Ночная война

Остановились только раз - пренебречь призывным журчанием родника было невозможно: плескались как дети; мыли лица, руки; жадно пили; потом наполнили под горлышко фляжки. Шперлинг шутил: «Утрамбовать бы, чтобы надолго хватило!».

Дорога шумела за пучками тальника, Глеб свернулся за бугорком, грыз травинку: местность была живописной - багровая листва ещё не опала, причудливо раскрашивала деревья; правее за камышами голубело озеро. Дорога не простаивала без дела: грузовой Опель Блиц протащил полевую кухню - важный элемент воинского быта, охранял бронеавтомобиль с автоматчиками; потом прошла цистерна с горючим, её сопровождали мотоциклисты. На озере ещё крякали утки, но мирная идиллия была нарушена, впрочем, стало тихо. Глеб привстал на корточки, осмотрелся: пустая дорога в оба конца, по знаку поднялись, одновременно перебежали дорогу и припустили к ивняку – десять секунд на весь манёвр, кучка людей растворилась в зарослях. Обернувшись, Глеб обнаружил, что отстал Серёга Герасимов, тот сидел на корточках, растерянно смотрел на дорогу, как-то колебался.

- Ну что ещё? - разозлился Шубин.

- Товарищ лейтенант, нам язык нужен, - голос красноармейца подозрительно просел, он вытянул шею, подался вперед, словно кошка приготовилась броситься на птичку. - Штабная машина идет, товарищ лейтенант. Одна, как перст…

Заворочалось что-то в груди: сколько можно убегать? Что происходило в последние дни в полосе западного и резервного фронтов? Он прикрикнул своим разведчикам, чтобы залегли, кинулся обратно на дорогу зарылся в траву. С севера приближался легковой автомобиль в защитной раскраске, колёсная база была приподнята, над решёткой радиатора красовалась трехлучевая звезда, пока непонятно сколько человек сидело в салоне. Дорога подсохла, за машиной тянулся тонкий шлейф пыли. Ей богу, сработал инстинкт - чего он тут бессмысленно поднимает пыль?

- Смотрите, товарищ лейтенант, не боятся ничего! - сопел под боком Герасимов. - Едут без всякого сопровождения, разве такое бывает? Значит мы глубоком немецком тылу и они здесь чувствуют себя как дома. Что делать будем? До них уже сто метров…

- Что такое? Почему шум? - отполз возбуждённо дыша сержант Уфимцев. – Ох, ни хрена себе!.. Товарищ лейтенант, да они окончательно оборзели… Смотрите, в оба конца, больше нет никого и едут вроде не быстро. Если вы уверены, что это нужно?

Вернулись остальные разведчики, зарылись в траву.

- Да, сержант. Уверен, что существует серьёзное производственная необходимость, пусть не для командования, а только для нас… В общем, действуем, мужики: огонь открывать только в крайнем случае!

Машина поравнялась с зарывшейся в траву группой. Чем они рисковали? - да уже ничем. Водитель уловил движение краем глаза, но поздно: увесистый камень, выпущенный твёрдой рукой сержанта, разбил боковое стекло и поразил висок шофёра: от удара он выпустил руль вскричал, заволновались сидящие на заднем сидении, обладатели офицерских фуражек. Машина потеряла управление и ушла вправо, перевалила через покатый водосток и, виляя боками, как непристойная женщина, отправилась в заросли у пруда. Какая жалость – рассчитывали, что свернёт влево, но это был не повод отказаться от операции - дорога по прежнему была пуста. Сорвались всей группой, бросились прыжками через дорогу. Водитель остался в сознании, но пережил шок, он пытался остановить машину, но видимо сорвалась нога с тормоза: Мерседес прыгал по кочкам, смял чахлую растительность. Местность у озера понижалась: машина остановилась в нескольких метрах от обрыва, распахнулись одновременно правая задняя и водительская двери, вывалился кряжистый фельдфебель с перекошенным лицом: камень рассёк кожу на виске, сочилась кровь, он вник в ситуацию, рухнул на колени, задрал руки, в страхе смотрел как на них несётся кучка личностей умопомрачительного вида. С заднего сиденья выскочил, расставив ноги, гауптман с отвисшей челюстью, трясущиеся пальцы пытались расстегнуть кобуру. Его сбили - как тяжёлый грузовик сбивает зазевавшегося пешехода: офицер отлетел, покатился по траве. Водителя постигла та же участь - лишних пленных сегодня не брали: он получил по виску тяжелым сапогом, опрокинулся на спину и покатился к обрыву. Шуйский упал на колени, чтобы не споткнуться, но такую набрал инерцию, что даже на коленях продолжал ехать по траве, схватил водителя за ворот, встряхнул, ударил затылком об землю - бедняга от ужаса чуть не потерял выпученные глаза. Этого оказалось мало: Генка схватил фельдфебеля за ворот протащил пол метра и треснул затылком о вросший в землю краеугольный камень, тот почти не сопротивлялся - раскололась затылочная кость, кровь залила камень. Приподнялся гауптман, к нему бросились Кошкин, Курганов, снова повалили, Шперлинг подбежал к распахнутой задней двери Мерседеса, вскинул автомат.

