Рокфеллеры

Марк Ханна посоветовал новому президенту, самому молодому в истории страны, избегать провокационных заявлений, и тот устроил ужин в честь Джона Моргана, сказав одному из членов кабинета: «Вот видите, я делаю усилие, чтобы стать консерватором, поддерживающим связь с могущественными людьми, и, на мой взгляд, заслуживаю поощрения». Он также обращался за советами к сенатору Олдричу и дружелюбно вёл себя с бизнесменами. Однако Генри Флаглер не стал искать с ним личной встречи. Чутьё побуждало его остерегаться — как и Джона Д. Рокфеллера.

Настал день свадьбы Джона-младшего. 8 октября Рокфеллеры прибыли в Провиденс в частном вагоне, забронированном Джоном Д., и поселились в отеле «Наррагансетт». Вместе с родителями Джона и тётей Лют приехали дядя Уильям с тётей Мирой, Альта и Бесси с мужьями, Уильям и Перси с жёнами и даже Джеймс Стилман-старший. Эдит с Гарольдом находились в Швейцарии: Гарольду, впавшему в депрессию после смерти Джека, потребовалась помощь психиатра.

Дяди Фрэнка тоже не было. В 1900 году он решил окончательно заделаться скотоводом. Он рассказывал журналистам, что на эту мысль его навели опыты с морскими свинками: он скрещивал их, чтобы получить определённый окрас. На ярмарке в Канзасе Фрэнк купил за 5050 долларов быка-производителя герефордской породы, привезённого из Англии, и был избран президентом Ассоциации селекционеров Герефорд, а потом подарил ценного телёнка местному сельскохозяйственному колледжу. Он считал, что будущее животноводческой индустрии за выращиванием безрогого скота. Кроме того, он начал кампанию по спасению буйволов от уничтожения. На следующий год газета «Вичита дейли игл» назвала канзасское ранчо Фрэнка Рокфеллера «раем на земле». На ранчо было 15 просторных хлевов для скота самых разных пород; на 500 акрах росла люцерна на корм скоту, имелись отопление, водопровод, теннисный корт; туда съезжались гости со всей округи. Фрэнк терпеть не мог, когда его «главное дело» называли прихотью богача, однако бывал на ранчо лишь наездами, предоставляя чужим людям право управлять им, а также судиться с соседями, захватывавшими части его участка, сносить заборы и драться, а сам по большей части жил в Кливленде. В сентябре, разорившись на очередных спекуляциях, он сказал Уильяму, что объявит себя банкротом, если немедленно не получит 86 тысяч долларов. Уильям тайком попросил Джона уплатить половину этой суммы, взяв остальное на себя; и Джон согласился при условии, что Фрэнк не будет об этом знать. Понятно, что на свадьбу племянника его не пригласили.

Девятого октября, войдя в бальный зал, жених даже не заметил обвивающего стены винограда, благоухающих роз и нежных орхидей: ничто не могло сравниться с красотой и свежестью его возлюбленной, которую подвёл к нему тесть. На Эбби было атласное платье цвета слоновой кости с жемчужным колье поверх высокого кружевного воротника.

Брачный обряд совершил преподобный Дж. Колби, который 37 лет тому назад обвенчал Джона и Сетти. Церемония заняла всего семь минут, после чего молодожёны и 35 свидетелей вышли в сад, где их дожидались пять сотен гостей с бокалами, наполненными лучшими винами: сенатор Олдрич не собирался делать уступок своим непьющим новым родственникам. Один из друзей Рокфеллера-старшего наивно похвалил «имбирное пиво» — он никогда ещё не пил шампанского.

А вот мать жениха на свадьбе не присутствовала. «Мы приехали из Кливленда, но я заболела и не смогла быть на церемонии. Такое разочарование для всех нас», — записала Сетти в дневнике. Разыгравшийся колит приковал её к постели. Хотя, возможно, свою роль сыграло и нервное напряжение — перспектива оказаться среди грешников приводила её в ужас. О том, как проходило торжество, ей рассказали муж и сестра.

На следующее утро Джон и Эбби написали ей по отдельному письму из отеля «Плаза» в Нью-Йорке, где они провели брачную ночь, после чего уехали на месяц в Покантико. Там они и распаковали 415 свадебных подарков, среди которых было несколько одинаковых серебряных чайных сервизов и канделябров. Оба любили отдыхать на природе: золотая осень на холме Кайкат, утренний туман, стелющийся над лебединым озером, — что может быть прекраснее? «Быть женатым просто чудесно», — сообщил Джон матери.

Первое время новобрачные жили с родителями Джона в доме 4 по Западной 54-й улице, пока их собственный дом 13 ремонтировался. Один приятель Джона по колледжу спросил Эбби, что они намерены делать с огромным доминой, где бродит эхо, для которого они закупали мебель. «Мы наполним его детьми», — ответила она.

Но прежде надо было притереться друг к другу. Эбби потребовалось ангельское терпение, чтобы сносить одержимость Джона порядком. Он любил предсказуемость, а она радовалась сюрпризам. Когда он попросил завести книгу домашних расходов, она коротко ответила: «Не буду!» Она отказывалась ходить в церковь каждую неделю, но при этом отклоняла приглашения на светские мероприятия, если те выпадали на воскресенье. Она смирилась с тем, что обед всегда по расписанию, по воскресеньям муж ходит на собрания в церковь, а за ужином собираются те же гости, с какими он познакомился в отцовском доме. Но она могла высказать ему всё, что думает по поводу напыщенного священника и его велеречивой жены, а после их ухода заказывала горячий шоколад, любимый напиток Джона, и разучивала с ним новые танцы. Ещё они читали друг другу. Им нравилось быть вдвоём. Джон, привыкший, что в обществе женщин он главный, порой проявлял собственнические замашки: если Эбби зачем-то ему нужна, она должна всё бросить и бежать к нему. Но ей это было даже приятно: она же видела, как страдала её мать от пренебрежения мужа.

Джон подарил жене на свадьбу тысячу долларов и был удивлён, когда она передала эти деньги Ассоциации молодых христианских женщин. При этом Эбби придавала большое значение своему внешнему виду и могла провести полчаса перед зеркалом, примеряя то эту брошь, то вон ту шляпку для создания законченного образа. «Ну, как тебе?» — спрашивала она Джона. Тот мычал что-то одобрительное. «Ты ведь даже не взглянул на меня! А ну, отложи свои дурацкие бумаги и удели внимание жене!» Она предпочитала экстравагантные шляпы, привлекавшие к ней взгляды. А вот обедать в ресторанах не любила, считая, что там недостаточно гигиенично. Ей нравились развлечения вроде катания на осликах, и Джон, уступая ей, соглашался на такое, чего сам никогда в жизни не попробовал бы.

Эбби не была мотовкой, ей с детства внушали, что лучше заштопать штору, чем купить новую; и всё же её бережливость не шла ни в какое сравнение с мелочностью Джона. К тому же он привык вмешиваться во все домашние дела. Но она была дочерью политика и умела разруливать конфликтные ситуации, не доводя их до крайности. Со временем она приучила мужа к мысли, что картины, изящная мебель и предметы искусства — не пустая трата денег. Джон, выросший в спартанской обстановке, был благодарен жене за то, что она окружила его красотой. Их дом был обставлен со вкусом, богато, но без кричащей роскоши, — даже Альва Вандербильт одобрила бы.

Что касается религии, то она была для Эбби формой общественной жизни, а не способом укрыться от своих проблем. Она убедила женщин, посещавших занятия по изучению Библии при баптистской церкви с Пятой авеню, начать регулярные встречи с привлечением соседей-иммигрантов, которые рассказывали бы о том, как им живётся на новом месте, о чём мечтается, как они жили раньше. Венгры, ирландцы, итальянцы, чехи готовили свои национальные блюда, исполняли народные мелодии, рассказывали о своей ежедневной борьбе за выживание. Эбби охотно училась народным танцам. Её целью было не столько внушить какие-то ценности иммигрантам, сколько познакомить снобов из высшего общества с реальной жизнью. В итоге благочестивые дамы начинали заниматься благотворительностью, улучшением жилищных и санитарных условий «сестёр во Христе» и их детей. Джон, преподавая в воскресной школе, тоже пришёл к выводу, что Христос проповедовал открытость и толерантность. «Социальный дарвинизм» был чужд и Рокфеллерам, и Олдричам.

Тот год ознаменовался ещё одной громкой свадьбой: 28-летний Джеймс Стилман-младший женился на Фифи Поттер, 22-летней рыжеволосой вертихвостке. Поттеры, снобы и консерваторы, были связаны с крупным банком братьев Браунов. Отца Фифи принимали в высшем обществе, но вот её мать Кора Эркхарт считалась там парией. Красавицу из Нового Орлеана, старшую из трёх дочерей мелкого торговца, в 20 лет выдали замуж за Джеймса Брауна Поттера; в брачную ночь она подралась с мужем и выбросила обручальное кольцо в окно поезда. Молодожёны уехали в Англию, в Брайтон, и там Кора дебютировала на сцене Королевского театра в пьесе «Гражданская война». Позднее ту же пьесу поставили в Нью-Йорке, в театре на Пятой авеню; у Коры сложился успешный дуэт с актёром Гарольдом Белью. Но муж всё же вступил в супружеские права, и у них родилась дочь Анна (Фифи). В 1886 году Поттеры снова находились в Англии, были представлены принцу Уэльскому и получили приглашение провести с ним уик-энд. После этого Поттер вернулся в Америку, а Кора осталась. «Мы теперь живём не в тёмные времена, когда жёны были рабынями, — написала она мужу. — Р. S. Я ненавижу твою семью». Но развелись они только 4 июня 1900 года. Поттер ещё раньше добился права воспитывать дочь и забрал её к себе.

Юная Фифи переняла от матери импульсивность, дерзость и театральность. В 1899 году во время катания на яхте Оливера Пейна она улеглась на пальто юного Джеймса Стилмана, словно это был коврик, и тот был покорён. Отец молодого человека оборвал ухаживания, отправив его в Вайоминг. Впервые в жизни Джеймс-младший проявил самостоятельность и помчался в Мехико, где Фифи жила с отцом. Сделал ей предложение, она отказала. Потом, вернувшись в Нью-Йорк, девушка приняла приглашение на ужин от одной видной матроны, и та ловко устроила так, чтобы оставить её наедине со своим сыном, который повёл себя не по-джентльменски. Фифи убежала, позвонила Стилману-младшему и приняла его предложение.

Стилман-старший сдался и подарил Фифи на свадьбу длинную нитку жемчуга. В руках она держала не букет и не молитвенник, а веер из белых страусовых перьев. Банкир купил 340 акров земли по соседству с поместьем Рокфеллеров в Покантико и начал строить там швейцарское шале из тридцати пяти комнат. Джон и Сетти содрогнулись при мысли, что тот однажды вздумает представить им свою невестку. Семья — это прекрасно, но родственники — вечная заноза в пальце.

Твёрдость и предубеждение

В октябре 1901 года на Бродвее, 26, состоялась тайная встреча Маркуса Сэмюэла из «Шелл» и Джона Арчболда. «Эта компания представляет собой самое крупное агентство по торговле нефтепродуктами по всему миру, вне сферы наших собственных интересов, — сообщил Арчболд Рокфеллеру. — Он здесь, несомненно, затем, чтобы поднять с нами вопрос о некоем союзе, с его стороны — предпочтительно о продаже нам большой доли в их компании». Но два месяца спустя, испугавшись, что позволит Арчболду забрать слишком большую власть, Сэмюэл передумал и заключил договор с Генри Детердингом из «Роял Датч», который привлёк к их союзу французский банк «Братья Ротшильды». Вместе они создали «Азиатик петролеум компани» для эксплуатации нефтяных месторождений на юге России[28] и освоения новых рынков. Арчболд ответил новой ценовой войной.

