Творец

* * *

— …Выйди, Анна! Выйди сейчас же!

Выбегаю на кухню. Хватаю бинты. Возвращаюсь.

— Ма, держи ему здесь! — указываю на височную артерию. Когда та повинуется, быстро смазываю рану йодом и накладываю тугую повязку.

Всё обошлось. Питу хватило ума не выдвигать обвинений.

* * *

Живём, как жили. Я, Хелен, Пит, Роз и Люси. Вот и славно.

О каком усердном обучении может идти речь в обстановке, где шумит пьянь и приходится разрываться между ухаживанием за сестрой-инвалидом, заботой о младшей сестре и больной к тому времени матери?

Вообще, я всё ещё могу сдать те супер-экзамены и попасть на то расчудесное место. Но мне придётся покинуть это городишко, а сделать я этого не могу. Из-за семьи.

Я в отчаянии. Слишком тяжело. Я не справляюсь и много устаю.

Меня будит странный запах. Гарь! Я опять забыла вовремя выключить этот пятнадцатилетний чайник!

Так не годится.

Надоело.

А пускай я близняшки-девочки.

* * *

Сиамские? О, нет, нет, нет-нет-нет…

* * *

Мальчик и мальчик — два грузных пацана. Хелен умирает при родах. Мама, нет!

* * *

Мальчик и девочка, Алекс и Роз. Только теперь она младше меня не на год, а на полчаса, и далеко не так глупа. Она вообще мало чем похожа на прежнюю Роз. Если ещё точнее, она — вылитая Анна, которой я когда-то был.

Пит обожает катать Алекса на «космодроме» и игнорирует Роз. Тем лучше для неё. Я-то потерплю папашу, ладно уж, пусть это и стоит мне привитой ненависти к космосу и всему, что с ним связано.

Через три года после нашего рождения в семье появился мальчик Лео, но через несколько месяцев он простудился и умер. Ему заказали миленький маленький гробик.

Я никак не мог повлиять на жизнь Лео, так как был слишком мал. Поэтому мне ничего не оставалось, кроме как испуганно хвататься за длинную чёрную юбку матери, когда последний домик Лео опускали под землю.

Священник стоит у изголовья свежей могилы и отмаливает рабу божьему Леониду несуществующие грехи. Благообразный старик, я проникся к нему уважением. Пусть даже я в божественное ни в одной из своих жизней не верил, вид священника действовал на меня успокаивающе. Кто его вообще сюда позвал? Я думал, в нашей семье верующих нет.

К этому времени я начал замечать, какая каша творится в моей голове. Несколько нажитых опытов подростка обоих полов, одна незаконченная жизнь молодой девушки — всё в теле ребёнка. Опыт, мысли — всё перемешивалось и множилось. Иногда я путался, кто я есть, и потому предпочитал помалкивать, чем говорить вслух.

Иногда детское брало верх, и мы с Роз дурачились, играли в салки и прятки, как остальные дети. Всё же, для Роз я оставался её «странным братцем», иногда она беззлобно подшучивала надо мной. Я вспомнил, что когда-то и сам шутил над ней, когда она пускала слюни на подбородок… Нередко меня так и подмывало рассказать ей всю эту историю, но здравый смысл напоминал, что Роз меня не поймёт. Потом я часто задумывался, что эта Роз была совсем другой девочкой, просто я воспринимал её той же, как и раньше, только сильно поумневшей и изменившейся внешне. Жалко, Люси здесь нет. Но, поскольку я к ней привязаться не успел, ничего страшного.

* * *

В ту мою жизнь я хотел стать если не священником, то хотя бы монахом. Последнее даже лучше. Закрываться в келье, молиться, никого не спасать. Жизнь слишком мучительна, чтобы прожить её единожды, но я вышел из чрева уже не меньше пяти раз, и что самое ужасное, каждый раз соображая, что происходит вокруг. А как мучительно было мыслящему существу томиться там!