- Товарищ лейтенант, у нас здесь целый подполковник.

- Не ори, тебя не режут! - пробормотал Шубин. - Тихонько надо работать, товарищи, тихонько. Кончайте гауптмана!

Офицер пыхтел от ярости, сопротивлялся изо всех сил, он уже всё понял, но как смириться, когда впереди блестящие победы, полный триумф победоносной германской армии и уже без него? Он бросался в бой как ободранный петух, задрал гордую голову. Курганов двинул кулаком снизу вверх в подбородок: клацнуло челюсть, глаза офицера налились кровью.

- Не довес, Олежка! - засмеялся Кошкин. - Слабовато бьёшь… - и точно двинул прикладом уже в подготовленную челюсть.

Гауптман сделал глупое лицо, закачался и упал.

- А ну позвольте я с ним разберусь! - утробного заурчал Боровой, доставая нож. - Я этих мразей, как свиней буду резать.

На окончание экзекуции Глеб не смотрел, подбежал к машине, оттёр плечом Шперлинга: на заднем сиденье сидел грузноватый подполковник германской армии: витые погоны четырехконечной звездой, на правой груди орёл вермахта, слева железный крест, алая полоса от предпоследней пуговицы к отвороту мундира. Он сохранял невозмутимость, но полноватое лицо блестело от пота, подёргивался глаз, на боку висела кобура, но что-то случилось с конечностью - он даже не пытался извлечь служебный Вальтер, да и правильно – проблем и без этого хватало.

- Добрый день, господин оберст-лейтенант, - учтиво поздоровался Шубин. - Неплохая сегодня погодка, согласны? Выйдите пожалуйста из машины, да не тяните резину.

- Что происходит? Какое вы имеете пра…

Как же они предсказуемы - все эти высокопоставленные офицеры вермахта: берешь их в плен, а они недовольны, качают права, вспоминают какие-то хартии и конвенции, которые сами же вероломно попрали. Подполковник замолчал под тяжелым взглядом советского командира, стал выбираться из машины, Вальтер из его кобуры ненавязчиво перекочевал за пояс разведчика.

- Давайте я его тресну, товарищ лейтенант! - предложил Боровой, он уже вытер нож о отраву и не знал чем заняться.

- А потом на своей горбушке потащишь, согласен? Тогда тресни, разрешаю! Эй, чего застыли, таращитесь как на клоуна в цирке? Живо за работу!

Дернулся подполковник - даже увальни порой проворны, на что он мог рассчитывать: выбежать на дорогу, голосовать? Удар коленом в незащищенное мужское место вышел весьма чувствительным - полковник побагровел, опустился на колени - гордость не позволяла орать выпью. Он надулся, словно воздушный шар, собравшийся лопнуть.

- А вы в курсе, товарищ лейтенант, что вы сейчас унизили его мужское достоинство? - заметил Уфимцев. - По мне, так лучше пулю, чем вот так…

Последнее событие обсуждали уже за работой: Василий Шперлинг забрался на водительское место, завел заглохший двигатель и поставил рычаг в нейтральное положение, сзади навалились вчетвером, Мерседес со скрипом добрался до обрыва и опрокинулся. Капот утонул в озере, задняя часть осталась на берегу, но это неважно - лишь бы с дороги не видели. Потом взяли за конечности мёртвые тела, раскачали, сбросили тут даже - так не хотелось осквернять озёрную воду, ну ладно - война спишет…

Всё это время оберст-лейтенант стоял на коленях, держался за поражённое место и задыхался, на него поглядывали с участием - никто не хотел оказаться на его месте. Донесся гул: по дороге кто-то ехал, Шубин подлетел к пленному, опрокинул на спину и навалился сверху, остальные тоже дружно попадали. По дороге, в северном направлении, проследовал грязно-серый БТР-251 для перевозки личного состава: в кузове покачивались солдатские каски, фальшивила губная гармошка - машина проследовала без остановки.

