 1979 году «Роспись русского войска, посланного против самозванца в 1604 году»[155] (находка, которая и сегодня кажется невероятной удачей этого замечательного историка, щедро одарившего историографию Смуты новыми архивными материалами). «Роспись» дает точное представление о составе именно этих пяти полков (несмотря на лакуны в начале текста) и показывает, что война против самозванца стала одним из самых масштабных мероприятий всего времени царствования Бориса Годунова. Сбор войска в 1604 году сопровождался поголовной мобилизацией Государева двора, жильцов, служилых «городов», иноземцев, татар, мордвы и бортников. В полки набирали стрельцов и казаков. По всему государству был организован набор даточных людей с монастырей, приказных людей, вдов, недорослей и всех, кто по каким-либо причинам не мог сам выйти на службу. Обычно же даточные люди собирались только в самых чрезвычайных обстоятельствах, примерно, раз в двадцать-тридцать лет. На службу вызывались недавно поверстанные новики, для которых война с Лжедмитрием I должна была стать первым в жизни боевым походом.

Сохранился документ, впервые опубликованный еще В.Н. Татищевым в XVIII веке, содержащий Соборный приговор 12 июня 1604 года о порядке набора ратных людей для борьбы с самозванцем. Начиная с С.Ф. Платонова, историки смотрят на текст этого источника со справедливым недоверием (впрочем, это не помещало включить Соборный приговор в академическую публикацию законодательных актов). Во-первых, смущает слишком ранняя дата, не соответствующая известным фактам. В тексте приговора упоминается приход войска самозванца в Украинные города, случившийся, как известно, только в октябре 1604 года. Войска надо было посылать к боярину князю Федору Ивановичу Мстиславскому почему-то в Калугу, а не в Брянск, куда он был назначен, судя по разрядным книгам. Однако, возможно, что в основе текста приговора, обнародованного В.Н. Татищевым, был какой-то другой подлинный документ. Это мог быть указ о сборе монастырских слуг и даточных людей по новой, смягченной норме, один холоп с двухсот, а не со ста четвертей поместной земли, как было установлено Уложением царя Ивана Грозного в 1555/56 году. Делалось это для того, чтобы всех заставить принять личное участие в войне с самозванцем: «Многие же люди, имея великие поместья и отчины, а службы не служат ни сами, ни их дети, ни холопи, и живут в домах, не пекусчеся о гибели царства и о святой церкви»[156].

Первое серьезное столкновение армии, собранной царем Борисом Годуновым с войском самозванца произошло под Новгород-Северским. Вот когда поместная конница, специально вызванная для борьбы с «Ростригою», показала свое преимущество перед смутившимся гарнизоном Чернигова. Бои за Новгород-Северский, еще один ключевой пункт обороны городов от Литовской украйны, не стали продолжением легкой прогулки войска самозванца по Северской земле. «Виною» тому умелые действия царского воеводы Петра Федоровича Басманова, несколько недель державшего связанным войско самозванца под осажденным Новгород-Северским. Того самого Басманова, который станет ближайшим советником и телохранителем царя Дмитрия Ивановича и погибнет с ним в один день! Смутное время уже начало раскручивать свой маховик и впереди окажутся еще другие самые невероятные коллизии. Решающая битва произошла 21 декабря 1604 года. Царские воеводы доложили о победе, и царь Борис Годунов не скрывал своей радости, ему, наверное, на минуту показалось, что все самое страшное позади. Одно омрачало победу — тяжелое ранение главы годуновской рати боярина князя Федора Ивановича Мстиславского («по голове ранили во многих местех»). Утешить и наградить его и других воевод — участников сражения под Новгород-Северским были немедленно посланы от Годунова специальные посланники, раздавшие золотые наградные монеты, которые можно было носить как медаль.