Дома ситуация складывалась не менее тревожная: в феврале 1902 года президент Теодор Рузвельт начал судебное преследование против «Нозерн секьюритиз компани» — холдинга, созданного Дж. П. Морганом для объединения железных дорог на тихоокеанском побережье. Всполошившиеся бизнесмены начали срочно избавляться от акций. Но Морган не стал объявлять «Тедди» войну. Лучше перейти в стан «хороших» трестов и заручиться поддержкой президента на будущее. Тем временем Джон Рокфеллер-младший наконец-то нашёл своё призвание: 27 февраля он вместе с Эбби провёл в своём новом доме совещание по вопросам развития образования в южных штатах, в котором участвовали десять человек. Проговорили до полуночи, строя планы новых благотворительных кампаний на миллион долларов, выделенный Рокфеллером-старшим. Так родилась Дирекция общего образования — ДОО (а не Дирекция негритянского образования, как предлагал Джон). Через год сенатор Олдрич проведёт через конгресс закон о её официальном учреждении; это будет единственная благотворительная организация Рокфеллеров, получившая федеральный устав и постоянную государственную поддержку.

В это время под главное детище Рокфеллера, «Стандард ойл», собирались подложить бомбу. В декабре 1901 года Генри Роджерс случайно увидел в журнале «Макклюр мэгэзин» анонс серии статей об истории создания крупнейшей нефтяной корпорации. Обеспокоенный, он написал своему другу Марку Твену, который печатался в этом журнале: «Представляется совершенно естественным, что любой человек, желающий написать подлинную историю, станет искать сведения из оригинальных источников». Не мешало бы перед публикацией предоставить эти статьи для ознакомления руководству треста. Марк Твен «взял за пуговицу» Сэмюэла Макклюра, но тот по всем вопросам переадресовал его к автору — ответственному редактору журнала Иде Минерве Тарбелл, 45-летней женщине с юношеским блеском в глазах, носившей блузки со стоячими воротниками и строгие причёски. Она тотчас ухватилась за возможность пообщаться с одним из главных людей в «Стандард ойл», известным под прозвищем Адский пёс.

Роджерс пригласил её к себе домой на Восточную 57-ю улицу. Тарбелл была поражена его внешним сходством с Твеном — только нос у «пирата» был тонкий, орлиный, хищный. А тут ещё оказалось, что много лет назад они с Адским псом были соседями. Ида родилась в 1857 году в Пенсильвании, в деревянной избушке, которую её отец Франклин Тарбелл построил в 30 милях от того места, где Эдвин Дрейк двумя годами раньше установил первую буровую вышку. Она росла среди дерриков, нефтяных резервуаров, трубопроводов, нефтеперегонных заводов и с наслаждением барахталась в кучах сосновых опилок — её отец делал бочки, в которых перевозили нефть. Их дом стоял на холме, а у его подножия, за оврагом, жил Генри Роджерс, занимавшийся перегонкой нефти; он иногда видел девочку, собиравшую цветочки. Вскоре бочки заменили цистернами; Тарбелл, оставшийся без работы, попытался сам добывать и очищать нефть. Но все независимые нефтеперегонные предприятия потихоньку прибрала к рукам компания «Стандард ойл»; Тарбелл держался до последнего, а Роджерс перешёл на работу в корпорацию и стал одним из членов руководства...

В 19 лет Ида поступила в колледж Аллегейни в Мидвилле, оказавшись единственной девушкой на курсе. Ей нравилось рассматривать препараты в микроскоп, она собиралась стать биологом. Окончив колледж, она два года преподавала в семинарии города Поланд, штат Огайо, а потом нашла работу в газете, которую издавала организация «Шетоква» — по выражению Теодора Рузвельта, «самая американская вещь в Америке»: она разрабатывала летние образовательные программы, привозила в сельскую местность лекторов, учителей, музыкантов, проповедников, актёров лёгкого жанра и разного рода специалистов для развлечения и расширения кругозора местного населения. У Иды было много поклонников, однако она решила, что никогда не выйдет замуж и будет сама зарабатывать на жизнь: чувства могут только помешать карьере.

В 1891 году она с друзьями переехала в Париж и поселилась в богемном квартале на левом берегу Сены. Ида Тарбелл хотела написать биографию жирондистки мадам Ролан, погибшей на гильотине со словами: «Какие преступления совершаются во имя свободы!» Одновременно она посещала лекции в Сорбонне и посылала статьи в газеты Пенсильвании и Огайо, брала интервью у знаменитых парижан, от Луи Пастера до Эмиля Золя. Вырученных денег едва хватало на жизнь, поэтому, когда к ней домой явился Сэмюэл Макклюр — «циклон во фраке», как назвал его Редьярд Киплинг, — она с радостью приняла его предложение о сотрудничестве. Макклюр собрал тогда команду из самых талантливых американских писателей (среди них были Теодор Драйзер, Марк Твен, О. Генри), чтобы создать новый серьёзный журнал, в котором публиковались бы материалы о технических новинках, научных исследованиях, технологиях будущего и серьёзный анализ важных вопросов — в противовес скандальной хронике Пулитцера и Хёрста.

В июне 1892 года, вскоре после блицвизита Макклюра, Ида узнала из газет, что на её малой родине был страшный пожар, 150 человек сгорели или утонули, спасаясь от огня. На следующий день её брат Уилл прислал ей телеграмму в одно слово: «Живы». Однако она не могла избавиться от чувства вины, что она в Париже, а они там, сражаются с нищетой (один из партнёров её отца застрелился от безысходности, сам отец был вынужден заложить дом, чтобы расплатиться с долгами). Тогда же ей в руки попала брошюра Генри Демаре Ллойда «Богатство против Содружества», и она узнала имя врага своей семьи: Джон Д. Рокфеллер. Если раньше она собиралась писать для нового журнала о сталепромышленниках и сахарном тресте, то теперь её внимание обратилось на «Стандард ойл». Она решила написать «большой американский роман», сюжет которого опирался бы на историю нефтяного треста.

В 1894 году Ида вернулась в Нью-Йорк и опубликовала биографии Наполеона и Линкольна: они печатались в «Макклюр мэгэзин», в результате чего тираж журнала взлетел с 24,5 тысячи экземпляров в 1894 году до 300 тысяч в 1899-м. Она стала редактором журнала, купила себе дом в Гринвич-Виллидж и приготовилась взяться за главный труд своей жизни — «Историю “Стандард ойл”», но уже без беллетристики. Макклюр, к которому она специально съездила в Швейцарию, одобрил её новый проект.

«Не делай этого, Ида, — они разорят журнал», — сказал отец, узнав о её планах; он даже боялся, что дочь убьют или покалечат. Но её брат Уильям Уолтер Тарбелл, ставший в 1902 году казначеем «Пьюр ойл компани» — самого серьёзного конкурента «Стандард ойл» в Америке, — рассказывал ей в письмах о ценовых манипуляциях «Спрута», направлял к ней для разговора врагов Рокфеллера и даже вычитывал её рукописи.

Если Рокфеллер что-то и прознал о готовящейся журналистской «стряпне», то, как обычно, ответил презрительным молчанием. Единственную «угрозу» Тарбелл получила от вице-президента «Нэшнл сити банка» Фрэнка Вандерлипа: на одном званом ужине в Вашингтоне тот отвёл её в сторонку и выразил недовольство её проектом. «Что ж, сожалею, — ответила Ида, — но мне, конечно же, всё равно». Она продолжала встречаться с Роджерсом на Бродвее, 26, соблюдая правила конспирации: входила в одну дверь, а выходила в другую. Сэмюэл Додд подбирал для неё материалы, Дэниел О’Дэй передавал информацию о трубопроводах... А вот Джон Арчболд сразу почувствовал предвзятость журналистки и сотрудничать с ней отказался.

К работе она подошла добросовестно, хотя груда обрушившихся на неё документов (судебных протоколов, отчётов Промышленной комиссии) чуть не погребла её под собой. К июню, закончив первые три части, Ида призналась, что уже не может думать ни о чём другом, «Спрут» ей даже снится. Передав эстафету своему помощнику Джону Сиддаллу из кливлендской газеты «Плейн дилер», она уехала отдохнуть в Швейцарские Альпы, а вернувшись, встретилась с Генри Демаре Ллойдом в его приморской усадьбе в штате Род-Айленд. Кипя от гнева, первый обличитель Рокфеллера сказал ей, что Джон Д. и его компаньоны воплощают собой «самые опасные тенденции современной жизни», а крупные фрахтователи до сих пор получают существенные скидки с железнодорожных тарифов, только власти не в курсе, потому что мошенники уничтожают доказательства. Позже, узнав, что Тарбелл встречалась с Генри Роджерсом, Ллойд решил, что она в сговоре с компанией, и предупредил своих знакомых в Пенсильвании, чтобы те её остерегались. (Впоследствии все его сомнения развеются, и в сентябре 1903 года Ллойд умрёт со спокойной душой, зная, что смена пришла).

Пока Тарбелл беседовала со свидетелями и копалась в документах, в Пенсильвании началась очередная стачка горняков, недовольных условиями труда и жизни. Около тридцати тысяч рабочих уехали из этого штата, по большей части на битумные месторождения Среднего Запада; десять тысяч вернулись в Европу. Вспыхнули столкновения между забастовщиками, с одной стороны, и штрейкбрехерами, полицией и сотрудниками детективных агентств — с другой. 8 июня 1902 года Теодор Рузвельт поручил Министерству труда провести расследование; глава министерской комиссии Кэрролл Райт предложил ряд реформ: введение девятичасового рабочего дня на экспериментальной основе, ограничения при заключении коллективных трудовых соглашений. Рузвельт побоялся публиковать его доклад, чтобы не сложилось впечатление, что он на стороне профсоюза. Но если стачка затянется до зимы, когда потребность в угле резко возрастёт, последствия могут оказаться очень тяжёлыми. 3 октября президент созвал совещание представителей правительства, трудящихся и руководства предприятий. Последние заявили ему, что забастовщики убили два десятка человек и что правительство должно защитить тех, кто хочет работать, а также их семьи, только тогда возможно избежать угольного дефицита зимой. Рузвельт попытался убедить профсоюзных лидеров прекратить стачку, пообещав создать комиссию для расследования проблем и поиска их решения, но те отказались.

Зарплата шахтёров составляла большую часть расходов на производство угля; в 1902 году отрасль переживала кризис перепроизводства, цены упали, поэтому владельцы шахт в общем-то не возражали против умеренно продолжительной забастовки: предложение сократится, цены поползут вверх. К тому же у них были запасы угля, которые с каждым днём повышались в цене. По закону бизнесмены не могли вступать в сговор для ограничения производства. Рабочие, погибавшие в плохо оборудованных шахтах и получавшие гроши за тяжёлый труд, отказом от работы невольно действовали в интересах владельцев, думая, что борются за свои права. От переговоров отказывались и те и другие. Но Рузвельт не оставлял попыток примирения, прося Гровера Кливленда войти в создаваемую им комиссию. Кроме того, он подумывал о национализации угольных шахт под началом героя Гражданской войны и бывшего военного министра Джона Скофилда, то есть о передаче их под контроль вооружённых сил. Действующий военный министр Элиу Рут обратился за посредничеством к Джону П. Моргану, интересы которого как владельца нескольких железных дорог стачка затрагивала напрямую. Работодатели в конце концов согласились на учреждение комиссии, в которую вошли бы военный инженер, горный инженер, судья, специалист по угольному бизнесу и «видный социолог», то есть представитель профсоюза. Последним стал Э. Кларк, глава профсоюза железнодорожных кондукторов. Под давлением церковников президент включил в комиссию католического епископа; седьмым её членом стал Райт. 23 октября стачка закончилась.