На германского подполковника было жалко смотреть: он извивался; делал выпуклые глаза, а когда стало тихо расслабился; обречённо уставился в небо, по которому ползли кучевые облака. Кошкин побежал к дороге, влез в водосток и стал сигнализировать: «Путь свободен». С подполковником не церемонились: схватили под локти; поволокли через дорогу; сзади награждали пинками, чтобы не рассчитывал только на других. Сомкнулись кусты за проезжей частью - народ облегченно вздохнул. Уфимцев вспомнил, как в нежные годы, с борта лодки выудил метровую щуку, полчаса её водил кругами, чтобы выдохлась - чуть лодку не перевернул, но всё же справился с зубастой рыбиной, которую потом неделю ели и ощущения были примерно те же, что и сейчас. За кустами передохнули, схватили добычу за шиворот, потащили дальше - первое правило разведки: никогда не оставаться там, где нагадил.

Подполковник кряхтел, шумно вздрагивал, когда получал по заднему месту, но вскоре сообразил, чего от него требуют - включил ноги. Ожидать немедленной реакции от фашистов не приходилось: трупы и машину найдут не скоро, имелось фора, по крайней мере, полчаса. Уставшие разведчики выпали на пригорок, усыпанный бурой листвой, перевели дыхание, потом напились воды из фляжек, стали вынимать папиросы. Подполковник сидел неподвижно, смотрел в одну точку. Шубин предложил ему фляжку: тот поколебался, но сделал глоток, потом приклеился к горлышку и выхлебал всю воду, посмотрел со злорадством, вернул фляжку.

- Ничего страшного, господин подполковник, - улыбнулся Глеб. - Нам воды не жалко.

- Послушайте, я не понимаю: зачем вы меня взяли в плен? - пробормотал немец. - Вы всё равно не сможете доставить меня к вашему командованию. Ваши войска, вернее то, что от них осталось, находятся в нескольких десятках километрах отсюда. Вы же не собираетесь меня туда гнать. Открою вам ещё одну тайну: всё, что я могу сообщить - уже никого не интересует, поскольку ваша умирающая армия не сможет этим воспользоваться.

Злобные кошки скребли на душе, сбывались самые чёрные предчувствия. Отсутствие канонады не могло не беспокоить.

- Вы же не заставите вас обыскивать?

Немец колебался, извлек из кармана документ: Шубин поблагодарил, внимательно его прочитал.

- Возможно вы правы, герр Бауэр, такое расстояние нам с вами не преодолеть, если вы, конечно, не врёте. Но мы тоже очень любопытные и хотим всё знать: вы же не откажетесь поделиться с нами толикой сведений, которые, по вашему уверению, уже не составляют военную тайну?

- Где вы учили немецкий язык?

- В средней образовательной школе, господин подполковник. В Советском Союзе превосходное образование: как среднее, так и высшее, а также многое другое, в чём ваша страна скоро убедится.

- Неужели! - фыркнул пленник.

- Вы напали вероломно, вопреки, подписанному нашими странами, пакту. Разумеется, Красная Армия была не готова к такой подлости, но это лирика, герр Бауэр. Готовы поговорить?

- Знаете, я не глупец… Вы меня всё равно убьёте, - лицо фашиста превратилось в обмякший помидор. - Какой мне интерес с вами разговаривать?

- Хотите откровенно герр Бауэр? Во-первых, умереть можно по разному: вы же не готовы претерпеть нечеловеческие страдания? Вы не закалённый боец специального подразделения, а штабной офицер, привыкший к комфорту и прочим безболезненным вещам. Во-вторых, пока вы говорите - вы живы, разве плохо на этом пригорке? - солнышко светит, красиво. Согласитесь - осень в России, это не только дожди и распутица. В-третьих, вы сами сказали, что эти сведения уже не являются военной тайной, так ублажите же наше любопытство, иы так долго находились отрезанными от мира…

- Ломается как девочка, товарищ лейтенант? - предположил Герасимов.

- Все они такие, - махнул рукой Курганов. - В кармане фига, за пазухой камень. Мы в общем-то не спешим, товарищ лейтенант, здесь так хорошо: солнышко пригревает!

Подполковник начал говорить, презрительно оттопырив губу, Шубин мрачнел - такие вещи лучше не знать.

