Сотник

– Если воинам не платить, не снаряжать и не кормить, то они будут заниматься всем чем угодно, кроме войны и службы.

– Вздор!

– Вздор так вздор, – не стал спорить Андрей. – Значит войско твое поместное живет не тем, что пытается хоть как-то раздобыть прокорм, одежду с обувью, броню, оружие и коней, а воинскими упражнениями да грезит походами, а не рассасывается в неизвестном направлении через месяц-полтора после их начала.

– Мнишь дураком был дед мой, когда утверждал службу эту? – зло прищурившись, спросил Иоанн Васильевич.

– Если бы он был дураком, то и власти не удержал, и державу свою не преумножил. Но вот советники его…

– А то ты ведаешь, что они советовали?!

– По делам их узнаете! – назидательно подняв палец, произнес Андрей. – Я не обвиняю и не осуждаю. Но предлагаю тебе, Государь, на мгновение представить себя на месте простого помещика. И подумать о том, как бы ты жил, окажись на его месте. На крохотном клочке земли, практически без рабочих рук и с пустым брюхом. О чем бы ты думал? К чему стремился? Только представляя сие, постарайся отбросить все те знания и премудрости, каковыми обладаешь. Ибо помещик простой темен и дремуч, и ему на дела державные насрать. Он живет целями много проще. Например, грезит не лечь спать голодным.

Иоанн Васильевич нахмурился, но задумался. Андрей же продолжил, не давая затянуться паузе.

– Для войны нужны три вещи: деньги, деньги и еще раз деньги. Никакими поместьями и кормлениями сие не заменить. Ибо без них не создать доброго войска, не довести его до вражеских земель и не провести успешную кампанию. Потому я о них и забочусь, ибо без них полка не укрепить…

Царь очень крепко запомнил слова Андрея. Много над ними думал. И теперь, сидя на заседании Боярской думы, видел за криками этих уважаемых людей куда больше, нежели обычно…

Московская Русь разделилась на неравные части. Первая встала за протопопа Сильвестра, другая – за митрополита Макария.

Чьи интересы выражал Сильвестр?

Прежде всего купечества и аристократии Новгорода, а также многочисленных примкнувших к ним из разных регионов. На словах, понятно, они ругали симонию, стяжательство, фарисейство и прочие подобные вещи. Однако на самом деле имели очень конкретный финансовый интерес.

Какой?

К 1554 году православная церковь на Руси выступала не только крупнейшим землевладельцем, уступающим в этом лишь Царю, но и являлась самым крупным заводчиком да торговцем, в руках которого находились колоссальные денежные суммы. Причем, что примечательно, церковь не платила никаких налогов. Вообще. И даже службы никакой не несла. Что ставило ее в привилегированное положение, крайне раздражающее многих иных хозяйствующих субъектов.

Землевладения церкви можно разделить на две части. Во-первых, это никому не нужные земли где-то в удаленных районах. Во-вторых, очень массивный пласт добрых-угожих земель в пригодных для земледелия регионах. Причем не только очень массивный, но и хорошо населенный, так как крестьян на этих землях хватало. Ведь монастыри могли себе позволить в силу масштаба владений и отсутствия службы уменьшить ежегодные сборы, облегчая участь крестьян.

И на эти благодатные в общем-то земли много кто облизывался.

Ключевой же промышленной деятельностью церкви в это время являлось солеварение. Практически все производство соли Московской Руси в середине XVI находилось в руках церкви, принося ей немалое обогащение. Кроме того, в ее руках оказалась сосредоточена львиная доля той посреднической торговли на севере, которая ранее контролировалась новгородским купечеством. Будь то пушнина или морской зверь. Так сложилось в ходе борьбы Москвы в Новгородом, когда Великие князья всецело потворствовали ослаблению своего противника, пытаясь поставить его под контроль. В том числе и через ослабление его экономической базы подобным образом.