На следующий же день комиссия приступила к работе: неделю объезжала угольные регионы, собирая данные, а потом три месяца заседала в Скрентоне, штат Пенсильвания, опрашивая 558 свидетелей, — и в итоге пришла к выводу, что социальные условия в шахтёрских посёлках вполне сносные, всякие «ужасы» носят единичный характер, а утверждения шахтёров, что их заработка недостаточно «для поддержания американской нормы жизни», обоснованны лишь частично. «Эти люди не страдают, — заявил один из членов комиссии. — Чёрт возьми, да половина из них даже не говорит по-английски». Всё закончилось компромиссом: шахтёры получили прибавку к жалованью в десять процентов — вдвое меньше, чем требовали, девятичасовой, а не восьмичасовой рабочий день вместо существовавшего десятичасового; работодатели, так и не признавшие профсоюз, были вынуждены согласиться на создание арбитражной комиссии для урегулирования споров. Профсоюз горняков назвал это победой. Между тем зимой угля действительно не хватило, приходилось топить мазутом, и цены на нефть резко поднялись.

Нефтепродуктам находили всё более разнообразное применение. В 1898 году в Америке было 800 автомобилей, а в 1900-м — уже восемь тысяч. Когда Генри Форд выкатил из гаража свой новый, дешёвый автомобиль, рядом стоял Чарли Росс, агент по продажам «Стандард ойл», с канистрой бензина «Атлантик ред ойл». 17 декабря 1903 года в долине Кити-Хок состоялся первый полёт аэроплана, сконструированного братьями Райт. Его двигатель внутреннего сгорания был заправлен бензином, доставленным агентами «Стандард ойл». В 1903 году британские военно-морские силы перевели несколько военных кораблей с угля на мазут, и это привлекло внимание руководства военного флота США. А парафин стал главным изолятором, который использовала нарождающаяся телефонная сеть и электрическая индустрия вообще. Джон Д. Рокфеллер был тысячу раз прав, советуя покупать акции «Стандард ойл». В 1902 году его личный доход составил 58 миллионов долларов, а на домашние расходы он потратил только 439 тысяч (подоходный налог в то время не взимали). «Богатство человека определяется соотношением между его желаниями и тратами и его доходом. Если он чувствует себя богатым, имея десять долларов, и получает всё, чего желает, он действительно богат» — эту фразу Рокфеллера привёл в мае того же года журнал «Космополитен».

Но аппетит приходит во время еды. После крайне удачной сделки с продажей тресту «ЮС стал» железорудных шахт Месаби Фредерик Гейтс по совету Джорджа Гулда посетил Колорадо и осмотрел владения крупнейшего работодателя этого штата — компании «Колорадо фьюэл энд айрон», которой принадлежали 24 угольные шахты, поставлявшие кокс на её собственный металлургический комбинат. Гулд полагал, что, если бы эта компания перешла под контроль Рокфеллеров, те заключали бы выгодные контракты с его железными дорогами на перевозку угля. Гейтс надеялся повторить успех. В ноябре 1902 года Джон Д. Рокфеллер заплатил шесть миллионов долларов за 40 процентов акций и 43 процента облигаций компании, получив, таким образом, контрольный пакет. И только позже выяснилось, что руководство компании было бандой «лжецов, мошенников и воров».

И не только оно... В октябре, когда стачка в Пенсильвании ещё продолжалась, Линкольн Стеффенс, ещё один редактор журнала Макклюра, начал публиковать серию статей о коррупции и борьбе с ней, которая позже выйдет отдельной книгой «Позор городов». (В последней статье, напечатанной 24 февраля 1905 года, речь пойдёт о сенаторе Олдриче и о коррупции в штате Род-Айленд). А в ноябрьском выпуске журнала поместили начало «Истории компании “Стандард ойл”».

Для возбуждения интереса Тарбелл, подобно Шахерезаде, завершала каждый выпуск так, чтобы читатель ждал продолжения. Макклюр держал руку на пульсе. «Не будет отклика — не будет новых глав, — сказал он Иде Тарбелл. — Будет здоровая реакция — будет столько глав, сколько потребуется, чтобы вместить материал». И реакция последовала — да ещё какая! Номера журнала отрывали с руками, общественность бурлила. Ида Тарбелл, как выразился Макклюр, стала «самой знаменитой женщиной в Америке», о ней писали в газетах, а после третьего выпуска, в январе 1903 года, сам президент Рузвельт послал ей записку с похвалами. Но журналистка с замиранием сердца ждала реакции Адского пса. «Я ожидала, что он порвёт со мной, когда поймёт, что я пытаюсь доказать, что компания “Стандард ойл” — всего лишь расширенная “Южная компания по благоустройству”», — вспоминала она позже. Однако Роджерс не отказал ей в новых встречах и вёл себя учтиво и дружелюбно. На данном этапе рассказа он ещё не вышел на сцену, и его мало заботил урон, наносимый репутации компании, пока его собственное имя оставалось незапятнанным. Возможно, что это была и его месть Джону Д. Рокфеллеру, не одобрявшему его биржевых операций и банковской деятельности[29]. Сам же Рокфеллер заявил партнёрам, призывавшим его ответить Тарбелл: «Господа, мы не должны ввязываться в дискуссии. Если она права, мы ничего не выиграем, ответив ей, а если она не права, время за нас отомстит».

Президент Рузвельт читал статьи Тарбелл очень внимательно. В начале 1903 года был принят «закон Элскина» (дополнявший закон о торговле между штатами), который вводил штрафы для перевозчиков, предоставлявших скидки крупным клиентам: тарифы должны быть едиными для всех. Но штрафами никого не напугаешь, и новый закон оказался не эффективнее старого. Зато 14 февраля при Министерстве торговли и труда учредили Бюро корпораций с широкими полномочиями для контроля над монополиями. Это была попытка преодолеть дефицит квалифицированных кадров для сбора и анализа информации: на бой с трестами надо было выступать во всеоружии. Чтобы привлечь на свою сторону общественность, президент сообщил репортёрам, что шесть сенаторов получили телеграммы по поводу этого бюро: «Мы против антимонопольного законодательства. Наш советник встретится с вами. Это нужно остановить. Джон Д. Рокфеллер». Как он и рассчитывал, эффект был велик: возмущение зашкаливало, все сомнения в необходимости нового ведомства сразу отпали. «Я пробил закон, опубликовав эти телеграммы и сосредоточив внимание общественности на этом законе», — воскликнул Рузвельт.

На самом деле телеграммы отправил Джон-младший по совету Арчболда — и теперь ужасался, во что Арчболд его втравил. Как он подставил отца! «Я вышел из колледжа этаким идеалистом, — вспоминал Джон позже, — и сразу же очутился в гуще деловых операций “ты мне, я тебе”. Я был к этому не готов».

Арчболд, живший в Тарритауне, каждую субботу утром заезжал в Покантико к Рокфеллеру, дарил ему красное яблоко и советовался по деловым вопросам. Кроме того, он часто брал с собой Джона-младшего, когда ехал на работу на катере по Гудзону; они вместе завтракали, Арчболд приобщал его к делам; тогда-то молодой Рокфеллер и открыл для себя «тёмную сторону луны». Партийные боссы (Марк Ханна, Корнелиус Блисс) стояли, по его выражению, «у чёрного входа со шляпой в руке». Внутренне возмущаясь, Джон-младший всё же не мог устоять под напором Арчболда. После женитьбы он даже использовал по его просьбе свои новые родственные связи — например, в 1903 году попросил тестя добиться назначения Бойза Пенроуза в сенатский комитет по финансам, потому что тот «несколько лет является другом некоторых джентльменов из нашей компании и всегда вёл себя по-дружески в отношении компании».

В представлении журналистов главой компании по-прежнему являлся Джон Д. Рокфеллер, поэтому Арчболд не привлекал их внимания; зато любой поступок, любое высказывание наследника сразу вызывали многочисленные комментарии. «Он редко тратит больше 50 центов на ланч, — сообщала читателям «Нью-Йорк дейли ньюс» 27 августа 1901 года. — Он не пьёт спиртных напитков, умеренно использует табак, а его счета от портного за год далеко не так велики, как у процветающего клерка из конторы на Уолл-стрит». Число посетителей воскресной школы при баптистской церкви на Пятой авеню, где Джон с 1900 года вёл занятия, затрагивая «финансовые, образовательные, социологические и религиозные вопросы, а также говоря о помощи ближнему в целом», резко возросло — с пятидесяти до двухсот, а потом и до пятисот человек; среди них были бухгалтеры, клерки, агенты по продажам, студенты, а также многочисленные журналисты, задававшие провокационные вопросы. В феврале 1902 года, выступая перед членами юношеской христианской ассоциации Брауновского университета, Джон попытался оправдать создание корпораций, поскольку это — благо по сравнению с дикой конкуренцией, и привёл в пример сорт роз «американская красавица», который был выведен в результате постоянной болезненной обрезки и прищипки. Потом эта метафора, выдернутая из контекста, ещё долго преследовала Рокфеллера-младшего: в ней увидели кредо хищнического капитализма.

Рокфеллер-старший по обыкновению посоветовал сыну не обращать внимания на критику, но тот отчаянно хотел восстановить доброе имя семьи и вести такую жизнь, чтобы его не в чем было упрекнуть. Ему не удавалось «примирить свою совесть с реалиями практической жизни». Нет, бизнесмена из него точно не выйдет...

Джон Д., получавший угрозы физической расправы, был вынужден обратиться к услугам частного охранного агентства Алана Пинкертона. Журналистов он к себе не подпускал на пушечный выстрел, а Сиддалл считал, что очерк об этом незаурядном человеке, о котором никто ничего не знает, стал бы козырной картой для журнала Макклюра. Он рьяно взялся за дело: попросил одного друга из «Плейн дилер» прикинуться учителем воскресной школы и таким образом проникнуть на ежегодный баптистский пикник в Форест-Хилле. В апреле 1903 года, разговаривая по телефону с зятем Рокфеллера Уильямом Раддом, Сиддалл совершенно случайно узнал, что Рокфеллер-отец всё ещё жив — кочует где-то на Западе, кажется, в Дакоте. Как, неужели? При посредничестве своего брата, одного из адвокатов Фрэнка Рокфеллера, Сиддалл попробовал прояснить этот вопрос через секретаря Фрэнка, но тот честно ответил, что не посмеет спросить об этом ни Фрэнка, ни какого-либо другого члена семьи, а сам он не знает, в какой именно Дакоте — Северной или Южной — живёт старик. Почему такая таинственность? Сиддалл подослал коллегу-репортёра к доктору Биггару, чтобы тот аккуратненько выведал, не заезжали ли они к доктору Рокфеллеру во время недавней поездки на Запад. Биггар ответил: «Нет, мы не были в Дакоте», — понял, что проговорился, и тотчас прикусил язык.