Чашник Никита Дмитриевич Вельяминов по воинскому ритуалу поощрения отличившихся воевод, должен был произнести речь и передать «жалованное слово» царя Бориса Годунова. Текст слова сохранился в разрядных книгах, князя Федора Ивановича Мстиславского велено было «о здоровье спросить», что было признаком высшей государевой милости (в свое время свита датского королевича так и не разобралась, зачем так часто с этим вопросом приходили к умирающему царские бояре). К первому царскому боярину обращались особенно торжественно, с почетным прибавлением «осу» к его имени: «Князь Федор осу Иванович!». Царь Борис Годунов и царевич Федор Борисович извещали, что им стало известно о происшедшем бое и ранении боярина, и для лечения присылали «дохтура Ягана да оптекаря Петра Долаврина». Борьба с самозванцем рассматривалась не просто как доблесть верной службы царю, а как победа православия: «И ты то зделал, боярин наш князь Федор Иванович, паметуючи Бога и крестное целованье, что еси пролил кровь свою за Бога и за Пречистую Богородицу, крепкую нашу помощницу, и за великих чюдотворец, и за святыя Божия церкви, и за нас, и за всех православных християн». Боярина князя Федора Ивановича Мстиславского обнадеживали, что еще большая слава его ожидает в Москве, когда он увидит «царские очи»: «и мы тебя за твою прямую службу пожалуем великим своим жалованьем, чево у тебя на уме нет». Большой почести и наград удостоились рядовые участники сражения под Новгород-Северским, которых тоже пожаловали и «велели… о здоровье спросить». А вот второй воевода боярин князь Дмитрий Иванович Шуйский уже не удостоился такой чести, ему было велено только «поклонитца». Причина состояла в том, что боярин Шуйский ничего не сообщил о сражении в Москву. Царь Борис Годунов выговаривал ему за это: «И вы то делаете не гораздо, и вам бы к нам о том отписать вскоре подлинно».

Дело, конечно, было не в забывчивости боярина и воеводы князя Дмитрия Ивановича Шуйского. Царь Борис Годунов выдал желаемое за действительное и поторопился с высшей оценкой действий своей армии под Новгород-Северским. Потом «Новый летописец» даже запишет, что «под Новым же городком бысть бой, и гневом Божиим руских людей побили»[157]. В своем донесении боярину князю Дмитрию Ивановичу Шуйскому пришлось бы рассказать, не только о ранении боярина Мстиславского, но еще и о том, что войско потеряло свое главное знамя. Оно стало добычей войска самозванца, и еще неизвестно, как бы на это отреагировал царь Борис Годунов (предвидя это, воеводы вели переговоры, чтобы выкупить его, но в торг по поводу знамени вмешался случай). Богатый трофей — шитое золотом знамя с собольей ферязью, лишь перессорил польских и русских сторонников самозванца. Они понесли тяжелые потери, по свидетельству Станислава Борши, под Новгород-Северским осталось три братских могилы с телами его сторонников, в день похорон самозванец не мог сдержать слез. Если кто и надеялся, что все само упадет в руки, как предсказывал «царевич», набирая свою армию, теперь должен был прозреть. Наступило 1 января 1605 года — время в которое польское «рыцарство», сопровождавшее самозванца, должно было получить заслуженное жалованье за первый срок своей службы. Лжедмитрий не хотел расставаться с тяжело добытой казной, которая еще могла понадобиться в будущем. Шляхтичи требовали денег и грозили, в противном случае, немедленно возвратиться в Речь Посполитую: «Если не дашь денег, то сейчас идем назад в Польшу», потом уже без всякого уважения кричали ему «ей-ей, ты будешь на коле»[158].

Неожиданный удар нанес «гетман» и будущий тесть. Отговариваясь нездоровьем и тем, что ему нужно ехать на открытие сейма в Варшаву, сандомирский воевода Юрий Мнишек уехал, оставив самозваного царевича на произвол судьбы. Вслед за ним последовала, как писал участник событий Станислав Борша, «большая часть рыцарства». Самозванец бросался «крыжем», то есть падал с распростертыми руками, чтобы остановить уходящих шляхтичей, но все было напрасно. Кстати, главный трофей — знамя боярина Мстиславского — тоже оказался у пана воеводы. Много лет спустя в монастырском архиве самборских бернардинов о. Павел Пирлинг нашел сведения о вкладе туда «золотого» московского знамени воеводою Юрием Мнишком в 1605 году[159]. Значит, воевода поспешил освободиться от этого трофея и связанных с ним воспоминаний.