Как несложно понять, купцы всех мастей, а не только новгородские, спали и видел, как бы получить эти соляные промыслы и торговлишку рухлядью. Понятно, что мех скупали не только в старых новгородских землях. Но для 1554 года именно то направление обеспечивало основной объем поступления этих товаров.

За Макария же стояли крупные, влиятельные игроки, боявшиеся изменения баланса сил. А также те, кто вел взаимовыгодные дела с церковью, будучи включенный в их бизнес-схемы.

И если в обществе перевес был решительно в пользу Сильвестра, то в Боярской дума наблюдалась обратная картина. Из-за чего дискуссия и приобретала в который раз удивительно скандальный формат. Конечно, Иоанн Васильевич хотел, чтобы это безумие уже закончилось. Но принимать решение в сложившейся ситуации выглядело безумием. Чни-то в духе ситуации из фильма «Ширли-Мырли»:

– Кому вернуть? Государству отдашь – Казюльский прикончит. Казюльскому вернешь – государство посадит.

Крупные аристократы хоть и находились в меньшинстве, но обладали очень серьезным весом. И могли легко «решить вопрос» ядом или еще каким иным неказистым способом. Апоплексический удар табакеркой был не в моде. Но выбросить из окна или просто зарезать во время спровоцированных беспорядков – вполне.

Мелкие аристократы и купцы представляли собой серьезную силу. Но слишком удаленную от престола. Их, конечно, можно и приближать начать. Но на это требовалось временя, которого у Царя как раз и не было…

В общем – дилемма. И пока что совершенно неразрешимая.

Царь грустно усмехнулся своим мыслям, вспомнив настрой Андрея. Тот ведь не желал приближаться к боярам на пушечный выстрел. И Государь его понимал. Глаза бы его их не видели. Особенно в такие моменты. Но деться никуда он не мог… увы…

* * *

В это же время в вотчине Андрея шла самая что ни на есть обычная тренировка. Поле прилегающего поместья прикатали бочкой с песком. И теперь на нем упражнялись. На плотном снегу.

Андрей сохранил в своей сотне три десятка. Только в каждом из них выделил по три отделения во главе с урядником. Поставив под него по пять, семь или девять бойцов. Таким образом в первом и втором десятке получилось по 31 воину, включая командиров, а в третьем 26.

Посему, как период активных работ закончился из-за погоды, молодой сотник занялся боевым слаживанием. Комплексно. С уклоном, конечно, в коллективный бой. Например, он учил десяток разворачиваться в линию и в этой линии атаковать. То есть, держать строй при движении верхом. Маневрировать, подчинятся командам, взаимодействию с другими десятками и так далее.

Поначалу Андрею казалось, что помещики не будут подчиняться. Ведь он требует от них не того, что принято. И занимается с ними какой-то фигней в их понимании. И в целом – да, в первые дни тренировок имели место серьезные сложности. До людей туго доходили приказы, их смысл и необходимость правильно на приказы реагировать. Однако совокупное ожидание улучшения своего благополучия через обретение хорошей брони действовали на в общем-то нищих помещиков очень недурно. У большинства ведь все их имущество было надето на них, плюс кони или конь. А за душой ни кола, ни двора. Тем более, что в нагрузку к доброй броне от Андрея шла еще и нормальная кормежка, отдых в теплом помещении да под рассказы о том, как минувшим летом отряд из десятка бойцов сумел разгромить практически сотню. Тем более, что молодой сотник сумел правильно позиционировать всю эту игру в команды и субординацию, подав как учебу «по старине», дескать «воины Владимира Святого так тренировались». Поэтому помещики в целом воспринимали такие вещи, как обучение воинской премудрости, которым ничуть не зазорно заниматься…

Нормального жилья, конечно, у Андрея под такую толпу не имелось. Поэтому он их же руками соорудил землянки по типу «длинного дома», использовав для них какое-то количество уже готовых «римских кирпичей» – для дымоходов и печей. Землянки эти он поставил в пространстве между новой стеной и старой. Заселив в них не только людей, но и лошадей.