Герр Бауэр занимал должность заместителя начальника штаба 40-го механизированного корпуса, наступавшего на Вязьму с юго-западного направления. Сегодня он выполнял приказ своего непосредственного начальника полковника фон Клаузевица: лично прибыть в расположение 16-ой бригады для выяснения причин медленного продвижения. Машина сопровождения сломалась - оторвалось колесо и герр Бауэр, на свой страх и риск, отправился дальше без охраны - район считался спокойным. В момент пленения он возвращался в штаб. Причины медленного продвижения носили объективный характер: бригада уперлась в болото, к тому же закончилось горючее, разумеется его хватятся, будут проводиться поиски и тогда берегись несчастная Советская разведка! Оперативной обстановкой этот тип владел: неделю назад, группа армий Центр перешла в наступление, но не там, где её поджидало Советское командование. Ударили на Духовщину и Рославль: один удар на севере; другой на юге. Оборону прорвали в этот же день, вклинились в советский тыл на глубину до двадцати километров. Затем дивизии 4-ой танковой группы нанесли удар по 2-му эшелону резервного фронта - неповоротливые армии не успевали развернуться. Немецкая авиация разбомбила штаб западного фронта, от чего частично потерялось управление войсками. Последующие дни, наступающие колонны проходили уже по пятьдесят километров. В спешке командованием фронта была создана сводная группа Болдино для ликвидации прорыва, но поставленных целей она не достигла и сама частично оказалась в окружении. Четвертого октября противник был уже далеко на востоке, охватил группировку из трёх армий западного фронта и двух армий резервного фронта. Ставка Верховного Главнокомандования отдала приказ войскам отходить на Ржевско-Вяземский оборонительный рубеж, но сделать это удалось не всем - невозможно организованно отступать в условиях ожесточенных боев и потери управления войсками. Выйти удалось только управлению 16-ой армии. Войска получили приказ: организовать оборону в районе Вязьмы! Седьмого октября немцы прорвались с востока к городу, окружив девятнадцать стрелковых дивизий и четыре танковые бригады. Огромное количество войск оказалась в котле, подвергалось обстрелам и не имело ни малейшей возможности вырваться. Это было форменное избиение: сотни тысяч солдат были убиты; сотни тысяч попали в плен; остальные вели упорные бои под захваченной Вязьмой. Часть немецких войск оказалась скованной этими боями, в чём для немецкого командования не было никакой трагедии - спешить было некуда. Формально, перед Москвой существовала Можайская линия обороны, но на ней не было войск и дорога на Советскую столицу была открытой. Немцы же создали себе все условия для успешного завершения восточной компании…

Шубин прятал эмоции, напускал на себя невозмутимый вид. Три дня назад Вязьму ещё не сдали, котла не было, войска отступали, но надежда, что немцев остановят ещё не умерла. Теперь же, все рухнуло: большая часть войск попала в окружении, а те, что избежали этой участи - откатывались на восток. Успели ли эвакуировать госпиталь из Вязьмы? Что с Лидой? - предательский холод полз по спине отчаянием забирался в мозг.

- Раз вы такой информированный, герр Бауэр, возможно знаете, что произошло с 303-ей стрелковой дивизией Красной Армии?

- Она отходила в северо-восточном направлении, примерно в том районе, где мы сейчас находимся. Все ваши дивизии разбиты, - напыщенно заявил пленник. - Те части, что находились в этом квадрате, трусливо бежали и попали в окружение около населённого пункта с названием Липки. Да, кажется, пленные говорили, что служат в 303-ей дивизии. Прорваться удалось колонне грузовых машин с ранеными, кое-кому из штаба дивизии и нескольким сотням солдат. По уверению пленных, им было приказано занять оборону юго-восточнее Вязьмы, но вы понимаете, что это жалкие потуги: что могут сделать эти несколько сотен деморализованных солдат?..

Не научились ещё в Советской стране делать полноценные глушители: выстрел спугнул с дерева стаю птиц, они умчались с пронзительными криками - мёртвый подполковник завалился в траву. Привал подошёл к концу.

- Мы ему поверили товарищ лейтенант? - мрачно спросил Уфимцев, когда он закончил трансляцию последних известий насчёт того, что нас всех окружили и немцам теперь ничто не мешает дойти до Москвы.

- Он ведь мог и соврать... В чём-то мог, - пожал плечами Глеб. - Но общая картина все равно удручающая: мы потерпели поражение; уцелевшие части отступают к Можайску; наша дивизия сгинула в Вяземских лесах, но искать её надо, в противном случае мы станем дезертирами. Сейчас мы находимся в немецком тылу, где раньше было много наших войск. Надеюсь районы, по которым пойдём, немцы ещё не зачищали. Попробуем выйти к Вязьме, это порядка двадцати пяти верст. Не найдем свой полк - примкнём к другому.

- Долго же нам идти придётся!.. - вздохнул Боровой.

Первые километры Шубин сверялся с картой, потом оставил эти бессмысленные занятия. Окраину леса заблокировали немецкие танки, на обширном поле разбили палаточный лагерь, доносились грубые окрики, хлестали одиночные выстрелы - немцы согнали в овраг сотню военнопленных и не знали, что с ними делать. Помимо танкового подразделения, между лесными массивами, расположился пехотный батальон - идти сквозь эти порядки было гиблым делом. Шубин принял решение: повернуть на север, обойти расположение врага. Провизии не было, воду набрали в ручье и тем пришлось довольствоваться.