Спасло дело «царевича Дмитрия» то, что уже взошла буря от посеянного им ветра «прелестных» писем. Еще находясь в Киеве на пути в Московское государство, он отправил свой «лист» самому Борису Годунову. Если верна копия этого письма, опять входящая в число вызывающих подозрение «татищевских известий», то самозванец предъявил миру большой перечень годуновских преступлений. Путь к похищению царства Борисом Годуновым был усеян самыми кровавыми делами: расправа с политическими противниками, покушение на его, царевича Дмитрия Ивановича жизнь, спасенную доктором Симеоном, поджоги и наведение крымского хана на Москву, ослепление царя Симеона Бекбулатовича, и, уже по воцарении, проявленная жестокость к Романовым, Черкасским и Шуйским[160]. В общем-то ничего нового, по сравнению с тем, о чем и так уже многие говорили в Московском государстве, но собранные вместе или даже по отдельности, эти обвинения, высказанные «прирожденным» царевичем, должны были произвести впечатление. Эти отравленные ядом политических страстей стрелы соблазнили не одну нестойкую душу, они проникли на страницы современных летописей и сказаний, заставили историографов призывать людей к гражданскому осуждению злодейств царя Бориса. Самым же первым их следствием стали измены в Северских городах. К самозванцу потянулись его новые сторонники, по примеру Чернигова на сторону царевича Дмитрия перешел Путивль. Об этом тоже упоминал «Новый летописец», рассказывая о «времени» (отсюда — временщик, фаворит), наступившем для будущего главного боярина самозванца князя Василия Рубца Михайловича Мосальского: «Тако жив Путимле окаянной князь Василей Рубец Масалской да дьяк Богдан Сутупов здумаше также, околничево Михаила Салтыкова поимаше, а к нему послаша с повинною. Той же Гришка нача тово князь Василья жаловать: тако ж никому таково времени не было, что ему»[161].

Создалась необычная ситуация: пока самозванец терпел тяжелые поражения от преследовавших его царских воевод, Северские города сдавались от одного упоминания имени самозванца, их жители своими руками вязали царских воевод, без принуждения присягали на верность царевичу Дмитрию, слали ему посольства, дары и казну. Не справившись с неприступным Новгород-Северским, Лжедмитрий принял месяц спустя бой «в селе Добрыничах под острожком под Чемлижом». Правительственную армию, после ранения боярина князя Федора Ивановича Мстиславского, возглавил с 1 января другой боярин князь Василий Иванович Шуйский. Он оказался более удачливым полководцем, чем его младший брат, князь Дмитрий. Хотя к моменту битвы при Добрыничах боярин Мстиславский был уже в строю. Царь Борис Годунов вместе с царевичем Федором Борисовичем в это время усиленно молился в Троице-Сергиевом монастыре. Казалось, сама умершая царица Ирина Годунова оказала небесное заступничество, так как, судя по разрядам, добрыничское сражение произошло на память святой мученицы Ирины 20 января 1605 года. Участник этой битвы капитан Жак Маржерет описал бегство польских и русских сторонников самозванца: «пять или шесть тысяч всадников преследовали их более семи или восьми верст. Дмитрий потерял почти всю свою пехоту, пятнадцать знамен и штандартов, тридцать пушек и пять или шесть тысяч человек убитыми, не считая пленных, из которых все, оказавшиеся русскими, были повешены среди армии, другие со знаменами и штандартами, трубами и барабанами были с триумфом уведены в город Москву»[162]. Во время сражения сам Дмитрий едва не погиб, лошадь под ним была подстрелена, и его спас от смерти князь Василий Рубец Мосальский, оба они ускакали на одной лошади от погони. На месте осталось копье самозванца, ставшее трофеем царского войска: «копье было позолочено и снабжено тремя белыми перьями и было довольно тяжело»[163]. Приехавшего с известием («сеунчом») об этой победе в Троице-Сергиев монастырь Михаила Борисовича Шеина (тоже спасшего от гибели своего воеводу) царь Борис Годунов на радостях пожаловал в Думу чином окольничего. По словам «Нового летописца», царь «слышав же такую на врагов победу, рад бысть и нача пети молебная». Понимая значение публичных демонстраций, Борис Годунов показывал в Москве пленных поляков и в начале февраля 1605 года торжественно принимал в Москве героя новгород-северских боев Петра Федоровича Басманова[164].