Самую большую помощь журналистам оказал старый приятель Рокфеллера Хирам Браун, с которым Тарбелл когда-то встречалась, работая над книгой о Линкольне. Браун лично знал Большого Билла, поэтому Джон Д. не почуял подвоха и на вопрос об отце ответил, что тот совсем одряхлел, живёт на ферме близ Сидар-Валли в Айове: ему там нравится, и ферма принадлежит ему. «Ему уже девяносто три года, сами понимаете. Говорят, старик совсем оглох, ни слова не слышит. Его племянницы хорошо о нём заботятся, — записала Тарбелл со слов Брауна. — Они говорят, старик лежит в постели и сквернословит целый день. Я уже три года его не видел». Браун также спросил Джона Д., что тот думает о статьях Тарбелл[30]. При упоминании этого имени Рокфеллер сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться. «Знаете, Хирам, многое изменилось с тех пор, как мы с вами были детьми. В мире полно социалистов и анархистов. Стоит человеку добиться успеха в какой-либо отрасли, как они набрасываются на него и начинают поносить». Сиддаллу удалось раздобыть фотографии Рокфеллера, после чего пришлось что-то придумывать, чтобы укрыть своего усердного помощника, кливлендского фотографа, от праведного гнева.

Проводя лето в Форест-Хилле, Рокфеллер появлялся на публике только во время воскресных служб в баптистской церкви на Евклид-авеню. Теперь туда стекались целые толпы — поглазеть на него, и, несмотря на присутствие агентов Пинкертона в штатском, Рокфеллеру было не по себе; ему очень не хотелось идти в церковь, но он боялся, что его сочтут трусом. На одном молитвенном собрании в пятницу вечером напротив него уселся подстрекатель из числа радикалов, и было видно, как он стискивает в карманах кулаки. Это настолько выбило Рокфеллера из колеи, что он не стал произносить запланированную речь о социализме.

То, что встретить его можно лишь в церкви, ещё больше вредило ему в глазах общественности, для которой он был обычным «богомольным вором», замаливавшим грехи. Людям не приходило в голову, что посещения служб были для него единственным «выходом в свет»: там он встречал давних друзей — простых людей, которым от него ничего не нужно; кроме того, Джон Д. получал удовольствие от совместных молитв и слушания проповедей. В воскресенье 14 июня 1903 года Рокфеллер выступил перед детьми в воскресной школе. Присутствовавший там Сиддалл пожалел, что Ида Тарбелл этого не видит: Рокфеллер в пасторском сюртуке и шёлковом цилиндре обшаривал толпу подозрительным взглядом, словно опасаясь за свою безопасность. «Он склоняет голову и шепчет молитву, поёт гимны, кивает головой, хлопает в ладоши, словно автомат. Всё это для него — работа, часть бизнеса. Он думает, что если будет выполнять её час-другой, то отгонит от себя дьявола ещё на неделю». И только несколько месяцев спустя Сиддалл узнал, что каждое воскресное утро Рокфеллер раздаёт деньги в конвертах нуждающимся членам общины. «Не поколебало ли это Вашу веру в теорию чистого лицемерия?» — написал он Тарбелл. Сам он пришёл к выводу, что в мозгу Рокфеллера всё разложено по полочкам: законный бизнес, махинации, политический произвол, религиозность, частная жизнь.

В начале осени Сиддалл проведал, что Рокфеллер перед отъездом в Нью-Йорк выступит в воскресной школе с краткой прощальной речью; Ида должна увидеть своего «героя». Они захватили с собой рисовальщика Джорджа Вариана, чтобы тот сделал наброски с натуры. Иде было неловко, что она устраивает Рокфеллеру засаду в церкви; она надеялась спрятаться за чьей-нибудь широкой спиной. Она никогда его раньше не видела, но его нынешний облик прекрасно согласовался с тем представлением, какое она себе составила заочно. Рокфеллер вошёл в убогую комнату с матовыми стёклами в окнах и стенами, оклеенными дешёвыми тёмно-зелёными обоями с золотистым рисунком. «Его лицо было ужасно старым — я подумала, что это самый старый человек, какого я только видела, но какая мощь!» — записала она. Он медленно снял пальто и шляпу, натянул на лысый череп чёрный шёлковый колпак и сел, прислонившись спиной к стене (как показалось Тарбелл — из соображений безопасности). Его голос оказался неожиданно сильным. После речи все перешли в церковь; Ида была уверена, что Рокфеллер узнает её в толпе, но он как будто не заметил её.

Стиль статей Иды Тарбелл сильно отличался от писаний Генри Демаре Ллойда: она опиралась на факты, избегала громких фраз и цветистых метафор и методично вспарывала, точно скальпелем, внешние наслоения, скрывавшие механизм работы нефтяного треста, чтобы открыть взгляду все его колёсики и винтики. Тем не менее Ида, действуя, как учёный-естествоиспытатель (каким она хотела стать в юности), не была бесстрастной. В последние месяцы работы над «Историей “Стандард ойл”» она бессильно наблюдала, как её отец умирает от рака, а первопричину этой болезни следовало, по её мнению, искать в бесплодном напряжении сил в щупальцах «Спрута». Как раз тогда она писала о «нефтяной войне 1872 года», и кое-каких мелодраматических перекосов не удалось избежать и ей. На сцену вышла бедная вдова, ограбленная богатыми мошенниками, — миссис Фред Баккус.

История такая. Ещё в молодости Рокфеллер подружился в Кливленде с Фредом Баккусом, который работал в его конторе бухгалтером и преподавал в воскресной школе. Со временем Баккус женился, обзавёлся тремя детьми и открыл небольшой завод горюче-смазочных материалов. В 1874 году сорокалетний Баккус умер от чахотки, и его вдове достался устаревший завод с примитивным оборудованием, к тому же стоявший на холме, поэтому сырьё надо было втаскивать наверх, а готовую продукцию спускать вниз по крутому склону. Пока «Стандард ойл» не занималась производством смазочных материалов, этот заводик её не интересовал. Но в конце 1870-х компания расширила свой ассортимент и поглотила три небольшие компании, включая завод Баккуса, который сразу же закрыли.

Когда вдове сделали первое предложение о продаже, она заявила, что хочет иметь дело лично с Рокфеллером, и тот пришёл к ней домой в память о старом приятеле. «Он пообещал со слезами на глазах, что примет мою сторону в этой сделке и что я не останусь внакладе, — рассказывала потом вдова одному знакомому. — Я думала, что... могу доверять ему и что он обойдётся со мной достойно». Рокфеллер предложил ей вместе опуститься на колени и помолиться.

В производственном процессе Рокфеллер не разбирался, поэтому послал специалистов произвести оценку завода. Вдова Баккус запросила за него 150—200 тысяч; служащие «Стандард ойл» соглашались заплатить 19 тысяч за запасы нефти и еще 60 за сам завод и земельный участок. Рокфеллер добавил ещё 10 тысяч от себя. Адвокат вдовы Чарлз Марр впоследствии показал под присягой, что его клиентка, составляя опись своего имущества, оценила завод и землю в 71 тысячу долларов, то есть практически в такую же сумму, какую заплатил ей Рокфеллер. Однако она осталась недовольна и написала ему гневное письмо, обвинив в двурушничестве. Рокфеллер ответил ей в выдержанном тоне, напомнив, что два года тому назад она обращалась за советом к нему и Флаглеру, намереваясь продать завод некоему мистеру Роузу по гораздо меньшей цене. А 60 тысяч, уплаченные за производственные помещения, — это в три раза больше, чем нужно, чтобы построить с нуля нечто подобное, и управляющий заводом это подтверждает. Под конец Рокфеллер предложил вернуть ей завод в обмен на полученные деньги или заплатить акциями компании, но вспыльчивая вдова швырнула письмо в огонь.

Первым над историей об обманутой вдове стал проливать слёзы Генри Демаре Ллойд, но тогда его не приняли всерьёз. Теперь же реакция общества была совсем иной. «Если бы это было правдой, — скажет позже Рокфеллер, — это стало бы примером величайшей жестокости — разорить беззащитную женщину. Вероятно, широкое распространение этой истории, принятой за правду теми, кому не были известны факты, возбудило больше враждебности к “Стандард ойл” и ко мне лично, чем любое другое обвинение». В 1905 году адвокаты Рокфеллера передадут журналистам письмо, написанное братом покойного Баккуса, который жил в то время в одном доме со своей невесткой и присутствовал при визите Рокфеллера. «Я знаю о десяти тысячах долларах, добавленных к покупной цене по Вашей просьбе, — писал он Рокфеллеру, — и знаю, что Вы заплатили тройную стоимость имущества; я знаю, что единственный способ спасти нашу компанию от разорения было продать её имущество Вам; я просто хочу облегчить свою душу, воздавая Вам должное». Занявшись горюче-смазочными материалами, «Стандард ойл» построила современные заводы, выпускавшие 150 наименований продукции. Вдове со своим заводиком было бы за ней не угнаться, она бы просто разорилась, если бы осталась в этом бизнесе. Теперь же она вложила полученные деньги в недвижимость в Кливленде и сильно разбогатела: к моменту смерти её состояние оценивалось примерно в 300 тысяч долларов. Несмотря на это, она охотно рассказывала всем и каждому, как у неё отобрали завод.

Хотя Тарбелл способствовала укоренению этого мифа, она развеяла другой — о том, что Рокфеллер взорвал конкурирующий завод в Буффало. (Эту утку тоже запустил Ллойд, не склонный проверять факты, и потом она плескалась на страницах «Нью-Йорк уорлд»). Как мы помним, эта история 1881 года привела к суду над Рокфеллером, Роджерсом и Арчболдом по иску Чарлза Мэтьюза и закончилась их полным оправданием. Роджерс потому и сотрудничал с Тарбелл, чтобы стереть это пятно со своей репутации.

Но журналисты не собирались никого покрывать. Один мальчик-подросток, зарабатывавший тем, что каждый месяц сжигал документы на одном из заводов «Стандард ойл», помог Сиддаллу и Тарбелл сделать одно из самых крупных разоблачений. Однажды ночью, собираясь бросить в топку очередную порцию бланков, он заметил на одном из них имя бывшего учителя воскресной школы, который занимался переработкой нефти и был конкурентом «Стандард ойл». Порывшись в документах, предназначенных для уничтожения, мальчик понял, что всё это — тайные донесения от железных дорог с указанием поставок конкурентов. В февральском выпуске журнала за 1904 год Тарбелл рассказала, как агенты железнодорожных компаний шпионили за конкурентами «Стандард ойл». Генри Роджерс всегда отрицал подобные обвинения. Когда Ида в очередной раз появилась на Бродвее, 26, он спросил её с порога: «Откуда вы это выкопали?» Разговор вышел коротким и напряжённым, и больше они уже не встречались. Рокфеллеры и так уже считали Роджерса предателем.

Другой удар в спину нанёс бывший старый друг Генри Флаглер, тоже согласившийся встретиться с Тарбелл и назвавший Рокфеллера «величайшим маленьким человеком и мельчайшим великим человеком, какого он только знал»: «Он может пожертвовать 100 тысяч долларов на благотворительность, а в следующую минуту яростно торговаться о цене тонны угля». Впрочем, в серьёзный разговор Флаглера вовлечь не удалось, процветание компании Рокфеллера он приписывал тому, что Джону Д. благоволил Господь. Марк Ханна же сказал Иде, что Рокфеллер «здоров во всех остальных отношениях, но помешан на деньгах». (15 февраля 1904 года Ханна скончался в Вашингтоне от тифа, и это избавило Рузвельта от возможного серьёзного соперника на предстоящих выборах).