Колонна из восьми человек двигалась по лесу, вскоре вышла на просёлочную дорогу. В этом районе держали оборону другие части, здесь же они беспорядочно отступали. Просёлок петлял между перелесками, тянуло гарью, справа находилась деревушка: там всё выгорело дотла, живые существа не попадались. На проезжей части зияли воронки, в кювете валялась перевёрнутая полуторка с красным крестом на борту - снаряд упал перед капотом, двигатель был вывернут наизнанку, погибли все, кто находился в машине - человек восемь, включая водителя и санитара в белом халате. Тела разлагались, обросли трупной сыпью и местные падальщики, похоже отвели душу. Красноармейцы отворачивались, проходя мимо.

За перелеском ещё одна страшная картина: на опушке лежали две женщины в форменных юбках и гимнастёрках, видимо, служащие медсанбата, судя по заплечным сумкам, с красными крестами, девушки при жизни были молодые, симпатичные, у темненькой из под пилотки торчали задорные кудряшки, на лицах, изъеденных мертвецкой сыпью, застыло страдание, под рукой у брюнетки лежал ТТ. Обе были застрелены в сердце, очевидно, самоубийство. Что тут случилось? Немцы догоняли? Отчаяние затмило разум? У них имелся один пистолет на двоих: сначала светленькая покончила с собой, а возможно по договорённости, вторая в неё выстрелила, потом в себя… Потрясённые разведчики стояли над телами, дыхание перехватило: женщины никогда не станут стрелять себе в висок, это мужская прерогатива.

В деревню вошли осторожно, убедившись в отсутствии неприятеля, населённый пункт на десять дворов. Здесь отступало советское подразделение, дорогу растоптали, в канаве валялся разбитый станковый пулемет, взрывом опрокинула гужевую повозку, над трупом лошади кружили мухи, тела погибших раненых хранить не стали, даже с дороги не убрали - просто укрыли плащ-палатками. В деревне свирепствовал ветер: носил золу и мусор; тоскливо завывал в обугленных дымоходах. Ещё одна разбитая полуторка; за косогором, взорванная чёрная Эмка, всё пространство вокруг нее было залито кровью. Пришлось уйти с дороги - проезжая часть превратилась в сплошную воронку. У опушки березняка лежали несколько тел - опять запершило в горле. Шубин невольно остановился, люди молчали, словно в рот воды набрали. Ещё одна группа военнослужащих Красной Армии покончила с собой: все они представляли командно-начальствующий состав: от младшего лейтенанта, до майора. У одного из погибших в петлицах отсвечивали ромбики старшего политрука - не помогла вера в непобедимость марксистско-ленинских идеалов, каждый стрелял себе в голову из личного табельного оружия. Очевидно, постояли кучкой, покурили, о чём свидетельствовала горка окурков, потом разошлись, словно стыдились того, что собрались сделать… Пару дней уже прошло - трупы стали серыми, пятна разложения уродовали лица, тоскливо таращился в осеннее небо двадцатилетний лейтенант: дрогнула рука, когда он нажимал на спуск - пуля выстригла борозду в черепе…

- Прошу меня простить, товарищ лейтенант, но это трусость, - мрачно пробормотал Курганов. - Жалко людей, но они пошли по пути наименьшего сопротивления - избавились разом от проблем, бросили на произвол судьбы своих солдат. Ведь это, считай, все командиры. Отступавшей здесь части нет.

- Друг мой, это не трусость, а безысходность, - Шубин отвернулся. - Не думаю, что эти люди трусили в бою. Немцы наступали на пятки - боялись плена, боеприпасы кончились. Жест отчаяния, импульсивный, непродуманный поступок: майор понял, что всё кончено, собрал офицеров, предложил решение и первым пустил себе пулю в голову. Не думаю, что он приказывал, нормальный командир такое никогда не прикажет - заразительным оказался дурной пример. В общем-то ты прав, Курганов - ушли люди от ответственности…

- Мы бы не стали так делать, товарищ лейтенант? - осторожно спросил Боровой.

- Нет Семен. Мы бы с палками, с голыми руками пошли бы на фрицев - хоть пару тварей унесли бы с собой в могилу.

Далеко без командного состава колонна не ушла. За перелеском снова грустное зрелище: остатки колонны попали под удар штурмовиков - самолёты шли на бреющем полёте, расстреливали людей из крупнокалиберных пулемётов. На разомкнутом пространстве, шириной в пол километра, валялись перевёрнутые повозки, чернели остовы грузовиков. В поле, по обеим сторонам дороги, лежали тела: люди в панике разбегались, пытались добраться до леса; штурмовики возникли внезапно из-за леса, набросились как стая стервятников, когда люди были беззащитны. Большинство погибших было одето в красноармейскую форму, но лежали и гражданские, женщины в платочках, пожилые мужчины, выделялись несколько детских трупов - здесь погибло не меньше сотни человек. Фашисты расстреливали людей без жалости, а в ответ получали беспорядочные залпы из трёхлинеек, способные вызвать только смех. Несколько человек все же добежали до опушки, но там их и настигли - скосили всю группу.