Самозванец бежал в присягнувший ему Путивль, откуда к нему в начале его похода в Северскую землю приехал князь Василий Рубец Мосальский. У Путивля было одно важное преимущество перед остальными городами в Северской земле — это была единственная укрепленная каменная крепость. Поэтому стратегически выбор для отдыха изрядно потрепанной в боях армии самозванца был верен. «Царевич» уже не дерзал, как в начале своей кампании, осаждать другие города и крепости. Да этого, как говорилось, и не нужно было: сами приходили и сами все отдавали. Дьяк Богдан Сутупов, например, одним из первых сдал Лжедмитрию казну, посланную царем Борисом Годуновым на жалованье северским городам. Территория, контролируемая сторонниками царевича Дмитрия, расширилась из «Северы» на Украинные города. К числу «добивших челом» самозванцу мест относились Рыльск, Царев город, Белгород, Оскол, Валуйки, Курск. У царских воевод оставался выбор — идти преследовать самозванца и осадить стены Путивльской крепости или понемногу вычищать «измену» из мятежных городов. Похоже, что они выбрали последнее, но столкнулись с ожесточенным сопротивлением людей, уверенных, что воюют за настоящего царевича Дмитрия. Летописец описал подобные бои рати князя Федора Ивановича Мстиславского под Рыльском: «в Рыльске же сидеша изменники князь Григорей Роща Долгорукой да Яков Змеев и стреляху з города из наряду по полкам, но блиско к городу не припускаху, а то и вопияху, яко «стоим за прироженного государя». Гражданская война не достигла еще той степени ожесточения, как это будет позднее.

Армия царя Бориса Годунова отошла от Рыльска в Комарицкую волость, жестоко покарав ее за поддержку самозванца. Но этот маневр только распалил подозрительность царя Бориса Годунова, не понимавшего, почему ему рапортуют о победах над самозванцем, а тот остается неуловимым для царских воевод. От прежних речей и жалованных слов, обращенных к воеводам за битвы под Новгород-Северским и при селе Добрыничах, царь Борис Годунов перешел к требованиям и угрозам. Он «роскручинился» и прислал окольничего Петра Никитича Шереметева и думного дьяка Афанасия Власьева спрашивать у бояр и воевод, «для чево отошли от Рыльска». Войско должно было выслушать новую речь царя Бориса Годунова, не предвещавшую ничего хорошего главным боярам и воеводам: «что зделася вашим нерадением, столко рати побили, а тово Гришки не умели поймать». Осведомленный автор «Нового летописца» записал, что эта, грозившая опалой речь, заставила воевод не ждать наказания, а думать о переходе на службу самозванцу. Армия Годунова устала от непривычной зимней кампании (с октября до апреля мало когда воевали в Московском государстве), и она имела все основания для обиды: «Боляре же о том и вся рать оскорбишася. В рати же стало мнение и ужас от царя Бориса. С тое ж поры многия начата думати, как бы царя Бориса избыти, а тому окаянному служити Гришке»[165].

Все сошлось под Кромами, «под обгорелыми стенами которых, — как писал С.Ф. Платонов, — решилась участь династии Годуновых»[166]. Основные силы годуновской армии подошли к этой крепости «в Великой пост», начинавшийся в тот год рано — 11 февраля. В войске Лжедмитрия радовались, что каким-то чудом, царская армия вместо похода на Путивль сделала крюк и увязла под Кромами. Приписывали это умным речам пленного «языка», испугавшего московских воевод выдуманными рассказами о большом подкреплении, идущем к «царевичу Дмитрию» из Речи Посполитой[167]. Между тем, битва за Кромы стала повторением наоборот многонедельного новгород-северского сидения воеводы Петра Федоровича Басманова. Только на этот раз кромские защитники во главе с воеводою Григорием Окинфовым и донским атаманом Корелой смогли сохранить в неприступности эту крепость для самозванца. Сначала царский воевода Федор Иванович Шереметев, используя присланную к нему именную пищаль «Лев Слобоцкой» не смог организовать осаду, бесполезно стреляя по городу. Искушенные воины — «донцы», приехавшие на выручку из Путивля, умели защищать от неприятеля свои укрепления. Атаман Корела придумал рыть землянки или окопы, в которых и отсиживалось войско между обстрелами. «Корела, шелудивый маленький человек, покрытый рубцами, родом из Курляндии, — писал о нем Исаак Масса, — …он так вел себя в Кромах, что всякий… страшился его имени»[168]. Но даже когда вся армия царя Бориса Годунова пришла под Кромы, она не смогла справиться с городом. Все, что сделали царские воеводы — сожгли «град», то есть слободы и открытые укрепления, затворив защитников Кром в укрепленном остроге: «И как город згоре, государевы же люди седоша на осыпи, они же биющесь воры беспрестани, никако не припустиша к острогу, и им бысть теснота велия»[169]. В дополнение ко всему, в армии царя Бориса Годунова начались повальные болезни. Одну из них — «мыт», связанную, всего вероятнее, с желудочным расстройством, приезжали лечить доктора, посланные самим царем Борисом, продолжавшим заботиться об армии. Доктора успешно побороли эпидемию, отпоив войско «всяким питьем» и «всяким зельем». Но это была единственная победа царя Бориса Годунова под Кромами, участники же осады с тех пор с особым чувством должны были вспоминать кромские мытарства.