Следовало ожидать, что Фрэнк Рокфеллер не упустит случай насолить старшему брату. Одной вашингтонской газете он заявил, что Джон Д. страшно боится похищения и поэтому его повсюду сопровождают вооружённые люди. На самом деле они не виделись уже много лет, так что Фрэнк всего лишь разносил сплетни. Возможно, потому он и уклонялся от встреч с Идой Тарбелл. Но в январе 1904 года Сиддалл узнал, что дочь Фрэнка Хелен и её муж Уолтер Боулер с увлечением читают статьи в «Макклюр мэгэзин». Через Боулера Фрэнк выставил свои условия для встречи: «Я хочу, чтобы ни один член моей семьи о ней не знал. Чтобы о ней не знал вообще никто. Я приму мисс Тарбелл в моей конторе в Гарфилд-билдинг[31]. Больше никого не будет. Ни один служащий не должен знать, кто такая мисс Т.». Иде даже пришлось одеться по-другому. Это было самое безумное интервью в её жизни.

Ничего не зная о семье Рокфеллер и об отношениях в ней, она была поражена. Совершенно не похожий на высохшего старшего брата, плотный коренастый Фрэнк (он весил около центнера при росте 1,8 метра) жевал табак и без умолку говорил, плюясь коричневой слюной и жёлчью. «Мне нет дела до этого человека, — сказал он. — Я не желаю его видеть. Я видел его всего раз за восемь лет, и то случайно. Он разрушил мою жизнь. Практически свёл с ума мою жену. Два года назад мне пришлось поместить её в лечебницу, где она провела почти год, и всё из-за мстительного чувства этого человека ко мне». Разумеется, он по-своему изложил дело Корригана, заметив, что «Кливленд можно вымостить закладными, по которым он (Джон) отобрал имущество у людей, загнанных в угол», и сказал, что у его брата только две цели: стать очень богатым и очень старым. Досталось даже Сетти — узколобой сквалыге и святоше, желающей «слыть доброй христианкой и поражать мир своим благочестием и гармонией в семье». А в семье, между прочим, разлад: достигнув девяноста лет, Рокфеллер-отец решил разделить своё имущество, стоившее 87 тысяч долларов, между четырьмя детьми в равных долях, а Джон потребовал сверх того выплатить ему 35 тысяч, которые когда-то дал ему взаймы. «Старик так разъярился, что больше не приезжает домой. Говорит, что не желает жить в одном штате с сыном». Потом Фрэнк признался, что хочет написать биографию брата, но, поскольку у него нет способностей к сочинительству, он и обратился к Тарбелл: с него — материал, с неё — оформление. Ошарашенная этим предложением, Ида пролепетала, что сейчас слишком загружена работой в журнале; может быть, потом... Тогда Фрэнк выдал финальный аккорд: «Я знаю: вы думаете, что я озлоблен и что всё это неестественно, но этот человек загубил мою жизнь. Почему я не убил его, сам не знаю. Наверное, Бог всё-таки есть и он помешал мне это сделать, потому что сто раз была такая возможность: встреть я его на улице, я знаю, что пристрелил бы его». Ида всё-таки изложила дело Корригана в версии Фрэнка, не называя его имени и вольно цитируя материалы судебного дела, что позволило Джону Д. обвинить её в клевете.

Последняя, семнадцатая глава «Истории...», опубликованная в мартовском номере за 1904 год, называлась «Законное величие компании “Стандард ойл”». «Хотя нет никаких сомнений — писала Тарбелл, — что определяющим фактором успеха компании “Стандард ойл” в приобретении практической монополии на нефтяную промышленность были особые привилегии, которыми она пользовалась с самого начала своей деятельности, так же верно и то, что одними этими привилегиями её успех не объясняется. В создание треста “Стандард ойл” входит нечто помимо незаконных преимуществ. Если бы он обладал лишь теми качествами, которые всегда приписывала ему широкая общественность, его уже давно обрушили бы. Но этот гигант, почерневший от греховной практики, всегда держался за счёт великих деловых достоинств: энергии, ума, бесстрашия. Он всегда был полон молодёжи, как и алчности, умов, как и бессовестности. Хотя он вёл свою большую игру с презрительным безразличием к честности и законности, он делал это ловко, дерзко и умело. Молчаливый, терпеливый, всевидящий человек... настаивал на этих качествах, и благодаря его настойчивости трест “Стандард ойл” всегда был чем-то большим, чем разбойничья шайка, построенная на разбойничьих принципах: у него были жизнь и будущее».

Почему же этот гигант молчит? Где его энергия, ум и бесстрашие? «Неужто перо сильнее денежного мешка?.. А Ида М. Тарбелл, слабая женщина, могущественнее миллионера Джона Д. Рокфеллера?» — задавалась вопросом одна кливлендская газета. «Жизнь коротка, у нас нет времени на то, чтобы следить за писаниями глупых и беспринципных людей», — высказался Рокфеллер в письме Пармали Прентису. Однажды, гуляя по окрестностям Форест-Хилла вместе с другом, который советовал ему ответить на клевету Тарбелл, Рокфеллер увидел червяка, переползавшего через тропинку. «Если я наступлю на этого червяка, это привлечёт к нему внимание, — сказал он. — Если же я пройду мимо, он исчезнет». И всё же он не оставался полностью неуязвимым. «Он разговаривал со мной о критике в свой адрес, и думаю, ему становилось легче на душе, потому что при внешней бесчувственности он был чувствительным человеком», — вспоминал позже Джон-младший. При этом отец всегда говорил ему под конец таких разговоров: «Ну что ж, Джон, надо проявить терпение. Мы добились успеха, а эти люди — нет».

Это вовсе не значит, что ничего не делалось. «Стандард ойл» несколько лет платила годовое жалованье в 15 тысяч долларов английскому экономисту Джорджу Гантону, который издавал журнал, оспаривавший утверждения Ллойда и Тарбелл. В 1904 году на деньги треста была издана книга «Взлёт и развитие компании “Стандард ойл”», автор которой, Гилберт Холланд Монтаг, начал собирать для неё материалы ещё в 1900—1901 годах, учась на экономическом факультете Гарвардского университета. Гейтс подбивал Рокфеллера обзавестись собственной командой публицистов, и тот разрешил ему поговорить на эту тему с Арчболдом. Обрадовавшись перемене его позиции, Арчболд нанял Джозефа Кларка — поэта и драматурга, издававшего «Нью-Йорк геральд». Кларк поручал своим репортёрам писать статьи типа «Гуманная сторона Джона Д. Рокфеллера», показывать его не машиной для добывания денег и не спрутом, а человеком. Журналисты брали у него интервью во время игры в гольф, и он соглашался сделать несколько нравоучительных замечаний по поводу важных тем.

Джон-младший, привыкший, что отец «изображает устрицу», сначала сомневался в положительном эффекте даже благоприятных публикаций, но затем присоединился к Пармали Прентису, уговаривавшему Джона Д. опубликовать авторизованную биографию и подорвать тем самым усилия порочащей его Тарбелл — а может, и упредить её. Сначала Рокфеллер не поддавался, уверенный, что время всё расставит по своим местам и история отомстит за него, но потом уступил настояниям сына. В 1904 году он начал диктовать ответы на вопросы о его жизни, задаваемые ему Старром Мёрфи, но у него не лежала к этому душа, и биография так и не была написана.

Вести открытую войну с газетными писаками значило тратить нервы и силы, которых и так было мало. У Рокфеллера и без Иды Тарбелл хватало причин для беспокойства. С Бесси, не отличавшейся крепким здоровьем и жаловавшейся на сердце, весной 1903 года случился удар, после которого она сильно сдала: постарела и даже тронулась умом. Днём она по большей части лежала в постели или бродила по дому в Лейквуде, набросив серую шаль поверх халата. Ей казалось, что они с мужем страшно бедны, поэтому она экономила на свечных огарках, штопала бельё, сообщала друзьям, что они не имеют средств, чтобы принимать гостей; Чарлзу приходилось докупать продукты, поскольку тех, что заказывала жена, не хватало для нормального питания. При этом ежегодный доход Бесси составлял более двадцати тысяч долларов. Впрочем, через некоторое время она отбросила страхи и радостно объявила, что они богаты, но при этом почему-то перешла на ломаный французский язык. Уильям Джеймс, навестивший бывшего ученика и друга, был шокирован видом его жены. Весной 1904 года Чарлз Стронг взял отпуск в Колумбийском университете и увёз Бесси в Европу, чтобы показать её французским специалистам по нервным болезням. Может быть, средиземноморский климат пойдёт ей на пользу. Да и ему самому хотелось пожить «на свободе».

В апреле 1904 года у Сетти парализовало половину тела; на восстановление уйдёт два года. Эдит похоронила ещё одного ребёнка: Эдита, родившаяся в 1903 году вслед за своей сестрёнкой Мюриел, умерла, не прожив и года. Отношения с Гарольдом стали натянуто-напряжёнными; Эдит утратила интерес к светской жизни и заперлась в четырёх стенах; у неё развилась агорафобия. Если она ехала куда-то в наёмном экипаже, то давала вознице чёткие указания по поводу маршрута и после не разговаривала с ним всю дорогу. Вилла «Турикум» под Чикаго, которую купил для них Гарольд, — серый каменный особняк в 44 комнаты, с конической башней, видом на озеро и огромным парком (Эдит прозвала его бастионом), — стояла пустой, нераспакованные фарфоровые сервизы и мебель пылились в чуланах. У Альты были другие проблемы: поскольку отец по-прежнему выплачивал ей (как и другим дочерям) содержание, он периодически проверял баланс, поручая Джону провести аудит. В 1904 году Джон решил, что Альта и Пармали потратили вдвое больше, чем позволяют их доходы; Прентис возмутился этим вмешательством в их личную жизнь, и понервничать пришлось всем.

Выполняя поручения отца, Джон по-прежнему считал себя ни на что не годным и мучился от того, что зря получает зарплату. Эбби смотрела на дело иначе и поощряла его требовать принадлежащее ему по праву — по крайней мере не отказываться от этого. Руководство «Стандард ойл» решило использовать его в качестве «витрины». Тридцатилетнего Джона ввели в совет директоров, после чего он вместе с Бедфордом и Генри Роджерсом отправился объезжать нефтяные скважины в Оклахоме. Тогда-то и оказалось, что застенчивый и нерешительный молодой человек не лишён обаяния. «Бедфорд и Роджерс обнаружили, что я очень хорошо схожусь с людьми и что публике интересно увидеть живого Рокфеллера, — писал он жене. — Другими словами, они начинают думать обо мне как о чём-то вроде актива».