Итак, я твёрдо решил уйти в монастырь, когда вырасту. Как сложно мне ни приходилось, я не тратил свои каналы-переходы. Только однажды, когда какие-то сволочи напали на Роз и…

…Родиться мальчиком. Без братьев или сестер-близнецов. Не отмахиапться от Пита, когда тот вызывает «на кулаки». Пойти в армию, научиться рукопашке и стрельбе… Вернуться…

С лимитного восьмого раза, когда я уже потерял надежду, мне удалось справиться с ними так, чтобы не оставить улик. Роз даже и не подозревает, что ей грозило в один душный летний вечерок.

Я обожал эту стерву, обожал безмерно! Но у Пита, видимо, совсем гнилое семя. В монастырь мне пришло письмо, повествующее, что Роз сожгла дом вместе с родителями и самой собой. Я подозревал, что во всём опять виноват Пит, но не был уверен.

Бросать семью и прятаться в монастыре — не выход.

* * *

Старик-священник просит у небес уютного местечка для Лео. Одурачил ребёнка (меня то есть) гипнотизирующей болтовнёй! Второй раз я не куплюсь. Буду жить своими мозгами, а не библейскими, и глазеть в оба, в особенности — присматривая за Роз.

Иногда это начинало её раздражать, она кричала, что я наседка почище нашей мамочки, или что няньку на дом она не вызывала… Я всё терпел.

В какое-то мгновение я почувствовал, что приближаюсь к старой точке по новому пути. Тот момент, когда надо убрать парней, что пристанут к Роз.

Сделано. Всего две попытки.

Всё время неотступно, как маньяк-параноик, следую за Роз. Пит странно поглядывает на неё, но я всё время рядом, и он ничего не может нам сделать. Было бы странно полагать, что он когда-то изменится. Всё тот же похотливый алкаш.

Даже работать устраиваемся в одно и то же заведение. Закусочная. Я — врач, военный, монах… и вдруг — продавец бургеров? Что за ирония судьбы. Мои таланты ушли в залог счастья моей семьи, из которой остались только я да Роз. Мама уже умерла от болезни, а Пита я за семью не считал.

У меня не было никого, кроме Роз. Никого. Я ходил за ней, как за живым чудом. А ей однажды это надоело, она накричала на меня, собрала вещи и прыгнула в машину к какому-то «ковбою». Я решил подождать. На два года хватило меня, но она не вернулась навестить меня, не отправила эсэмэску или письмо… Каждый раз, когда к нам заходил посетитель, я ждал, что он скажет: «Эй! Это ты Алекс? Твоя сестра Роз приветы передавала».

Так вот, прошло два года, а приветы от Роз не давали о себе знать. Тогда я психанул. Я делал всё для своей семейки, но в конце концов остался один, в глуши, только и умеющий, что отсчитывать картошку и колу на кассовом аппарате. Что за бред. Я достоин большего.

* * *

Итак, мальчик, прошедший через армию и научившийся не только драить сортиры, но и отключать людей точным ударом в челюсть. В общем, уже, можно сказать, мужчина.

Ах, как гордо звучит! По мнению Пита, разумеется. После моего возвращения папаша устроил попойку, созвав со всей округи всех друзей-алкашей, один сволочней другого. Когда завязалась драка, я даже помог «ухлопать» Пита. Ну а потом, будучи единственным трезвым, сообразил смыться в свою комнату, упасть на кровать и захрапеть.

К моему глубочайшему сожалению, которого я ничуть не стыжусь, Пит не помер. Зато вернувшись из больницы, он начал корчить из себя чуть ли не героя войны. Да пусть несёт что хочет, пусть хоть лопнет от псевдогордости, лишь бы меня и мать не трогал!

К слову, в этой моей жизни Лео тоже был, и так же бесславно умер от простуды. Только священника на похоронах на этот раз не было. Что, получается, святого отца приглашали только из-за Роз? Абсурд, но кто знает… Полёт бабочки вызывает ураган.

Для единственного в семье ребёнка всё на удивление мирно. После смерти матери заботиться не о ком, и я могу быть предоставлен себе. Утро на заправке, вечер — в спортзале. Открыть секцию рукопашки, что ли? Остепениться, жениться? Ну уж нет… Все люди, которых я подпускаю слишком близко, тянут меня назад. Все варианты, где я был одинок, были наиболее благополучны для меня.

Тогда почему мне так плохо одному?