Все события той весны 1605 года окончательно подорвали здоровье царя Бориса Годунова. Он весь сосредоточился на своем остром желании побороть самозванца, но ничего не мог поделать с нараставшим нежеланием людей воевать, как им казалось, за одни годуновские интересы. Дипломаты привозили благоприятные сведения о том, что сейм Речи Посполитой не поддержал дело самозванца, но этого было мало. Многие северские и украинные города по-прежнему держались своего явившегося «прирожденного» государя, их послы ездили к королю Сигизмунду III, о чем, конечно, в Москве было хорошо известно. Патриарх Иов, не дождавшись ответа от православных магнатов, решил повторить свои разоблачения. Он обратился уже к католическим духовным властям (к наивысшей раде короны Полской и великого княжества Литовского, к арцыбискупом, и бискупом и ко всему духовному чину») и послал к ним в гонцах дьяка Андрея Бунакова, чтобы подтвердить официальную версию о Расстриге[170].

Власть царя Бориса, уже двадцать лет, фактически управлявшего страной, начинала тоже слабеть, вместе с его здоровьем. Что-то такое носилось в воздухе, что заставляло питать надежды на перемены даже находившегося в полузаточении в Антониев-Сийском монастыре старца Филарета, бывшего боярина Федора Никитича Романова. За ним зорко следили приставы и монастырские власти, доносившие в Москву обо всем, что происходило с «государевым изменником». Действительно, нельзя не обратить внимание на разительный контраст настроения старца Филарета, сокрушавшегося по поводу своей горькой судьбы в ноябре 1602 года (со слов некого «малого», которого он привечал у себя в келье): «милые де мои детки, маленки де бедные осталися; кому де их поить и кормить». Высказывался старец и по поводу оставленных светских дел: «Не станет де их с дело ни с которое, нет де у них разумного; один де у них разумен Богдан Белской, к посолским и ко всяким делам добре досуж». Весной же 1605 года все уже было по-другому и время подтверждало правоту бывшего боярина, хорошо знавшего тех, кто остался в Думе царя Бориса Годунова. Старец Филарет был чем-то обнадежен и вышел из повиновения своей стражи, перестал соблюдать «монастырский чин» и общаться с братией Сийского монастыря, смущая других старцев своими речами: «всегды смеется неведомо чему, и говорит про мирское житье, про птицы ловчие и про собаки, как он в мире жил и к старцом жесток». Особенно волновали слова Филарета о том, что «увидят они, каков он вперед будет». В этом иногда видят чуть ли не подтверждение того, что самозванец связан с Романовыми. Однако Григорий Отрепьев, служивший некогда, по официальной версии, во дворе у одного из братьев Никитичей, вряд ли когда-нибудь даже привлекал внимание боярина Федора Романова. Таких холопов в боярских дворах бывали сотни. Действие старого правила: враг моего врага — мой друг, — лучше объясняет перемены, происходившие со старцем Филаретом. И, видимо, успехи самозванца и общее недовольство царем Борисом Годуновым были таковы, что скрыть их уже было нельзя и в далеком Антониев-Сийском монастыре.

