Сотник

Скосился на совершенно невозмутимого Андрея и нервно сплюнув, спросил.

— Ты зачем это сделал?

— Чтобы султан следил за языком. Добрый враг достоин уважения. Подлый враг — лишь презрения. Я не наносил ему никаких оскорблений и честно дрался против его людей. Его поступок — несмываемый позор и поруха чести.

— А на кольях ты рассадил татар у курганов тоже честно?

— За дело их посадил. — отрезал Андрей. — После победы я допросил их и выяснил, что они угоняли христиан для продажи в рабство. Уже это достойно смерти. Продажа христианина в рабство есть прямое оскорбление Всевышнего, ставящее человека-рабовладельца выше Господа нашего Иисуса Христа. И я бы просто велел их вырезать, если бы не вызнал больше. Оказывается, они захватили малых мальчишек и вели их на продажу мерзавцам, что должны были растлить их и превратить в игрушки для любовных утех престарелых содомитов. За это я приговорил их всех посадке на кол. И живых, и мертвых. Еще и велев смазать колы свиным салом.

— Добре, — кивнул Дмитрий Иванович, да и остальные командиры, что стояли вокруг, тоже одобрительно загудели.

— Так чего же тогда Султан болтает? — спросил Басманов.

— Мню, что хан, пес плешивый, слухи распускает. Дабы его тати не выглядели столь ничтожно. — произнес молодой сотник.

— А поднятие мертвецов?

— Не было этого. Мы с ребятами скрутили из коры приспособы да поорали в них. Ночью. Вот эти смельчаки и обгадились. А потом и наврали с три короба, чтобы не таким дерьмом выглядеть.

— А что за приспособы? — оживился князь.

— Сенька, — позвал он своего вестового, что стоял в стороне. — Крикни Еремку. Пущай с рупором сюда бежит.

— Слушаюсь! Еремку с рупором сюда!

— Выполняй!

И вестовой спешно удалился. Князь же подивился на манеру общения и взаимодействия. Остальные то уже привыкли за время похода.

— Рупор? Что сие?

— Так приспособа та зовется. Позволяет кричать дальше.

Довольно быстро рупор притащили. Опробовали. Все заинтересовались им. Очень удобная штука. Однако Андрей с темы не ушел, продолжая:

— … вот и выходит, други, что трусы лож на меня навели, чтобы себя оправдать. А Султан, мерзавец, воспользовался этим, дабы на Государя нашего и митрополита гадости всякие возвести.

— Ой ли? — возразил Басманов. — От церкви Государя нашего и митрополита Макария попытались отлучить патриархи.

— А чьи они слуги? По чьему приказу служат? Али ты веришь в то, что хоть один из патриархов тех воровских, посмел бы поклеп на Русь возводить по доброй воле?

— И то верно, — согласился Дмитрий Иванович. — Я два года назад в Царьграде был. Дядю своего вызволять ездил. Выкуп возил. Так заприметил — ежели муэдзин начинает звать на молитву, то христианам должно прервать свое богослужение. И ждать. Даже если литургию служат.

Все помолчали.

— Дело не в этом, — возразил Андрей. — Они в праве своем, ибо землей той владеют. В честном бою взяли город. Их земля — их порядки, пусть и неприятные нам. Но ведь они свои порядки у нас желают устанавливать, без всякого завоевания. Да еще по подлогу и лжи. А это уже мерзко и ничтожно. Это уже терпеть никак нельзя. Посему я и написал письмо. Султан-то, понятное дело, даже и не узнает о нем. Но попытка не пытка…

— Все одно — посоветоваться с Государем требовалось в таких делах! — достаточно резко заметил Шереметьев.

— Если я виновен в том перед Государем, то отвечу перед ним. А более о том и болтать нечего. — нахмурился Андрей, раздраженный излишней осторожностью Шереметьева.

Вероятно, он сказал излишне резко или слишком утвердительно, выдав свое раздражение сверкнувшими глазами, но на эти слова все отреагировали странным выражением лица и нервными взглядами. Иван же Шереметьев было дернулся что-то ответить, да замолчал, не ввязываясь в перепалку. Слишком уж твердо и решительно Андрей смотрел ему прямо в глаза. Для простого сотника чрезвычайно дерзновенно. Не посмел бы он такое себе позволить. А вот Дмитрий Иванович улыбнулся и кивнул каким-то своим мыслям…

На этом разговор в целом и заглох.

Шереметьев и Вишневецкий удалились для обсуждения условий совместного похода, а Андрей занялся обустройством лагеря для своей сотни. По ходу дела напряженно думая.