Мысленное движение по развилкам. Жениться, предположим, на этой, привести её домой… Нет, мои дети не будут подвергаться приставаниям своего же деда!

Женюсь на той, с жильём, и перееду к ней. Посмотрим, кто родится. Хулиган-наркоман. Нет, зачать гораздо позже!

Рождается кто-то скучный и несчастный. И я такой же несчастный и скучный, и жена моя туда же. Пресно и пресно, серо-туманными днями пронизано бытие моё.

Вот и она, жизнь, которой я хотел? Благополучная. Стабильная! Безмерно пустая, несмотря на людей вокруг! И вы, жена, дети, только для галочки, так принято, да и для того, что с вами лучше, чем совсем одному, или под одной крышей с живучим негодяем Питом, который, как жизнь не крути, никак не сдохнет, разве что от руки своей жены!

Простите.

В этом варианте своей жизни я совсем не научился любить…

* * *

Если не выбирать заведомо полые ветки, приводящие к моей смерти или нерождению, остаётся только один путь из моего начала координат, последний, самый пугающий и странный, и вместе с тем такой любопытный. Выберу его, несмотря на всё, что мне предстоит там пережить.

Но сначала…

Я побуду девочкой и сам приложу Питу бутылкой по башке, когда тот ничего не подозревает. Потом, я буду пацаном и вызову его на честный поединок на бейсбольных битах! Столкну его с лестницы! Выпихну из окна! Подмешаю в еду крысиную отраву! И пусть меня каждый раз запирают в лечебнице, и каждый раз мне приходится заново переживать рождение, младенчество, детство. Раз за разом я пройдусь по изведанным граням моего октеракта — это всё стоит тех сладких моментов мести.

Ну а потом, можно и заново родиться — в неизвестность.

2012

Атлантида, или День жизни на обычном космическом корабле

Пятнадцать убертянок величественно проследовали на склад, шелестя складками мантий. Все красавицы, как на подбор — клакастые, шипастые и пятиглазые.

— Цветы, а не девочки! — воскликнул Морган. — Розы!

Одна из убертянок, будто понимая сказанное, раздражённо выдохнула в его сторону. Первый помощник тут же понял, что стряпня корабельного повара, ассоциировавшаяся у него с нестиранными пару месяцев носками — не самое худшее, что может приключиться с его обонянием.

— Для вас приготовили самые удобные места, — Морган указал инопланетянкам на открытые ржавые цистерны. — Располагайтесь, дамы. Будьте как дома. О, а вот и ваше пюре!

Повар, зашедший с полным тёртых яблок тазиком, увидел моргановских красавиц и выронил ношу себе на ноги. Стоит отдать должное его стойкости — он даже не ойкнул от боли. И не стоит брать в расчёт то, что дар речи он потерял от шока.

Морган пинком отправил тазик в гущу убертянок. Те неодобрительно заквохтали.

— Приятного аппетита, дамы!

— Мне кажется, им не нравится, — вымолвил повар.

— Чёрт знает, Якоб, я не понимаю их кудахтанья даже со словарём. Но я думаю, они одобряют.

— Чего ж ты тогда с ними болтаешь?

— Человеческая речь их успокаивает, я это понял во время визита на…

Самая жирная, лоснящаяся от выделяемой бледно-голубой слизи убертянка метнула тазик прямо в голову первого помощника. Тот увернулся, и таз столкнулся с вытянутыми руками повара, перевернулся, и осыпал его коричневой яблочной массой. Повар принялся стряхивать с себя пюре, поскользнулся и приложился головой об косяк.

— Ты чего это, Якоб, в мячик решил поиграть? — причитал раздвоившийся в глазах повара Морган. — Здесь тебе не стадион, здесь военный корабль, тут от летящих снарядов убегать нужно…

Якоб поднялся на ноги и почувствовал волну облегчения, обнаружив себя за пределами склада — в уютном коридоре.

— Придётся тебе заново готовить. Я так понял, экзотика им не по нраву. Нужно чего-нибудь попроще… Я надеюсь, моих карпов ещё никто не выкинул?

— Судя по запаху из твоей каюты, они протухли две недели назад.