Это кладбище под открытым небом разведчики преодолели бегом, за леском перевели дыхание, подавленно молчали - невозможно к такому привыкнуть. Немцы окончательно озверели: они уничтожали все живое на этой земле, сокращали насколько могли неполноценную нацию.

- Ничего, уроды, однажды мы к вам придем! - урчал, сжимая кулаки, Боровой. - И тогда посмотрим, как вам это понравится…

События в лесах западнее Вязьмы вряд ли могли войти в анналы русской боевой славы: герр Бауэр не кривил душой - разгром был сокрушительный! За полчаса спешной ходьбы разведчики ещё дважды натыкались на подобные приметы: отступающую колонны уничтожались на параллельных дорогах, их расстреливали миномётные батареи, зашедшие с флангов, пулемётные подразделения; обочины устилали тела; ещё одна сгоревшая деревня, в ней пытались перегруппироваться побитые подразделения, а после обстрела, выжившие побежали дальше. Немцы в этой местности не задерживались, шли дальше, замыкая кольцо окружения.

Теперь отчётливо звучала артиллерийская стрельба - на северо-востоке продолжалось побоище. Несколько раз разведчики замечали оборванных, безоружных людей: они скрывались в лесу, пытались поскорее спрятаться, видя вооруженных незнакомцев.

- Братцы, да это же наши! - удивлён обнаружил Герасимов. - Беглые красноармейцы от людей шарахаются, всего боятся..

В лесах действительно скрывались люди: на контакт не шли, держались подальше, периодически из леса доносился хруст веток, звучали голоса. Шубин приказал не останавливаться - он ещё не утратил надежду дойти до своего полка. В этой неразберихе могло случиться всякое: костяк полка мог выжить.

За сгоревшей деревней возник хутор: несколько бревенчатых построек, обнесённых плетнём, часть хутора немцы сожгли, до остального не дошли руки, видимо, спешили. На горелках возился пожилой мужчина в рваной безрукавке и зимних рукавицах: он разбирал ломиком частично сгоревшую стену. Мужчина страдал одышкой и не очень твёрдо стоял на ногах, зрение у человека было неважным. Обнаружив вооружённых людей, направляющихся в его сторону, старик отбросил лом, расставил ноги, маска обречённости улеглась на морщинистое лицо, но потом он начал щуриться, всматривался, не уверенно заулыбался:

- Наши, чтоб вас!.. - облегчённо выдохнул старик и в глазах, глубоко утопленных в череп, заблестели слёзы.

- Свои, товарищ, - подтвердил Шубин. – Разведчики, от поезда отстали, пытаемся догнать свой полк. Местный, товарищ?

- А какой же ещё? Всю сознательную жизнь на этом хуторе, близ Полтораньки. Это та деревня, через которую вы прошли. Несколько семей здесь до войны проживало, а теперь только я и остался… Иван Петрович я, фамилия Жмыгов, до войны в колхозных мастерских трудился… Что же вы наделали, дорогие мои? - у старика задрожали ноги, он опустился на обгорелую чурку. - От германцев в припрыжку бежите… Совсем стыд потеряли? Такого даже в гражданскую не было!

- Ладно, Петрович, ни совести нас, - Шубин опустился на пригорок рядом со стариком, остальные расположились кто где, потянулись за куревом. - Мы не отступаем, воюем как можем. Боевую задачу выполняем.

- Да вижу, что вы с оружием, - вздохнул Петрович. – Два дня уж прошло, как прокатилась эта волна. Вы первые, кто с оружием…

- Давай, Петрович, повествуй: где немцы, кого в последний раз видел, что тут вообще происходило?

Старик покосился на ряд могилок под берёзовым околком: бугорки были свежие, он лично похоронил несколько человек. Старика проняло: пару минут он не мог говорить - душили слёзы, разведчики угрюмо помалкивали.

- Немцы безжалостно избивали отступавших, двое суток назад прошла последняя советская часть, да и той не подфартило: только прошли, на востоке разгорелась стрельба, гремело как в аду, даже лес сгорел, дожди его, впрочем, потом потушили. Несколько дней по дороге брели солдаты, скрипели телеги, многие были без оружия, в бинтах.