Ему самому эта поездка не прибавила уверенности. Джон-младший разрывался между своими чувствами к отцу и осознанием того, что руководство «Стандард ойл» в самом деле не работало в белых перчатках, поэтому газетные стервятники, слетевшиеся на семью Рокфеллер, нашли себе лёгкую добычу в его лице. Американцы, при всём возмущении «спрутами», «анакондами» и прочими хищниками, в глубине души восхищались волевыми и безжалостными бизнесменами, благодаря которым в их стране появилось всё «самое-самое-самое» в мире. Щепетильного сына Рокфеллера высмеивали как слабого, нерешительного, закомплексованного неврастеника. Что бы он ни делал, всё оказывалось не так: не дал на чай — стал мишенью для насмешек, оставил брадобрею пятицентовую монету — тот выставлял её в витрине, и фотографию с ней печатали в газетах. «Каждое воскресенье молодой Рокфеллер толкует Библию своим ученикам, — написал Марк Твен в автобиографии. — На следующий день газеты и Ассошиэйтед Пресс разносят его толкования по всему континенту, и все смеются». Понятно, что высказываемые Джоном мысли не отличались оригинальностью; но те же слова, из других уст, не вызывали бы подобной реакции. В декабре Джон-младший, замученный мигренью и бессонницей, вместе с женой и первенцем — родившейся 9 ноября 1903 года дочкой Бабс (ещё одно уменьшительное от Абигейл) уехал в Канны, чтобы проконсультироваться у того врача, который лечил Бесси. Вместо запланированного месяца они проведут во Франции полгода, путешествуя по Лангедоку и Приморским Альпам.

Тем временем Теодор Рузвельт, собираясь идти на переизбрание, попытался наладить отношения со «Стандард ойл». Сын бывшего президента Джеймс Р. Гарфилд, возглавивший Бюро корпораций и водивший дружбу с некоторыми юристами из треста, начал собирать о нём информацию — по большей части в благожелательном ключе. Соперником Рузвельта от демократов стал Элтон Б. Паркер — главный судья Нью-йоркского апелляционного суда, опередивший медиамагната Уильяма Рэндольфа Хёрста. Поддержать Паркера было немыслимо, поэтому, когда конгрессмен Джозеф Сибли сообщил Джону Арчболду, что президент уверен во враждебном отношении к нему воротил нефтяного треста, Арчболд ему ответил: «Я всегда был почитателем президента Рузвельта и прочёл все книги, которые он написал[32], они стоят в моём книжном шкафу в лучших переплётах». Сибли передал этот ответ (только без сарказма) президенту, после чего устроил встречу, посоветовав Арчболду, прежде чем туда идти, ознакомиться хотя бы с названиями опусов Рузвельта.

Сибли был «сутенёром», поставлявшим Арчболду «политических проституток». В обмен на свои услуги какой-нибудь сенатор получал деньги «взаймы»; Арчболд это называл «инвестицией». Сенатор Джозеф Форейкер, хлопотавший ныне о переизбрании «Тедди», давно состоял у него на жалованье. В феврале 1900 года «Джо — пожарная сирена» (прозванный так за ораторские способности) помог провалить законопроект, враждебный «Стандард ойл», и получил от Арчболда поздравления и сертификат на пятнадцатитысячный депозит, открытый на его имя: такой документ было сложнее отследить, чем чек. Теперь же «Стандард ойл» получала возможность сделать самую выгодную инвестицию — купить президента.

Генри Роджерс пожертвовал на кампанию Рузвельта 100 тысяч долларов. Его поддержали железнодорожный король Эдвард Гарриман, Генри Клей Фрик и Джеймс Стилман. Демократы, прежде обличавшие рузвельтовский «произвол», тотчас завопили, что президент подкуплен теми самыми компаниями, которые он якобы пытается приструнить. В октябре министр юстиции Филандер Нокс зашёл к Рузвельту в кабинет и услышал, как тот диктует письмо с указанием вернуть деньги «Стандард ойл». «Как же так, господин президент, эти деньги уже потрачены, они не смогут их вернуть — у них их просто нет», — удивился Нокс. «Ну и что, — возразил Рузвельт, — в любом случае письмо зачтётся». .

В ноябре 1904 года Рузвельт с лёгкостью победил Паркера, и Рокфеллер прислал ему телеграмму: «Поздравляю от всего сердца с великим результатом вчерашних выборов». В том же месяце «Историю “Стандард ойл”» издали отдельной книгой, в двух томах. А Хёрст вскоре получил возможность взять реванш.

В особняке Арчболда в Тарритауне служил чернокожий дворецкий Джеймс Уилкинс, у которого был 24-летний сын-раздолбай Вилли. Из симпатии к Уилкинсу Арчболд нанял Вилли рассыльным в контору «Стандард ойл» (в те времена негров на такие должности брали крайне редко). Вилли, который вечно сидел без денег, потому что играл на скачках, подружился с другим рассыльным, белым балбесом Чарлзом Стампом, и они решили отыскать в столе у Арчболда какой-нибудь компромат, чтобы выгодно продать его журналистам. В декабре они стащили оттуда пару телеграмм и отнесли редактору «Нью-Йорк америкэн» Фреду Элдриджу. Телеграммы его не заинтересовали, но он дал двум прохвостам список из двухсот имён сенаторов и конгрессменов и попросил раздобыть переписку Арчболда с ними. Теперь по окончании рабочего дня Уилкинс и Стамп рылись в бумагах шефа. Найдя письма, адресованные Сибли или Форейкеру, они несли их Элдриджу и торговались. Так продолжалось до февраля 1905 года, пока Арчболд не обнаружил пропажу документов и не уволил обоих. Но к тому времени Уилкинс и Стамп получили от Хёрста 20 500 долларов и смогли открыть собственный салун в Гарлеме. Несколько месяцев Арчболд жил в страхе перед неминуемой публикацией украденных писем, но, к его удивлению, её не последовало. Хёрст решил приберечь взрывные документы до удобного случая.

Опасения Арчболда были небеспочвенны: в феврале палата представителей единогласно решила начать антимонопольное расследование деятельности «Стандард ойл». В то время нефтяной бум начался в Канзасе, и независимые производители протестовали против нефтяного гиганта, придерживавшегося старой тактики: прибирать к рукам все трубопроводы и сговариваться с железными дорогами. Статьи Иды Тарбелл распалили страсти. Она отправилась в турне по нефтяным месторождениям. Гарфилд выслал повестки Арчболду и Роджерсу, и их отношения испортились навсегда.

В начале марта Арчболда и Роджерса приняли в Белом доме. Как потом рассказывал отцу Рокфеллер-младший, президент признался, что ничего не знает о делах компании, как и о расследовании, проводимом ведомством Гарфилда. Пусть не подумают, что это расследование затеял он, боже упаси; он настроен по-дружески и ни к кому не испытывает личной неприязни. Арчболда это удовлетворило, но Джон в письме от 13 марта добавил: «Сенатор Олдрич заметил у меня дома прошлым вечером, что президент соглашается с любым, кто говорил с ним последним и будто бы полностью его убедил, но на следующий день первый человек, который изложит ему противоположную точку зрения, будет выслушан так же внимательно и успокоится».

К весне 1905 года Сетти поправилась настолько, что они с Джоном вновь отправлялись на ежедневные прогулки в двухместных дрожках. Рокфеллер тогда намеревался подать на Тарбелл в суд за её утверждения, будто бы он солгал под присягой, отрицая свое участие в «Southern Improvement Company», ведь обвинитель не спрашивал его про «South Improvement Company». Гейтс побуждал его опровергнуть и клевету по делу вдовы Баккус, но Рокфеллер возразил, что тогда придётся пройтись по всей книге, а ему этого не хочется. Тарбелл сама догадалась: «Его самообладание было мастерским: он как никто другой знает, что ответить — значит вступить в дискуссию, значит привлечь внимание к изложенным фактам». Идти у кого-то на поводу он не желал.

В мае здоровье Джона-младшего, только-только закончившего курс лечения, снова ухудшилось, и в июне он сообщил отцу о нежелании преподавать в воскресной школе: для него это слишком большое напряжение, каждую неделю он тратит три вечера на продумывание очередного выступления. Отец ответил, что и ему, и матери было бы неприятно узнать об этом. Он явился на одно из занятий и сказал: «Я предпочёл бы видеть моего сына занимающимся этой работой, чем монархом на троне». И Джон остался ещё на три года — чтобы не бежать с поля боя, а уйти достойно, с чувством выполненного долга.

Тем временем у Эдит, которая 8 апреля 1905 года после тяжело протекавшей беременности произвела на свет дочь Матильду, усилился маниакально-депрессивный синдром. Летом они с Гарольдом отправились в автомобильный тур по Европе, оставив младенца на попечение Джона и Сетти. За океаном Эдит как будто стало лучше...

Рокфеллер был уверен, что обличительный пыл журналистов скоро остынет, потому что в противном случае раззадоренная общественность может обратить внимание и на медиамагнатов, которые ничем не лучше прочих капиталистов. «Владелец “Уорлд” является также крупным собственником, и я полагаю, что, как и у других владельцев газет, обладающих состоянием, у него начинают открываться глаза на тот факт, что он, подобно Самсону, собирается обрушить здание себе на голову», — писал он Гейтсу 12 мая. Старр Мёрфи тоже считал, что «макклюровцам» уже самим тошно от своей затеи и они просто не знают, как из этого выпутаться.

Но в июле—августе в «Макклюр мэгэзин» вышел двухчастный очерк Иды Тарбелл о Рокфеллере, основанный в том числе на её личном впечатлении, полученном в воскресной школе и церкви. «После двух часов изучения мистера Рокфеллера у меня возникло неожиданное чувство, усилившееся со временем. Мне было жаль его. Я не знаю более страшного спутника, чем страх. Мистер Рокфеллер, при всём осознании своей власти, читавшемся в его лице, голосе и фигуре, боялся, сказала я себе, — боялся себе подобных». Для неё Рокфеллер был отвратительной «живой мумией», а его благочестие — «лицемерным фасадом, блестяще возведённым хищным дельцом». «Мистер Рокфеллер, может, и сделался самым богатым человеком в мире, но он за это заплатил» — своим здоровьем, превратившись в урода. Именно этот последний «пинок» оказался самым болезненным для Рокфеллера: Тарбелл представила его облысение признаком нравственной деградации! И никакого страха в церкви он не испытывал: «Нет другого такого места, где я чувствую себя как дома, находясь в собрании людей, как эта старая церковь, куда я впервые пришёл четырнадцатилетним мальчишкой и где мои друзья всё обо мне знают».

Рокфеллер решил купить себе парик. Перед тем как впервые появиться в нём на людях — в воскресенье, в баптистской церкви на Евклид-авеню, — он страшно волновался: перед началом службы спрятался в комнатке священника, нервно поправляя парик и говоря вслух о том, какое непотребство показываться в нём в храме. Однако новый образ Джона Д. произвёл весьма благоприятное впечатление, и он испытал почти детскую радость. Теперь он полюбил парик. «Я сплю в нём и играю в нём в гольф; сам удивляюсь, как я обходился без него так долго, и думаю, что это было моей большой ошибкой», — писал он дочери Эдит. Он купил несколько париков из волос разной длины и менял их, чтобы у людей складывалось впечатление, будто у него отрастают волосы и он стрижётся. Теперь у него были парики на все случаи жизни: для гольфа, для церкви, для коротких прогулок и т. д. Но творение рук человеческих не может быть совершеннее создания природы. Свой самый первый парик Рокфеллер заказал в Париже и был разочарован, обнаружив, что сетка основы просвечивала сквозь волосы. Тогда он обратился к кливлендскому парикмахеру, но тот делал парики на тканевой основе, которая могла «сесть», в результате чего парик съезжал набок. И всё равно он был доволен. «Я вешу почти двести фунтов без моих пяти париков, — напишет он Бесси в декабре 1905 года. — Если бы ты их только видела! Это настоящие произведения искусства, и весьма удобные. В одном я сплю и просто не знаю, как я обходился все эти годы без волос».