Он не помнил, чтобы в походе принимали участие ни казаки, ни Вишневецкий. Однако они пришли. Что это? Неточность описания или начало изменений истории, что стали накапливаться как снежный ком? И как эти изменения аукнулись на крымчаках?

Впрочем, выходка Сулеймана говорила о том, что история начала делать свой поворот. Насколько крутой — не ясно. Однако знания исторических реалий теперь все больше и больше обесценивались, ибо мир явно сошел со старых рельсов, уходя куда-то в сторону — на новый путь.

***

— Чем порадуешь? — не здороваясь спросил Иоанн Васильевич, вошедшего к нему патриарха Сильвестра. Очень холодно. Слишком холодно. Он всегда с ним так разговаривал теперь при личных встречах. Да и на людях не сильно цацкаясь.

— Государь, — поклонился тот. — Виноват я перед тобой без меры, гложет меня совесть с того самого дня. Но видит Бог — все сделаю, чтобы искупить. Прости ты меня, дурня окаянного.

Царь промолчал.

— Крест на том поцелую. Ибо верный твой слуга. — произнес Сильвестр после небольшой паузы.

Царь снова промолчал, ничего не говоря.

— Бес попутал. Клянусь. — вновь после небольшой паузы произнес патриарх и демонстративно поцеловал крест. — Верно, яки пес тебе служить стану. Живота за тебя не пожалею. За тебя и деток твоих. — быстро произнес он и вновь его поцеловал.

— Как проходит Собор? — немного смягчившись, спросил Иоанн Васильевич.

— Непросто. Просто взять и отнять у монастырей их обширные владения оказалось сложным делом. Монахов то много. Да и ремесла у них при монастырях с избытком. Сие можно махом порушить, но убытков понесем изрядно. И вместо добрых прибытков тебе одно разорение устроим.

— На попятную, стало быть пошли? — снова посуровел Царь.

— Упаси Боже! — истово перекрестился Сильвестр. — Придумаем, обязательно придумаем, как сложность сию разрешить. Над тем и думы думаем уже который день.

— А что с Андреем? Мне доносили, что ты на торговом ряду сам кричал, будто бы он чуть ли не святой. А ныне молчок.

— Государь, — замялся Сильвестр. — Мы просто не ведаем как сие объяснить. Грешен. Пока протопопом был — не ведал, как вельми трудно дела делать на московской кафедре.

— Так может быть тебе подыскать того, кто лучше справится? — выгнув бровь, поинтересовался Иоанн Васильевич. — Один раз ты меня уже разочаровал. Я верил тебе. Как отцу родному верил. А ты предал. Что каешься — молодец. Только веры тебе это не добавляет. Делами, а не словами сие надобно доказывать. И поверь — не стоит меня больше разочаровывать, не стоит…

— Не разочарую! — порывисто произнес Сильвестр, упав на колени.

— Ступай, — вяло махнул рукой Царь, но смотрел он на нового патриарха без злобы. Ему доносили, что тот токмо хорошее о нем болтает. И нигде, ни словом не обмолвился дурным. Долго ли это продлится? Бог весть. А может и правда, бес попутал? Иоанн Васильевич не знал, но пока давал ему шанс оправдаться…

***

Султан Сулейман медленно шел по тропинке пышного сада, организованного в дворце Топкапы. Тихо. Молча. Задумчиво. Он был погружен в собственные мысли, обдумывая новости о делах в Венгрии.

Уже три года шла война между османами и австрийцами, проходящая традиционно в землях Венгрии. В 1552 году османы сумели нанести имперцам серию болезненных поражений, заняв несколько крепостей. Позже же, будучи отвлечены на боевые действия с Персией[3], предпринимали лишь локальные операции и давили дипломатически, не гнушаясь угрозами и банальным шантажом. И вот — в апреле 1555 года, не выдержав, эрцгерцог Австрии отправил от своего имени дань за Трансильванию и письмо с предложением мира.

Султан не спешил с ответом.

Он прощупывал почву в Венгрии и думал, как с этой войны получить наибольшую выгоду. И вот, только что поступили свежие известия из Венгрии, которые ему сообщил визирь[4]. Сообщил и теперь шел молча за ним, стараясь не мешать все обдумать как следует. Воины же охраны так и вообще отстали шагов на тридцать. Все-таки это Топкапы, а не городская площадь.

И тут до Сулеймана донеслись приглушенные голоса. Это разговаривали садовник с одной из служанок. Он остановился и поднял руку, приказывая не мешать, а сам стал слушать, благо, что их отделяли густой, высокий кустарник и эти слуги могли говорить свободно…

— Ты слышал?

— Что? Опять ты говоришь загадками.

— Весь город только об этом и судачит.