Вопросы старика оставались без ответа. Молча обходили, брели дальше... Свернул с дороги молодой политрук с бледным лицом и револьвером в руке: он брёл, словно не видел ничего, вышел к хутору, приставил пистолет к виску, но тут обнаружил старика и вообще стал белым как мел - при посторонних не стал стреляться, наорал на Петровича, обругал последними словами, потом побрёл за ближайшие кустики и там свёл счёты с жизнью. Петрович испугался не успел среагировать, тогда ещё хутор был целый, мины падали на дорогу, возницы стегали худых кобыл, часть прошла, потом появились немцы: танки с крестами без сложностей шли по грязи, стреляли башенные орудия; переваливались сбоку на бок бронетранспортёры с пехотой, на востоке разразилась светопреставление. Примерно полчаса прошло и немцы прогнали на запад колонну военнопленных: красноармейцы шли с поднятыми руками, их конвоировали автоматчики, потешались над советскими ребятами, стреляли если кто-то опускал руки. Потом на хутор въехал грузовичок с пехотинцами: сначала сжигали сараи, ржали как кони, пожилая Матрена - супруга Петровича, кинулась через двор, не посоветовавшись с мужем, немцы открыли огонь, Петрович не видел, что там произошло, вроде кричала Матрёна, ругалась - его придавило старой телегой, потерял сознание, а когда пришёл в себя, хутор уже горел, к счастью, сильный дождь прошел, часть строений уцелела. Петрович как слепой блуждал по хутору, наткнулся на мертвую Матрёну, потом ещё на двоих, соседей Антиповых - тоже не молодая чета, детишек малых на хуторе не было и то хорошо. Сын Петровича и Матрёны был поздним ребёнком, воевал в Карелии, уже две недели не получали от него писем. Похоронил всех троих, погоревал. Матрена чахоточная была, но всё равно не так собиралась помирать.

- Имелись чёрные мысли, ребята, тоже хотелось руки на себя наложить, - вздохнул Петрович. - Потом думаю: хрен-то вам, не дождутся! Немцы прошли крупной партией, на хутор не заходили, спешили. Наши стали из леса выходить, потерянные такие, без оружия, все грязные, рваные. Сюда притащились четверо, один орать стал, требовал еду, чуть не задушил меня, идиот! Хорошо, что остальные оттащили его, потом сержант дико извинялся: много таких в наших лесах: по балкам прячутся, по деревням, не знаю куда идти. Сегодня спозаранку старик Миронов из Авдеевки ко мне забрел, он тоже своих родных потерял и внучку маленькую. В Капитонова, говорит, ходил - у него там дальняя родня осталась. Так, говорит, что и в Авдеевке, и в Капитоново много наших - все больные, безоружные, сами себя боятся, селятся в сараях, в заброшенных избах, ждут чего-то… А чего ждать? - скоро немцы пожалуют, если лапки не успеешь скинуть, то постреляют. В Авдеевку вчера агитаторы приходили в нашей форме…

- Агитаторы? - нахмурился Уфимцев. - Ты о чём, дед? Вроде нет уже на этой земле советской власти.

- Ну это я так, по старинке, - смутился Петрович. - В плен сдаваться агитировали: мол, там хорошо, всех кормят, учитывают нужды всякого человека, не то, что при советах: дескать, выходите на большак к Уварово и вперед, стройными колоннами, а то у господ немцев людей не хватает, чтобы каждого на такой территории отлавливать. По-русски говорили, сволочи, и ведь, слушали их, репы чесали…

- Да уж, доверчив наш народ… - хмыкнул Глеб.

- Что случилось-то сынки? - вдруг поднял голову старик. - Сколько лет восхваляли Красную Армию: мол, всех одолеет одним мизинцем, от Тайги до британских морей и всё такое… Как допустили-то это?

- Накостыляли нам, Петрович… - скупо объяснил Шубин. - В общем, вставили по первое число. Перехитрили в штабах. Ударили там, где не ждали. А Красная Армия будет, не волнуйся, и до британских морей, и хоть до Южного Полюса, только не сразу, немного погодя. Ты уж дождись. Можешь рассказать: какие в округе деревни и как до Вязьмы добраться?

Уходили из хутора с тяжёлым сердцем: старик притащил из подвала печеную картошку, остатки квашеной капусты, задубевший хлеб, немного вяленого мяса, всовывал смущённым бойцам, просил взять: мол, самому уже столько не надо, а тех оборванцев кормить не хочет - трусы они, в лесах прячутся, в плен пачками сдаются! «А вы ребята, не самые пропащие, организовано выходите. Вон, оружием обвешены и вид у вас боевой». Маршрут до Вязьмы старик обрисовал обстоятельно и, хотелось надеяться, правдиво…