Что же касается более важных вопросов — репутации, а не внешности, — то Рокфеллер позволил юристу «Стандард ойл» Верджилу Клайну заявить протест по поводу трактовки Идой Тарбелл дела Корригана. Клайн подчеркнул, что Тарбелл опиралась на иск, поданный против Рокфеллера, а не на свидетельские показания, заслушанные в суде. Да, а почему бы нет? — невозмутимо ответила Ида.

«Друзья мистера Рокфеллера говорят, что для него это жестокое наказание и что он корчится от боли под этими нападками», — сообщала «Детройт трибюн» 24 июля 1905 года. «Филадельфия леджер» утверждала, что «богатейший человек в мире часами сидит в Форест-Хилле, уронив голову на грудь... Он потерял интерес к гольфу, стал мрачен, не вступает в разговоры с сотрудниками и высказывается лишь тогда, когда это абсолютно необходимо, отдавая распоряжения сжато и с отсутствующим видом». На самом деле Рокфеллер вовсе не мучился угрызениями совести и в гольф играть не перестал — он играл в любую погоду, даже в зимний холод, на расчищенном от снега поле, вместе с гостями, которым выдавал для тепла хлопчатобумажные жилеты (они стали его фирменным подарком). В том же месяце он появился в баптистской церкви на Евклид-авеню — в прекрасном настроении, хотя и с уставшим видом, весело поболтал со старыми приятелями, а под конец своей речи в воскресной школе вынул из кармана часы, взглянул на них и сообщил собравшимся: «Я слишком долго говорил. Надо и другим место дать. Я не хочу, чтобы вы считали меня монополистом!» И присутствовавшие зааплодировали.

Бей первым, Тедди!

Весной 1906 года Эдит вернулась из Европы, оправившись от депрессии, но теперь врачи обнаружили у неё туберкулёз почки. Альте сделали операцию, которая на несколько недель приковала её к постели. Сетти заболела пневмонией и гриппом, Джон тоже был ещё слаб. «Так что я думаю, Вы со мной согласитесь, что ни одна семья не обладает монополией на жизненные напасти», — писал 1 мая Рокфеллер своей родственнице, миссис Уотсон Ван Дейн. Сам он в свои 66 лет был самым здоровым членом семьи.

Поставив себе цель прожить 100 лет, он решил придерживаться постоянного распорядка дня вплоть до секунды. Вставал в шесть утра, молился, читал газету, с семи до восьми обходил дом и сад, раздавая десятицентовые монетки новым сотрудникам и пятицентовые старым. В восемь часов был завтрак: Рокфеллер всегда тщательно прожёвывал пищу, даже жидкую, поэтому тратил много времени на еду; на завтрак уходило три четверти часа. Пока шёл процесс пищеварения, он развлекал себя игрой в «Нумерику» — вид солитера, только вместо игральных карт использовался набор из пятидесяти двух карточек четырёх цветов, на которых были проставлены числа от единицы до тринадцати[33]. В эту игру можно было играть как одному, так и в компании. Проигравшим Рокфеллер давал пять центов, выигравшим — десять. Если он играл сам с собой, монетки просто перекочёвывали из правого кармана в левый. (Игра без соревновательности была Рокфеллеру неинтересна. Играя в шахматы, он всегда тщательно обдумывал ходы, а если соперник начинал его торопить, замечал: «Я ведь играю, чтобы выиграть, не так ли?») С 9.15 до 10.15 он занимался перепиской, посвящённой в основном благотворительности и инвестициям. (В Покантико каждый день приходило около двух тысяч писем, по большей части с просьбой о деньгах). С 10.15 до 12.00 Джон Д. играл в гольф, нарядившись в длинный жёлтый шёлковый пиджак поверх хлопчатобумажного жилета и соломенную шляпу-канотье; с 12.15 до 13.00 принимал ванну, а затем отдыхал. С часу до половины третьего пополудни — ланч и снова игра в «Нумерику». Потом он полчаса лежал на диване, и ему читали письма. С 15.15 до 17.15 он в кожаном шлеме и очках-консервах» совершал прогулку в автомобиле[34], с половины шестого до половины седьмого снова отдыхал. На ужин в компании отводилось два часа — с семи до девяти, снова с «Нумерикой». Потом он час слушал музыку и болтал с гостями, а в половине одиннадцатого, помолившись, ложился спать. Такому расписанию он следовал всегда, в любую погоду; впоследствии один журналист увидит в этом нечто сверхчеловеческое, даже нечеловеческое. Единственная перемена заключалась в сезонных переездах: зиму он проводил в отеле «Бон Эр» в Огасте, штат Джорджия, раннюю весну — в Лейквуде, позднюю — в Покантико, надето перебирался в Форест-Хилл (из-за угроз анархистов дом пришлось обнести двухметровым железным забором с колючей проволокой поверху), а в октябре возвращался в Покантико. Этот порядок не могла нарушить даже болезнь Сетти, не поспевавшей за супругом. Обычно нежный и предупредительный с женой, Рокфеллер теперь был готов на продолжительную разлуку с ней, лишь бы не отклоняться от расписания. При этом в жизни обоих появились важные новшества. В 1906 году Рокфеллер впервые побывал... в театре, где посмотрел сверхпопулярную пьесу «Учитель музыки» Чарлза Клейна и пьесу о Шерлоке Холмсе. Кроме того, они с Сетти взяли абонемент в филармонию и даже иногда появлялись в ложе Уильяма в опере.

Переезды были и мерой безопасности: руководство «Стандард ойл» наперебой старались привлечь к суду. Едва вступив в должность генерального прокурора штата Миссури в 1905 году, Герберт С. Хэдли, уже снискавший репутацию борца с коррупцией, взялся доказать, что «Уотерс-Пирс» и «Рипаблик ойл» — тайные филиалы «Стандард ойл», которая устанавливала цены и подмяла под себя всю нефтеторговлю в штате. «Джентльмены занимаются в городе своими обычными делами, но передвигаются, соблюдая осторожность», — сообщал Джон-младший отцу в декабре 1905 года. Однажды утром Генри Роджерс ехал на работу из своего загородного дома в автомобиле с шофёром, и вдруг из-за поворота выпрыгнул человек, вскочил на подножку автомобиля: «Мистер Генри Роджерс?» — вручил онемевшему и выпучившему глаза Роджерсу повестку в суд, сфотографировал его и соскочил на полном ходу. Но вычислить перемещения Рокфеллера было не так-то просто, хотя на помощь сотрудникам прокуратуры пришли журналисты. Впрочем, от них было больше путаницы: то они сообщали, что магнат находится на борту яхты Генри Роджерса у берегов Пуэрто-Рико, то утверждали, будто он скрывается у Флаглера в Ки-Уэсте. «Между нами, я предпочитаю, чтобы никто не знал, где я нахожусь, — предупреждал Рокфеллер своего зятя Уильяма Радда 18 января 1906 года. — Это часто избавляет меня от многих неприятностей. Моя переписка сократилась на пятьдесят или семьдесят пять процентов с прошлой осени. Я говорю об этом, потому что какие-нибудь любопытные люди могут спросить у тебя, не получал ли ты весточки от меня, не писал ли мне и т. д.».

Выдал Рокфеллера... сыр. Когда Джон Д. находился в Покантико, ему каждый день доставляли его любимый сорт сыра с Центрального вокзала в Нью-Йорке; однажды местный извозчик Генри Кудж сообщил прессе, что посылки с подозрительным запахом вновь привозят в усадьбу. «Этот сыр — я его всегда узнаю, днём ли, ночью ли... По-моему, Рокфеллер где-то в своём имении[35]». Нюх его не подвёл, но Рокфеллер превратил Покантико в крепость, расставив по всей огромной территории агентов-охранников. Судебным курьерам в самых разных обличьях иногда удавалось прошмыгнуть мимо одного-другого пикета, но никогда — прорваться к самому клиенту. Их обнаруживали и вышвыривали за ворота, не особо церемонясь. Опасаясь, что его телефон прослушивается, Рокфеллер просил жену не звонить ему, а секретарь посылал ему письма с Бродвея, 26, в конвертах без обратного адреса. Улучив момент, Джон Д. сбежал из Покантико и отплыл из Тарритауна в Лейквуд. Там по ночам мощные прожекторы обшаривали лучами местность — мышь не проскочит; все средства доставки чего бы то ни было тщательно обыскивали — вдруг там спрятался служитель закона. В марте Джон-младший пригласил отца посетить собрание его однокурсников в Брауновском колледже или хотя бы отправить им поздравление. Рокфеллер отказался: «Если не указать место, откуда я пишу, это вызовет пересуды. Если на письме будет стоять штемпель “Бродвей, 26”, это вызовет пересуды, особенно в связи с утверждением, что я не был в конторе много лет... Чем меньше речи пойдёт обо мне по этому поводу, тем лучше».

Когда Эбби 21 марта 1906 года родила в Нью-Йорке Джона Д. Рокфеллера III[36], дедушка был лишён возможности повидать своего внука и тёзку. «У Джона Д. Рокфеллера родился внук, а он, заключённый в своём Лейквудском форте, мог порадоваться только по телефону», — злорадствовала «Нью-Йорк уорлд». Однако цель была достигнута: Хэдли так и не сумел вызвать Рокфеллера на допрос в качестве свидетеля. А вот Роджерсу пришлось признать, что обвинения против «Стандард ойл» обоснованны. Но стоило Джону Д. облегчённо вздохнуть, как его свидетельские показания пожелали выслушать в Пенсильвании, где было заведено дело на одноимённую железнодорожную компанию. Юристы объяснили: нельзя приближаться к Филадельфии ближе 100 миль. Джордж Роджерс циркулем очертил на карте круг с центром в этом городе, и Рокфеллер стал «выбирать маршруты объезда»: расстояние между Нью-Йорком и Филадельфией по дороге составляет 155 километров, а по прямой — всего 134.

При этом работа благотворительных институтов, основанных и финансируемых Рокфеллером, не прекращалась. Во время этой игры в «кошки-мышки» Фредерик Гейтс и Уоллес Баттрик, секретарь Дирекции общего образования, отправились в Вашингтон на встречу с учёным-первопроходцем Симаном Кнаппом, работавшим в Министерстве сельского хозяйства. Тремя годами ранее Кнапп спас Техас от нашествия хлопкового долгоносика, который мог уничтожить всю индустрию хлопка; люди тогда бросали свои фермы и массово уезжали, не надеясь когда-нибудь собрать урожай со своих полей. Учёный-экспериментатор продемонстрировал, как с помощью тщательного отбора семян и интенсивного земледелия можно справиться с этой заразой. С тех пор он искал частных инвесторов, чтобы расширить поле деятельности, охватив весь Юг. Кнаппу было уже 73 года, Гейтса и Баттрика он принял вместе с министром сельского хозяйства Джеймсом Вильсоном. Сложилось частно-государственное партнёрство: министерство составляло планы и контролировало их выполнение, а ДОО ежемесячно давала на это деньги. А в мае 1906 года Рокфеллеровский институт медицинских исследований переехал в новый шестиэтажный кирпичный дом на Йорк-авеню, недалеко от строящегося моста Квинсборо. За этот участок земли в 13 акров Рокфеллеры выложили 660 тысяч долларов; раньше там паслись коровы, а промышленность была представлена только пивоварнями и скотобойнями; даже паровые катера его не обслуживали. Но Джон-младший уже видел в мечтах, как это место полностью преобразится.