— Опять какая-нибудь чепуха? — фыркнул садовник. — О чем еще могут люди так увлеченно болтать? Как будто у них нет дел?

— О! На дверях Айя-София кто-то ночью прибил письмецо одно.

— И из-за этого все болтают?

— А ты не хочешь послушать, что было в том письме?

— Вряд ли что-то дельное.

— Так мне не говорить?

— Ох! Ты меня потом с ума сведешь и все равно разболтаешь. Говори сейчас. Что там было?

— Там некто Андроник из Тулы объявлял самого султана, да будут его дни вечны, лжецом и вызывал на поединок, дабы Всевышний рассудил их. А ежели от откажется от поединка до ближайшего рождества пророка Иссы, то этот наглец объявлял награду за его голову в одно акче.

— Ты в своем уме?! Ты зачем мне это рассказываешь?! Безумная!

— Ты чего?

— Такие глупости даже пересказывать — дурость! Вот уж куриные мозги! Не смей мне больше такого говорить! Не хочу даже слушать, как ты возводишь хулу на моего господина. И никому больше не болтай, если головы лишиться не хочешь! Поняла?

— Да… — как-то подавленно произнесла служанка.

И они замолчали. Ненадолго. Служанка фыркнула и куда-то пошла. А садовник вернулся к своим делам, начав возиться с чем-то в земле.

Сулейман немного постоял. Пожевал губы. После чего подозвал визиря:

— Садовнику этому выдай тысячу акче. Нет, пять тысяч. А дуру эту выгнать, чтобы я ее больше во дворце не видел.

— Слушаюсь, — поклонившись, произнес визирь, который также, как и султан все слышал. Он махнул рукой и начал распоряжаться. Султан же отправился в свои покои.

Чуть погодя туда зашел этот визирь и сообщил, что указания Сулеймана выполнены в точности и без промедления.

— Письмо, — тихо произнес султан. — Добудь мне это письмо.

— Оно на эллинском. Вряд ли русич его ведает.

— Так ты знал?

— Да, но не посмел беспокоить столь малозначительными вещами.

— МАЛОЗНАЧИТЕЛЬНЫМИ?! — взревел султан. — За мою голову назначили награду! И ты называешь это малозначительная вещь?! Да так, что об этом знает уже весь город! И не какую-то достойную, а всего в одно акче! Это… это… это просто унизительно! Найди того мерзавца и пособника, что переводил письмо! Слышишь?!

— Его уже ищут. С самого утра.

— Письмо у тебя?

— Перевод.

— Я хочу его прочесть. Это же надо! Какая-то блоха посмела открыть пасть! — раздосадовано воскликнул султан.

Он был обескуражен наглостью Андрея. Хуже того — тот умудрился своей выходкой подмочить его репутацию. В какой-то мере. Ведь теперь по всей державе будут о том судачить и среди всех его врагов. О! Эти мерзавцы особенно станут раздувать эти мерзкие слухи…

— Проклятье! — воскликнул султан, дочитав письмо. — Ну почему всего одно акче? Он что, настолько беден?

— Нет, о великий.

— Ты знаешь почему?

— По торгу ходят слухи. Не знаю, насколько им можно верить. Но они утверждают, будто бы отказавшись от поединка, вы не будете стоить и одной монеты. И это еще щедрость.

— ЧТО?! — впал в ярости Сулейман, вскочив с диким взглядом.

Визирь тут же упал на колени и начал вымаливать прощение за произнесение столь грубых слов. Однако султан не отличался слишком уж безудержным нравом, поэтому сумел взять себя в руки.

— Это просто немыслимо! — воскликнул он, убирая саблю в ножны. — Никто не смеет вызывать меня на поединок! Кем он себя возомнил?!

— Он демон, оттого и бесстыден. Такова их порочная природа.

— Демон? — усмехнулся Сулейман. — Да чушь это. Я поначалу тоже поверил людям, что прислал хан Гирей. Но потом их подпоили и выяснилось, что выдумали они все это. Кое-кто из них, конечно, верит. Но это пустая болтовня.

— Но… получается…

— Получается, что это простой воин. Дерзкий и отчаянно смелый. Не был бы столь смелым, не решился бы на это письмо. И было бы очень недурно его демонстративно проучить. Он ведь раструбил на весь свет, что вызывает меня на поединок. И если проиграет его, то окажется, что виновен. Только мне невместно такими вещами заниматься.

— Я слышал, что у франков существует один обычай. Если вызываемый выше по положению, то он в праве выставить за себя на судебный поединок иного человека.

— Вот как? Интересно, — оживился Сулейман. — У нас ведь есть славные воины, способные побороть этого выскочку?