Восхождение: Проза

Подлетели копыта, фыркали невидимые лошади.

— Осторожней, в грудь его…

Лошади сорвались с места, и сразу же ударила с этой тачанки тугая пулеметная очередь.

— Уйдет чека, уйдет! — злобно бил кулаком о кулак лежавший у самой двери детина в рыжей, местами прогоревшей шинели. — Кони у них добрые, не догнать… — и вдруг смолк, странно и быстро ткнувшись носом в присыпанную сенной трухой половую доску: шальная пуля решила все в мгновение.

Скоро все стихло. Чекистский отряд ускакал, отстреливаясь. К хутору шла какая-то конница — мелко и глухо подрагивала под копытами сотен лошадей земля. В сарае все повскакивали, молотили в дверь чем попадя, а с той стороны уже сбивали замок железом, и через минуту дверь широко распахнулась…

Первым, кого увидел Демьян, был Колесников. Он сидел на коне — посмеиваясь, поигрывая плеткой. На боку белой нарядной рыбицей висела шашка. Рядом с Колесниковым скалили зубы Марко́ Гончаров и Сашка Конотопцев.

— С добрым утром, земляки! — насмешливо сказал Колесников, и бывшие пленники запереминались с ноги на ногу, потупили головы, шапки даже поснимали, а потом кинулись к своим освободителям, возбужденно гогоча, обнимаясь…

«Вот видишь, как все обернулось, гражданин следователь, — думал Демьян. — Колесников, выходит, спас меня от трибунала. Как теперь руку на него поднять?..»

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Оторвавшись от красных частей и сделав за ночь крюк, Колесников ранним утром снова появился с поредевшим своим войском под Евстратовкой, с тем чтобы двинуть теперь на Криничную и Дерезоватое, а потом на Талы, где, по данным разведки, зажиточный народ был настроен против Советской власти и хотел примкнуть к восставшим. Во вчерашнем бою банду основательно потрепали. Старокалитвянский полк во главе с новым командиром Яковом Лозовниковым почти целиком разбежался. При Колесникове остался резерв, за ночь он подсобрал кое-кого из хуторов и балок, освободил и пленных в Колбинском. Он знал, что на Криничную шел крупный отряд красных, знал даже фамилию командира этого отряда, Шестаков, знал и то, что кавалерийской бригады Милонова все еще нет в Россоши: Шестаков располагает только пехотой, пулеметами и орудиями — самое время ударить по нему. Колесников приказал Дерезоватскому полку подняться к Криничной, к Петру Руденко, сам теперь гнал к слободе со своим резервом, точно рассчитав и время нападения на Южный отряд, и боевые его возможности.

Шестаков не выдержал мощного удара Колесникова — силы были явно неравные, решающий перевес имела конница: два эскадрона под командованием Ивана Позднякова оттеснили красные части от Криничной, вынудив их спешно отступать к Митрофановке. В саму Митрофановку Колесников не пошел, не было в том нужды: во-первых, с отрядом Шестакова (так он считал) было и в этот раз покончено, красные наголову разбиты, во-вторых, надо было спешно идти назад — Старую Калитву заняли Белозеров и Качко. Новую Калитву пока еще держал в своих руках Богдан Пархатый, но если не помочь ему…

Колесников спешил, понимая, что должен вернуть Старую Калитву во что бы то ни стало — ее переход в руки красных дурно влиял на войско. Хоть и старался Безручко со своими речами, дух в банде был не ахти: многих убили, многие сбежали. Но оставшиеся были по-своему надежны: у большинства из них руки в крови невинных советских людей.

К полудню Колесников вернулся в Криничную; не останавливаясь, двинулся на Новую Калитву — на добрый километр, а то и больше растянулось по заснеженным холмам его войско. Мороз нынче малость отпустил, снег был мягкий, лошади шли спокойно, не скользили. Над всадниками вились дымки самокруток, кто-то в гуще конных рассказывал анекдот, его слушали охотно, гоготали. За конницей шла пехота, катились пулеметные тачанки, подпрыгивали на ухабах орудия. Орудий осталось два, снарядов — девять; с такой артиллерией много не навоюешь, можно было бы ее и бросить, таскать орудия по снегу — одна морока, но Колесников приказал орудия беречь — снаряды еще можно отбить у красных, а даже два выстрела из орудий могут в иной момент остудить пыл противника. Колесникова поддержал начальник штаба Нутряков, осунувшийся за последние эти дни боев, злой, с набрякшими глазами. Нутряков почти всю дорогу прикладывался к фляжке с самогоном, пил, запрокинув голову, острый кадык судорожно дергался в такт глоткам. Потом обмяк, сидел в седле сонный, безразличный ко всему. Осуждающе поглядывая на него, морщась от боли, ехал рядом Митрофан Безручко, проклинал красных: шальная пуля куснула его бедро, застряла в мякоти. Зайцев, коновал, расковырял рану, пулю достал, но бедро посинело, сидеть и то больно. Безручко, однако, храбрился, от санитарной повозки отказался — не до того, мол. За народом сейчас надо смотреть да смотреть. Вон и Сашка Конотопцев что-то скис, держался со своим взводом разведки особняком, сбоку войска; но от взвода то и дело отлетали двое-трое конных, щупали округу — нет ли поблизости красных. Ну, хоть работает Сашка, и то слава богу.