Пока одни репортёры гонялись за живым Рокфеллером, другие пытались напасть на след призрака — его отца. В одном из номеров «Макклюр мэгэзин» с очерком о нефтяном магнате был помещён портрет Уильяма Эвери Рокфеллера. После этого в редакцию журнала пришло письмо от газеты «Фрипорт дейли бюллетин». Её редактор сообщил, что на портрете — доктор Уильям Левингстон, а никакой не Рокфеллер. В ответном письме редакция опровергла эти инсинуации: у нас ошибок не бывает, на портрете именно Уильям Эвери Рокфеллер! Большая пресса не обратила тогда внимания на возражения провинциальной газеты из Иллинойса, а зря. Ведь это существенно облегчило бы задачу претендентам на премию в восемь тысяч долларов, которую Джозеф Пулитцер пообещал тому, кто раздобудет информацию об отце Рокфеллера.

Не полагаясь на любителей, Пулитцер отправил в Кливленд одного из своих лучших репортёров, Дж. У. Слата, надеясь, что тот всё быстро выяснит; но через две недели он вернулся в Нью-Йорк с пустыми руками. Однако Пулитцер сдаваться не собирался: исчезновение отца самого богатого человека в мире — жуткая тайна, которая непременно заинтересует читателей. Зацепка была только одна — те самые «веерохвостые лебеди», которых Большой Билл стрелял на ближайшем озере. Натуралист, к которому Слат обратился за консультацией, сказал, что речь о диких гусях, гнездящихся на Аляске. Вооружившись фотографией Рокфеллера, несчастный журналист объехал все тамошние озёра, а потом узнал, что Большого Билла видели в Индиане. Чтобы не вызвать подозрений, он прикинулся бродячим торговцем, ходил от дома к дому, предлагая фермерам-немцам купить бритвы и попутно пытаясь выведать у них информацию. Демонстрируя свой товар, он брился по 10— 15 раз в день, так что всё лицо горело; но и этот подвиг оказался бессмысленным. Тогда он обратился к Фрэнку Рокфеллеру, подкупив его секретаршу конфетами и билетами в театр. Фрэнк сказал, что отец его жив-здоров, но где он — надо спросить у Джона, пусть попробует не ответить. Фрэнк предложил сделку: Слат прекращает поиски, а взамен получает сенсационный материал о его старшем брате — и тотчас извлёк из ящика стола рукопись толщиной с Библию. Редакция дала согласие, но Фрэнк вдруг передумал: не только не отдал Слату свою рукопись, но и пригрозил убить, если тот опубликует их разговор с нелицеприятными высказываниями о Джоне Д. (он был не настолько глуп, чтобы резать курицу, несущую золотые яйца).

Большой Билл тогда действительно был ещё жив, но уже не здоров. Устав странствовать, он обитал по большей части во Фрипорте, стрелял из ружья в цель, рассказывал охотничьи истории и похвалялся своим большим ранчо и табуном прекрасных лошадей в Северной Дакоте. Однажды вечером, в 1904 году, он сел мимо кресла; падая, попытался за что-нибудь ухватиться и сломал себе руку. Думали, что он не выживет, и известили родных. Только тут Маргарет Аллен-Левингстон и узнала, что у её мужа есть вторая семья и что его старший сын — Джон Д. Рокфеллер. С восточного побережья приехал в частном вагоне таинственный незнакомец, незаметно проник в дом с чёрного хода, дождался, пока доктор и сиделка выйдут из спальни Билла, и лишь потом вошёл. Тогда он в первый и последний раз увидел вторую жену своего отца.

Но Билл поправился. Он остался таким же болтливым, но всё чаще заговаривался. Временами он принимался бормотать имена своих пятерых детей — Джон, Уильям, Фрэнк, Люси, Мэри Энн, — потом смотрел, не узнавая, на верную Маргарет и плакал: «Ты не моя жена. Где Элиза?» Раньше Маргарет была уверена, что они богаты, а теперь её мужу оказалось нечем заплатить за лечение, и он даже собирался заложить бриллиант из галстучной булавки. В январе 1906 года он умер. Маргарет не знала, что ей делать. Несколько месяцев тело пролежало на городском кладбище в ожидании ответа от Рокфеллеров, но его не последовало, и вдова перевезла гроб на кладбище Окленда. Похороны состоялись 11 мая, и тем же днём датирован некролог в местной газете: доктор Уильям Левингстон, старейший житель Фрипорта, скончался в возрасте девяноста шести лет. Только Фрэнк и Пирсон Бриггс[37] присутствовали при том, как простой гроб опустили в безымянную могилу: Маргарет наскребла три доллара на уплату могильщикам, но у неё не нашлось ещё одного на кирпичный свод. Только через пять лет, после смерти самой Маргарет, там установят гранитный памятник — с фамилией Левингстон.

Журналистам не удалось произвести сенсацию, зато 2 мая 1906 года Рузвельт велел опубликовать пятисотстраничный доклад Бюро корпораций о тресте «Стандард ойл» и его сговоре с железнодорожными компаниями. «Доклад показывает, что компания “Стандард ойл” получала огромную прибыль от тайных тарифов практически до настоящего момента», — подчеркнул президент. Чарлз Миллард Пратт (сын покойного Чарлза Пратта), входивший в совет директоров «Стандард ойл», набросал ответ на это заявление, но Рокфеллер возразил: «Распространять эту информацию в данный момент неразумно, это приведёт к ещё более суровому обращению со стороны Федерального] правительства]». Тем не менее компания сделала заявление, отрицая, что преднамеренно совершала противоправные действия. Рузвельт передал доклад Гарфилда в конгресс, предупредив, что Министерство юстиции может начать преследование «Стандард ойл» из-за вскрывшихся злоупотреблений. Во второй половине июня президент вызвал министра юстиции Уильяма Генри Муди и других членов кабинета на экстренное ночное совещание в Белом доме для обсуждения возможных мер воздействия, и 22-го числа Муди объявил о начале предварительного расследования, которое поручили Фрэнку Б. Келлогу. На следующий день на первой странице «Нью-Йорк геральд» красовался жирный заголовок: «Руководители “Стандард ойл” могут сесть в тюрьму».

«По моему мнению, у нас всё хорошо и мы непременно выиграем; я совершенно не сомневаюсь, что нам нечего бояться», — успокаивающе писал Рокфеллеру Генри Роджерс 25 июня. А 29-го вступил в силу закон Хепбёрна, расширявший полномочия Комиссии по торговле между штатами: теперь она могла заменить существующие тарифы на железнодорожные перевозки «справедливыми и разумными» минимальными ставками, сама определяя при этом, что «справедливо», а что «разумно», а также проверять бухгалтерию железнодорожных компаний. Власть комиссии теперь распространялась на мосты, терминалы, паромы и трубопроводы. Решениям комиссии надо было подчиниться — или опротестовать их в федеральном суде. Апелляции из окружных судов передавались непосредственно в Верховный суд США для ускорения процесса. Вводилась единая стандартизированная форма отчётности компаний; штрафы за нарушения были резко увеличены. Против этого закона в конгрессе проголосовали только трое.

«Даже негры в Абиссинии не видели такого обращения, как мы от администрации после избрания мистера Рузвельта в 1904 году», — возмущался Джон Арчболд. Генри Фрик выразился ещё прямее: «Мы купили сукина сына, но он не хочет быть купленным».

В это время Джон Д. Рокфеллер с женой, свояченицей, Альтой и доктором Биггаром плыл во Францию на пароходе «Дойчланд», причём в списке пассажиров их фамилии не значились. Они собирались провести целых семь недель у Стронгов в Компьени под Парижем: по словам Чарлза Стронга, здоровье Бесси улучшилось, но не настолько, чтобы она могла пересечь океан. Ну что ж, тогда мы к вам. Джордж Сантаяна решил, что Рокфеллеры путешествуют под вымышленными именами, чтобы оградить себя от любопытных и просителей — да, но ещё и от судебных курьеров. Журналисты тоже строили предположения. Репортёр из «Нью-Йорк америкэн» Уильям Хостер написал, что Рокфеллер окончательно загубил свой желудок, едет лечиться к прославленному европейскому специалисту и может не вернуться живым. Хостер изловчился и раздобыл себе билет на тот же самый пароход, намереваясь написать серию репортажей «Игры самого богатого человека в мире» и прославиться не хуже Иды Тарбелл.

Журналист был поражён тем, насколько реальный Рокфеллер не соответствовал стереотипу. Во-первых, у него был превосходный аппетит и он питался трижды в день. Во-вторых, вместо измождённой «мумии» Хостер увидел высокого, широкоплечего, крепкого мужчину с ясным взглядом и бодрой походкой. Обыграв доктора Биггара в шаффлборд, он пустился в пляс; на ужин, устроенный капитаном в честь пассажиров первого класса, явился в костюме арлекина; маленьких детей развлекал фокусами. «Один бутуз показал два пенни и непременно хотел поделиться ими со своим приятелем Рокфеллером, — писал позже Хостер. — Человек, имеющий миллионы, с серьёзным видом принял медную монетку и аккуратно положил себе в карман, а потом, отвернувшись лицом к морю, подхватил ребёнка и сжал в своих объятиях». Это было неожиданно.

Судно причалило в Шербуре. Сейчас Рокфеллеры погрузятся в машину — и прости-прощай сенсационное интервью. Хостер нагнал Джона Д., представился. «А, это вы написали ту глупость о моём здоровье? — Да, это я; извините. Но, мистер Рокфеллер, вам никогда не приходило в голову, что и вы тоже в некоторой мере виноваты в том, как вас представляют газеты?» Он, Хостер, множество раз пытался взять у Рокфеллера интервью, но его и на порог не пускали. Вот он и написал, что глава «Стандард ойл» при смерти. Глава «Стандард ойл»? Джон Д. уже много лет не имеет никакого отношения к руководству компанией. «Возможно ли, чтобы об этом не знали? Я этого не скрывал. Всем моим друзьям это известно. — Друзьям, может, и известно, а вот журналистам — нет. Сделайте публичное заявление!» Рокфеллер уставился на Хостера; выкопал своей прогулочной тростью ямку в гравиевой дорожке. Потом на его тонких губах заиграла слабая улыбка. «То есть это всё моя вина, — сказал он не без сарказма. — Хотя в том, что вы говорите, что-то есть. Я никогда раньше не думал об этом в таком ключе». Хостер осмелел и спросил, правда ли, что у Рокфеллера миллиард долларов. «Ничего подобного, даже трети этой суммы не наберётся! Я хочу, чтобы вам стало ясно, какой урон наносят мне все эти россказни о том, что у меня миллиард. Они вызывают в умах тысяч людей всякие мысли, которые делают их крайне несчастными». Они медленно шли по дорожке, и Рокфеллер говорил Хостеру, как ему досадно, что пресса превращает его в чудовище, и винил в своих неприятностях конкурентов и демагогов. А потом вдруг предложил журналисту поехать вместе с ним в Компьень. Разве можно было отказаться?

Чарлз и Бесси снимали небольшой замок на опушке Компьенского леса. Раньше это был летний домик испанской королевы Изабеллы, а теперь он принадлежал герцогу де л’Эглю. Чарлз работал над книгой «Происхождение сознания». Кстати, сопоставление индивидуальных восприятий одного и того же явления могло бы дать ему пищу для размышлений. В отличие от Хостера Стронг ужаснулся: тесть выглядел ужасно, постарел, сморщился, а парик с проседью был ему явно мал. Бесси порадовала родителей здоровым видом, но Джордж Сантаяна, тоже гостивший у друга тем летом, писал своему знакомому о Чарлзе: «Он ведёт просто ужасную жизнь: его жена впала в детство, безнадёжно больна, но умрёт ещё явно не скоро».