Кстати, каждый десяток получил по отдельной землянке. Освобожденным полонянкам женского пола поставили свою, отдельную. Еще две – остальным. В общем – все разместились. Понятно, что не в пределе нормальных укреплений, однако, сюда вряд ли решился полезть бы кто-то из разбойников или диких животных. Даже медведь-шатун к такой толпе людей и то вряд ли сунулся бы. Других же опасностей не наблюдалось, пока во всяком случае…

И вот, когда Андрей вывел на тренировку всю сотню раздался звук сигнального рожка, который предупреждал о появлении гостей.

– Проклятье! – воскликнул Кондрат, явно раздосадованный этим делом. Он планировал вновь продемонстрировать лучшую выучку его десятка, имевшего ядро из прошедших кампанию 1554 года. – Кого там нелегка еще принесла?

– Поглядим, – хмурясь, ответил парень, а потом во всю мощь легких, крикнул. – Сотня! В колонну по четыре! Стройся!

И воины начались строиться.

Да, это было безмерно далеко до настоящих кавалеристов эпохи Наполеоновских войн. Однако и на бардак иррегулярного поместного войска это не походило.

Минут за пять построились. Но сами. Парень не вмешивался, наблюдая.

– За мной! Шагом! – рявкнул Андрей, когда они, наконец, закончили, и повел колонну эрзац кавалерии к реке.

Выглядело красиво. Ровно. Аккуратно. Совершенно не типично для местного исторического ландшафта. Тем более, что до реки дорогу тоже бочкой укатали и кони не утопали в снегу. А потому шли достаточно ровно и легко.

Когда Андрей приблизился к реке, открылся вид на конно-санную группу. Всадников около трех десятков. Степень их защищенности была непонятна, ибо в зимней одежде, накинутой поверх, по обычаям Руси тех лет. Но, судя по оружию, воины, наверное. В санях же располагались тоже люди. Но меньше.

Один из незнакомых всадников поднял руку. И вся процессия остановилась.

Андрей же прошел по мосту, чтобы не мучатся с речными берегами, и направился навстречу, продолжая сближаться. Шагом. И не разворачиваясь в строй.

– Андрей! – крикнул старший среди гостей.

И парень вздрогнул. Это был дядя Фома. И он привел людей, которых коломенские родичи обещали ему по весне.

– Горшочек… мать твою… хватит… – тихо-тихо произнес молодой сотник себе под нос, откровенно расстроенный этой новостью. Куда их всех совать-то теперь? По зиме?

Понять Фому было можно. Он почти наверняка собрал тех, у кого ни кола, ни двора и жрать нечего, не то, что воевать. Не факт, что это даже их кони. И до весны им не так-то и просто будет продержаться. Или в тати идти, или в служилые холопы продаваться, или сюда. Андрей ведь обещал принять и пристроить людей к делу. Да не в холопы, а по-людски…

Глава 8

1555 год, 28 февраля, вотчина Андрея на реке Шат

– Лепота! – воскликнул дядя Фома, осматривая новую броню на племяннике. – А ну как попрыгай!

– А больше тебе ничего не сделать?

– Да я без обиды. Хочу посмотреть, как все сидит. Не болтается ли где чего? На коне то, если болтается, неудобно будет.

Андрей нехотя попрыгал. Однако комплект его снаряжения сидел как влитой. Ужасно хотелось на себя со стороны посмотреть. Однако никакого зеркала не имелось. Заглянул в бочку с водой. Но там мало что можно разглядеть. Марфа быстро-быстро сделала карандашный скетч. Но это все, конечно, парня не удовлетворило. Чай скетч не фотография…

После того, как Андрей запустил тигельную печь персидскую, то сумел не только переработать всю закупленную крицу, но и весь лом да обрезки, что у него имелись. Получив на выходе очень добрый металл. В плане однородности, ибо никаких вкраплений шлаков в нем не имелось. А вот остальные параметры плавали. Но это не беда – материал просто откалибровали по свойствам. На глазок. После чего начали работать с ним.