Морган задумался, пытаясь вспомнить, когда же он в последний раз кормил рыбок. Когда шестерёнки в его мозгу чуть не треснули от непосильности возлагаемой на них задачи, он попытался вспомнить, когда чистил аквариум, но это оказалось ещё сложнее.

— Ума не приложу, чего это они сдохли? Я так о них заботился. Впрочем, неважно. Пойдут нашим пассажиркам на жаркое.

— Из того, что осталось, можно приготовить разве что лютефиск, — возразил повар.

— Так что же ты стоишь, принимайся за дело! Вечно приходится вас всех учить.

И Морган, насвистывая, отправился учить инженеров заботе о двигателе. Им, технарям-недоучкам, и невдомёк, что у машин есть душа, и надо о ней заботиться, чтобы она не вздумала реинкарнироваться в какой-нибудь холодильник. И как «Атлантида» не успела развалиться до поступления Моргана на службу, непонятно.

Вернувшись в каюту после длительного сеанса психотерапии (в конце которого один из инженеров чуть не покончил с собой), первый помощник отметил, что воздух приятно посвежел. На столе сверкал свежевымытый аквариум.

— Так, икру разводить не получилось, — сказал он, выливая в аквариум воду, зачерпнутую из унитазного бочка. — Отныне специализируемся на французских улитках.

Слизняк, во время прогулки по Уберте прикрепившийся к подошве армейского сапога, отправился в аквариум. Надо сказать, Морган имел очень слабое представление о французских улитках, но всё же чуть лучшее, чем о самой Франции. Выросший на одном из спутников Юпитера, он был на матушке-Земле всего несколько раз и знал о ней только три факта. Во-первых, в ресторанах земных космопортов кормят вкусно, но космически дорого. Во-вторых, большинство землян носят смешную и неудобную одежду, оправдываясь коротким и постоянно употребляемым словом «мода», видимо, служившим аналогом юпитерианскому «аминь». В-третьих, энное количество лет назад на Земле жил однофамилец Моргана, знаменитый пират. Морган повесил в каюту портрет флибустьера и всем интересующимся говорил, что это его дедушка. Пока что никто не удивлялся, почему дедушка Моргана одет в камзол, в то время как в колониях с тяжёлыми жизненными условиями не носят ничего, кроме комбинезонов и скафандров.

Первый помощник уже почти ушёл в Нирвану, наблюдая за ползающей по стенке аквариума улиткой, когда в дверь постучали.

— Входи, дочь моя! — провозгласил Морган, не отрываясь от созерцания.

Вошёл кто-то из рядовых солдат, новенький. Как же его фамилия? Пудинг? Блудинг? А, Блуминг.

— Надо же, не угадал, — искренне развёл руками Морган. — Я был уверен, что это опять Алия со своими дезодорантами. И чего ссутулился? Смир-рно!

Блуминг отсалютовал, так и не выпрямившись.

— Почему такая скрюченная осанка? Руки перед едой не моем? — осведомился Морган, мысленно призывая богов-покровителей дедукции.

— Нет, кэп, тут такое дело…

— Тсс, — первый помощник покосился на дверь и замахал на солдата руками. — Я ещё не капитан. Я всего лишь временно исполняющий его обязанности. Это вы зря, я заискивания не одобряю.

Блуминг, кажется, свято был уверен в том, что видит перед собой капитана, и теперь тяжело переживал свой промах. Он собрался было извиниться, но пока подыскивал нужные слова, Морган успел подробно объяснить ему преимущества армейской выправки, да не сухим официальным языком, а используя все известные ему литературные обороты. После этого первый помощник настолько удивился красоте своей речи, что почувствовал необходимость срочно взяться за написание баллады, пока не ушло вдохновение.

— Сэр, позвольте обратиться…

— Сейчас, минутку. Мне нужна рифма к слову «крейсер», — пробормотал Морган, в предельной задумчивости отрывая ластик от карандаша.

— Но сэр, дело космической важности!

— Дурацкое слово, перебило мне весь поэтический аппетит! — Морган смял листок и бросил его себе за спину, целясь в корзину. Листок упал в аквариум и пошёл ко дну, размокая и теряя форму. — Что у вас, рядовой? Почему вы тратите моё время?