Значимых населённых пунктов в округе не было, массовую зачистку захваченных территорий фашисты пока не проводили. До юго-восточных предместьев Вязьмы оставалось чуть больше двадцати верст. Группа передвигалось в маршевом темпе, делая короткие остановки. У Большака, за сложным осиново-хвойным массивом пришлось сделать долгую остановку: лежали за косогором, а по Большаку автоматчики гнали крупную колонну военнопленных - рычали овчарки, натягивали поводки. Люди брели спотыкаясь, с низко опущенными головами, между собой почти не разговаривали. В большинстве это были рядовые, красноармейцы, представители младшего командного состава, но у многих были оторваны петлицы, нарукавные знаки. Возможно это были военнослужащие среднего командного звена, армейские политработники, последних немцы расстреливали без разбирательств и такая практика устраивала не всех. Пленные скрывали кто они на самом деле: одни боялись за свою жизнь; другие рассчитывали собрать вокруг себя людей и уйти в побег; отдельные лица, видно самые непримиримые, украдкой озирались, оценивающий поглядывали на автоматчиков. Солдаты держались на стороже, охраны было много - любая попытка прорвать оцепление каралась жестоко и всё же находились смельчаки. В хвосте колонны прогремела автоматная очередь, потом ещё несколько: толпа колыхнулась, словно морская волна, часть автоматчиков побежала назад, другие стали орать, стрелять над головами. Бегал унтер-офицер, что-то орал на ломаном русском. Колонна остановилась красноармейцы присели, сцепив руки на затылках, рвались с поводков овчарки, хрипло лаяли - попытка побега закончилась неудачей - смельчаков перестреляли. Гортанно покрикивали немцы, снова пришла в движение волна, люди брели дальше, больше никто не бросался на охрану…

- Может постреляем, товарищ лейтенант? - неуверенно предложил Уфимцев. - А то стыдно, смотрим на всё это, ничего не делаем.

- Проявим солидарность и тоже умрём, - процедил Шубин. – Забудь, сержант! Ты разведчик и должен руководствоваться целесообразностью, а не эмоциями. Заткни свой стыд себе в задницу! Думаешь, мне легко? – смягчился он. – Или, считаешь, меня трусом?

- Ну что вы, товарищ лейтенант, - смутился сержант. - Я слишком хорошо вас знаю.

- Тогда с головой дружи. До них сто метров: откроешь огонь - в своих попадёшь, станут разбегаться на ровном месте, всех перестреляют. Ты готов принять на себя ответственность за гибель целой толпы? Лично я не собираюсь… А самое веселье начнётся, когда конвойные на нас собак спустят.

- Ну да это не дворовые «шарики», - вздохнул Шуйский.

Пленные тянулись невыносимо долго, такое ощущение, словно гнали целую дивизию: ковыляли раненые в окровавленных повязках, многие не выдерживали – падали, их хватали под локти, тащили, трещали короткие очереди, на обочинах оставались трупы - доходяги немцев мало интересовали. На северо-запад прогнали не меньше шестисот человек. Арьергард колонны ушёл за перелесок, в арьергарде велись мотоциклисты, смеялись, на дороге остались несколько тел. Пришлось пережидать, потом по команде поднялись, разом бросились через поле.

Глава восьмая

Старик Петрович оказался прав: беглых красноармейцев было больше, чем грибов – потерянные, деморализованные, они сидели у костров, смотрели пустыми глазами. Погода испортилась, люди мёрзли, грелись у огня, у них не было ни еды, ни оружия. По мере продвижения через осинник разведчики встретили несколько таких групп. Осуждать их, выносить приговоры, приводить их в исполнение - подобных полномочий у Шубина не было, да и не хотелось никого судить. Устраивать партизанскую базу в немецком тылу тоже в планы не входило. В овраге, который они пересекли, сидели семеро, тянули к огню грязные руки, фуфайки почернели от копоти и крови, вата из дыр торчала клоками. Один из сидящих потянулся к винтовке, когда в овраг спрыгнули разведчики, щурился, сматывался слезящимися глазами.

- Не стрелять! - бросил Шубин. – Свои!

- Да и не получится, товарищ, не знаю как вас там… - буркнул мужчина - ввалившиеся щёки обросли щетиной. - Винтовка есть, а патронов хрен - все пустые! Только зубами можем воевать. Лейтенант Конышев, - неохотно представился. - Представитель командного состава командир взвода 3-ей роты 2-го батальона 835-го стрелкового полка.

Шубин тоже представился.

- Почему сидим товарищ лейтенант? Кого ждем? Красная Армия уже заждалась таких как вы!

Люди отворачивались, прятали глаза. Мужчина с расцарапанным виском мрачно ковырялся веточкой в костре.

- Хочешь сказать, что Красная Армия ещё существует, Шубин? - пробормотал Конышев, найдя в себе силы посмотреть в глаза.