Слухи о самозванце проникали повсюду. В далеком Угличе, так сильно связанном со всей историей Дмитрия, открылось дело о якобы полученном «перед Великим днем» (Пасхой) послании «от вора от ростриги, которой называется князем Дмитреем Углецким». Правда это или нет, но из уст в уста передавались слова Дмитрия: «а яз де буду к Москве как станет на дереве лист разметыватца»[171]. Все такие дела больно ранили царя Бориса Годунова, ведь он имел все основания считать себя добрым покровителем своих подданных и не ждать от них такой неблагодарности.

13 апреля 1605 года «в субботу на паметь святаго свещенномученика Ортемона прозвитера и святых мученик Максима, канун жен Мироносиц» наступила неожиданная развязка: царь Борис Годунов скоропостижно скончался. «Новый летописец» записал, как все случилось: «После бо Святыя недели, канун жены мироносицы царю Борису вставшей из за стола после кушанья, и внезапу прииде на нево болезнь люта и едва успе поновитись и постричи. В два часа в той же болезни и скончася»[172]. Тело инока Боголепа (такое имя принял в схиме царь Борис Годунов) погребли со всеми почестями в Архангельском соборе в Кремле. Но этой могиле недолго пришлось пребывать не потревоженной.

Итоги годуновского правления

Никому в русской истории, наверное, ни пришлось пережить такого взлета и такого краха, как царю Борису Годунову. Разобраться, в чем причина, чья тут вина, до сих пор сложно, если вообще возможно. Сам ли царь Борис посеял русскую Смуту, последовательно устраняя всех, кто стоял на пути к его самодержавной власти, или всему виной стечение обстоятельств? Кто виноват в том, что запуганные тираном Иваном Грозным современники не смели говорить «встречу» своим государям и молчали даже тогда, когда подозревали что-то неладное. В любом случае остается парадокс, как мог существовать такой «злодей», каким выписан Борис Годунов на страницах иных летописей и «иных сказаний», рядом с праведным царем Федором Иоанновичем. У царя Бориса была своя программа, она реализовывалась в делах его царствования и поначалу, действительно, приносила свои плоды. Борис Годунов хорошо выразил то, чего он хотел достичь в своем государстве, когда в 1601 году издал указ о преследовании хлебных скупщиков и установлении твердых цен на хлеб: «И мы… управляя, и содержал государственные свои земли вам и всем людем к тишине, и покою, и лготе, и оберегая в своих государствах благоплеменный крестьянский народ во всем, и в том есмя по нашему царьскому милосердому обычею жалея о вас, о всем православном крестьянстве, и сыскивая вам всем, всего народа людем, полещная, чтоб милостию Божиею и содержаньем нашего царского управления было в наших во всех землях хлебное изобилование, и житие немятежное, и неповредимый покой у всех ровно»[173]. Но произошел трагический разрыв между царскими обещаниями, ожиданиями людей и действительностью. Современники, видели, что не взирая на высокие слова указа, в стране утвердились голод, мятежи и опалы. В конце концов им просто надоела пропасть между словом и делом государевым. Для того, чтобы по-настоящему оценить своего правителя — царя Бориса, нужно было пройти испытания Смуты и потом сравнить их с тем временем, «как при прирожденных государях бывало».

Князь Иван Михайлович Катырев-Ростовский оставил словесный портрет Бориса Годунова: «Царь Борис благолепием цветущ и образом своим множество людей превзошед, возрасту (рост — В.К.) посредство имея; муж зело чюден и сладкоречив велми, благоверен и нищелюбив и строителен велми, о державе своей многое попечение имея и многое дивное о себе творяше». Но к этим притягательным чертам добавлено и то, что мешало Борису Годунову в его правлении. Одно обвинение связано с казавшимся подозрительным доверием к иноземным врачам: «ко врачем сердечное прилежание». Другое, более серьезное, — «ко властолюбию несытное желание». Оба обвинения князя Ивана Михайловича Катырева-Ростовского должны быть приняты, так как подтверждаются многими другими источниками. Но справедлив ли тот приговор, которым завершает характеристику царя Бориса автор «Повести»: «и на прежебывших ему царей ко убиению имея дерзновение, от сего же и возмездие прият»?!