Себя любимого парень не забыл. А потому, получив хороший материал, в первую очередь переделал свой комплекс защитного снаряжения. Благо, что кузнечная группа теперь насчитывала дюжину человек.

Шлем он в целом конструктивно повторил, подражая тому, что у него уже имелся. Его основой была цельнотянутая полусферическая тулья. К тулье крепилось подвижное забрало, выполненное в виде антропоморфной маски, что вращалась на двух височных шарнирах и имела жесткую фиксацию в двух крайних положениях. Из-за чего в открытом виде выступали в роли эрзац-козырька. Защиту шеи и частично плеч обеспечивала круговая бармица, выполненная из ламеллярной чешуи, пришитой к тонкой стеганной основе.

Главным же отличием нового шлема от старого являлся установленный на затылке тульи держатель для конского хвоста. Который туда и установили, выкрашенный в белый цвет.

Корпусной доспех его остался прежним, набранный из стрельчатых ламеллярных пластин, собранных кожаными шнурками на жесткой стеганой основе. Только пластины он поставил новые, более крепкие и более легкие, отыгрывая качество металла.

Ключицу его защищали ламеллярные лямки, крепящиеся к корпусному доспеху, а плечи – опять-таки ламеллярные оплечья. В обоих случаях довольно компактные. На бедрах красовалась рассеченная юбка из ламеллярных пластин. Правое же предплечье защищалось шинным наручем из тонких длинных пластин, приклепанных к кожаной основе.

Главным же было то, что все стальные элементы доспеха были посеребрены с помощью ртути. Вообще все. Каждая пластинка. И шлем с личиной, к которым было особое внимание. Причем посеребрены достаточно толстым слоем, чтобы сразу все не отлетело.

Технология была примитивна до крайности. Серебро растворялось в ртути. Полученный раствор наносился на металл, который после этого несильно прогревался[23], дабы ртуть испарилась. Опасно. Рискованно. Но если соблюдать элементарные требования техники безопасности – вполне можно все сделать и не отравиться парами ртути. Например, прогревая пластинки на свежем воздухе в ветер, сидя с подветренной стороны.

Понты.

Без всякого сомнения – понты.

Но это сделать было необходимо, чтобы соответствовать высокому статусу царских подарков. Да и вообще – в это время командир должен был выделяться на поле боя. Так что, было бы под рукой золото – позолотил бы…

Еще немного покрутившись, парень велел привезти ему коня, и вскочив на него начал примеряться уже на нем.

Набедренники легли правильно, не топорщась. Корпусной доспех тоже нигде ни во что не упирался.

Он поправил саблю. Принял щит с копьем. И немного проехался.

– Красота! Какая же красота! – без тени лести искренно воскликнул дядя Фома, наблюдая за тем, как лучи солнца играют на посеребренном металле. Да еще и конский хвост добавлял общей эффектности.

– Не хватает только плаща, – добавила Марфа, так же стоявшая невдалеке и любовавшаяся новым комплектом снаряжения мужа.

Копье, кстати, у него было теперь клееное, полое, восьмигранное. По типу того, что применяли польские крылатые гусары. Разве что несколько короче и полегче, ибо слишком большая длина была пока без надобности. Его склеивали из реек трапециевидного сечения, получаемых обработкой заготовки рубанком по лекалу. Сами же заготовки, также, по лекалу, распиливали пилой на специальном станке. Плотник Игнатий уже настолько привык к пиле, что и не мыслил свою работу без нее. Причем к разным пилам, каковых у него уже имелось с десяток.

Сабля Андрея висела также, по-новому. Непривычно для местных.