Для иностранцев появление на троне царя Бориса Годунова выглядело разительным и выгодным контрастом, по сравнению с «тираном Иваном». Далекий наблюдатель в Англии Джером Горсей, когда-то немало общавшийся с Борисом Годуновым в бытность его правителем по дипломатическим поручениям английской королевы Елизаветы и делам Московской кампании, записал об его царствовании: «Благодаря его уму и политике его правление совсем не похоже на прежнее, он теперь — государь своих подданных, а не рабов, и поддерживал порядок и повиновение милостью, а не страхом и тиранством. Он статен, очень красив и величествен во всем, приветлив, при этом мужествен, умен, хороший политик, важен, ему 50 лет; милостив, любит добродетельных и хороших людей, ненавидит злых и строго наказует несправедливость. В целом, он самый незаурядный государь, который когда-либо правил этими людьми (судя по тому, что я читал в очень древних хрониках)»[174]. Положительные черты отмечал и автор «Московской хроники» Конрад Буссов, тоже лично встречавшийся с Борисом Годуновым. Уже во время первого приема он убедился в справедливости слов приставов, которые предупредили иностранцев, что им не следовало увлекаться напитками на царском пиру, так как царь Борис Годунов «не любил пьяниц». Передавая рассказы о том, что было сделано Годуновым в самом начале его царствования, Конрад Буссов записал и о новых мерах против пьянства, амнистии преступникам и жалованье подданных: «Все вдовы и сироты, местные жители и иноземцы были от имени царя наделены деньгами и запасом, т. е. съестным. Все заключенные по всей земле были выпущены и наделены подарками. Царь дал обет в течение пяти лет никого не казнить, а наказывать всех злодеев опалой и ссылкой в отдаленные местности. Он повелел построить особые судебные палаты и приказы, издал новые законы и постановления, положил конец всякому имевшему место в стране языческому содомскому распутству и греху, строго-настрого запретил пьянство и шинкарство или корчмарство, угрожая скорее простить убийство или воровство, чем оставить ненаказанным того, кто вопреки его приказу откроет корчму и будет продавать навынос или нараспив водку, меды или пиво… В общем этот Борис стремился так править, чтобы его имя восхваляли во многих землях, а в его земле была тишина и подданные благоденствовали бы… Он искренне хотел добра своей земле, но над его правлением все же не было благословения Божия, ибо он достиг царства убийством и хитростью»[175].

И, напоследок, еще один портрет царя Бориса, оставленный Исааком Массой: «Борис был дороден и коренаст, невысокого роста, лицо имел круглое, волоса и бороду — поседевшие, однако ходил с трудом по причине подагры, от которой часто страдал, и это от того, что ему приходилось много стоять и ходить, как обыкновенно случается с московскими боярами, ибо они безотлучно должны находиться при дворе и там целые дни стоять возле царя, без присесту, три или четыре дня сряду… Борис был весьма милостив и любезен к иноземцам, и у него была сильная память, и хотя он не умел ни читать, ни писать, тем не менее знал все лучше тех, которые много писали; ему было пятьдесят пять или пятьдесят шесть лет, и когда бы все шло по его воле, он совершил бы много великих дел; за время своего правления он весьма украсил Москву, а также издал добрые законы и привилегии…; но он больше верил священникам и монахам, нежели своим самым преданным боярам, а также слишком доверял льстецам и наушникам и допустил совратить себя и сделался тираном, и повелел извести все знатнейшие роды… и главной к тому причиной было то, что он допустил этих негодяев, а также свою жестокую жену совратить себя, ибо сам по себе он не был таким тираном.

Он был великим врагом тех, которые брали взятки и подарки, и знатных вельмож и дьяков он велел предавать за то публичной казни, но это не помогало.

Он был погребен в Архангельской церкви в Кремле, где погребают всех царей, и весь народ, по их обычаю, громко вопил и плакал».

Запискам Исаака Массы предпослан также поэтический портрет-эпитафия Бориса Годунова:

Ты был тиран, каких не часто видел свет, Подобен Янусу, двуликий и чудесный. Прекрасен, словно день, ты всем дарил привет; Таков ты с виду был; но втайне и безвестный Ты был другим; сокрыт твоих деяний след, Но и тебе клочок земли достался тесный[176].