На широком кожаном ремне, перекинутом через плечо. На этом ремне имелись три лапки-лямки для надежной фиксации ножен. Так что получалось, что сабля висела на манер шпаги. В седле может быть и не лучший вариант, но парню приходилось носить ее практически всегда. Поэтому он и пошел на эту доработку. В те же годы саблю носили на плетеной бечевке, охваченной вокруг пояса. Не самый лучший вариант, но дешевый и популярный…

Щит остался старый. Клееный. Каплевидный. Украшенный хризмой и волком.

Луку со стрелами в таком комплекте было не место. Однако Андрей его приладил, расположив в саадаке, притороченным к седлу с передней части. Оптимально-то, конечно, заменить его парой рейтарских пистолетов. Но… увы… их под рукой не имелось. Хотя купцы из Пскова получили от него заказ на их приобретение. Одной пары с колесцовым замком, чтобы прикрыться легендой для будущего технологического скачка – дескать, копировал.

Воинов своей сотни он «упаковывал» примерно также[24]. Само собой, не серебря металл. Только шлемы им давал попроще и, преимущественно, переделанные, ставя на них личину «сову» и круговую бармицу панцирного плетения. Кстати, «сова» эта стала другой. Не обычной, как летом, а больше походила на позднюю, русскую с большим, профильным «носом». Технологически – практически тоже самое, но эта геометрия удаляла металл от лица и облегчала дыхание воина.

А чтобы отделять десятников и урядников от простых воинов он этим ребятам на шлем также ставил держатели для конских хвостов. Только красил их в красный для десятников и черный для урядников…

– Дело говоришь! – воскликнул Андрей, услышав слова Марфы.

– Жена мужу дурного не пожелает!

– Я о другом, – отмахнулся он. – Чтобы десятки и отделения можно было глазом определить в бою плащи нужны. Легкие. Короткие. Накинутые с заходом на левое плечо. А на плащах тех знаки изображать.

– Так на кой бес сие? – удивился Кондрат.

– А ты глянь на воинов – лица закрыты панцирем. Как ты своего воя от того, что под рукой Спиридона или Данилы отличишь?

– А надо?

– А вдруг понадобится? Или сам воин в пылу боя запутается. А так глянул – и все сразу видно.

– Да ну, – снова махнул рукой Кондрат. – Чай люди не чужие. Разберутся. И голос мой они ведают.

– Голос… вот черт!

– Что?

– Чем ты командуешь то? Правильно! Ротом! Если бы мне кричать не требовалось, я бы личину сию подъемной делать не стал. Ведь открыл ее, да рявкнул – все и услышали. Все лучше, чем вот так – через кольчугу орать. Надо вам шлемы переделать. Вместо «совы» личину полную поставить.

– Ну… – растерялся Кондрат.

Личина Андрея уже давно манила многих. И теперь перспектива ее обретения немало Кондрата обрадовала. Так что он после недолгих колебаний согласился с «цветовой дифференциацией штанов» предлагаемой Андреем. Тот ведь пошел дальше. И решил кроме небольшого плаща-накидки с символикой еще и на портки нашивать по бокам лампасы. У каждого десятка – своего цвета.

– А почто ты не желаешь наджаки[25] взять? – Спросил Данила. – На одно копье ведь уповаешь и сабельку.

– Снова ты за свое?

– Снова. Уступи. И я охотно поддержку тебя в сей глупой забаве.

– Глупой?

– Ну а что это как не глупость? На штаны что-то нашивать. На плечи что-то накидывать, чтобы отличать где кто. И так справимся. Разве у нас иных дел нет.

– Я согласен, – поддержал Данилу Спиридон.

– И Я.

– Видишь, общество просит.

– А справится ли Илья? – попытался соскочить с неприятной темы Андрей. – У него много дел по броням и шлемам. Особенно теперь, когда с личинами придется возиться.