Колесников ехал неразговорчивый, мрачный. Уже первый настоящий бой показал ему главную слабость всей этой разношерстной сборной орды — трусость. И эскадроны, и полки, и отдельные взвода были храбры и решительны, если видели перед собою слабого. Ах, с каким упоением и лихостью вырубали они малочисленные гарнизоны в волостях и мелкие продотряды красных! Но стоило им увидеть перед собою регулярные части Красной Армии, тот же полк Качко, — и куда только девался боевой запал и лихость.

Подумал Колесников и о себе — отчетливо понял, что лично за ним охотятся. Вспомнил того чекиста, решившегося на отчаянный шаг, не пощадившего жизни… А если бы он попал в него?..

Судорожно передернув плечами, Колесников невольно оглянулся — не подслушал ли кто его мысли. Усмехнулся: кто может знать чужие думки?.. Да, парень тот шел в Калитву не на голое место: ясно, что Степан Родионов, а может, кто еще, был его сообщником, и, не прикажи он тогда за строптивость казнить Степана…

Все равно пути назад теперь нет, он знал, на что шел. Правда, не собирался возглавлять повстанческую дивизию, думал отсидеться в тылу, мешать красным каким-то иным способом. Но теперь что об этом думать? За месяц с небольшим столько пролито крови, столько совершено злодеяний, что никого из них, особенно командиров — Безручко, Гончарова, Конотопцева, Нутрякова, а в первую очередь его, Колесникова, — не простит ни один даже самый гуманный суд. Григорий Назаров — этот кончил свой путь, кончат сегодня-завтра и другие: красные не успокоятся, пока не разобьют их. Бои, по всей видимости, предстоят затяжные, кровопролитные. Мордовцев с Алексеевским хотят взять его в клещи, не просто так пошли они на него с двух сторон. Но они слишком прямолинейны, идут напролом, выдают свои намерения с головой. Конечно, у них крепко сбитые воинские части, бесстрашные отряды милиции и чека, боеприпасы, воевать с ними непросто, но он, Колесников, противопоставит им маневр, изматывающую, изнуряющую тактику ночных нападений, быстротечных боев, неожиданных отходов. Ему надо беречь не такое теперь и многочисленное войско, поддерживать в нем дух непобедимости, веры в успех — ибо только они, эти гогочущие за спиной люди, дадут ему возможность еще видеть голубое небо и яркое солнце, ощущать мягкий податливый снег, радоваться самой жизни. Другие же люди, прежде всего чека, отнимут у него все это в один миг, не колеблясь и не раздумывая — в чека с врагами не церемонятся. Для них он — преступник, бандит, руки и у него самого обагрены кровью… Да что это он? Какой он преступник? И он сам, и подчиненные ему люди воюют за справедливое народное дело — освобождение губернии и всего Черноземного края, России, от власти большевиков. Александр Степанович Антонов поднял тысячи и тысячи людей против коммунистов, и, чем черт не шутит, глядишь, и сбудутся его обещания — посадить Колесникова головой Воронежской губернии… Чем черт не шутит! Воронеж не за горами.

Колесников усмехнулся своим мыслям — какой там Воронеж! Все еще в Калитве топчутся, ни одного уезда взять не смогли, хоть и наскакивали на те же Калач, Бобров, Россошь…

Колесникова эти мысли и собственная неустойчивость разозлили. Он стиснул зубы, ехал некоторое время пустой, без дум, даже рукой на себя махнул — а, скорей бы все это кончалось! Вон, Гришка Назаров… В следующее мгновение передернул обвисшими плечами, ощетинился: ну нет, Иван Сергеевич, шалишь! На тот свет он еще успеет, а этого уже больше не будет. А посмотри, он какой: снег белый, небушко голубое, чистое, лошадь под ним живая, горячая, воздух свежий так и льется в грудь, распирает ее радостью, токами жизни. И чего бы ему не радоваться, чего хандру на себя напустил? Ведь разбил он красных и в тот раз, две недели назад, и теперь, под Криничной. Сейчас двинут они с Пархатым на Старую Калитву, выкинут оттуда красных, Белозерова и Качко… Бог ты мой, подумать только: в его родном доме хозяйничают эти безграмотные лапотники!.. «Убивать. Убивать! — скрипнул Колесников зубами. — Никого не жалеть, никому ничего не прощать. Ни своим, ни красным!..» Безручко прав: хлопцев много по деревням, взамен убитых и раненых они поставят под ружье новые тысячи, и пусть эти, новые, убивают красных, друг друга, лишь бы он сам жил подольше. Страшно остаться трупом, бездыханным бревном на снежном таком поле, ничего не видеть и не слышать, не чувствовать, страшно даже подумать о смерти, о том, что не станет на земле его, Ивана Колесникова, что не он, а кто-то другой будет сидеть на этом вот хорошем и послушном коне, дышать, есть, пить, разговаривать, играть на гармошке… Колесников вспомнил взгляд чекиста, которому приказал отрубить ноги и бросить умирающего в снег, отчетливо представил его последние минуты… «Жи-и-ить… Жи-ить!» — застонал он в нечеловеческом, животном страхе, затопившем все его существо до краев, помутившем разум. Он покачивался в седле, хватал руками воздух, словно искал в нем последнюю, такую ненадежную опору…

Безручко встревоженно окликнул его:

— Ты чего это, Иван Сергев? Захворав?

Колесников какое-то время не слышал и не понимал его. Открыл глаза, дико, затравленно смотрел вокруг, тщетно стараясь унять дрожь в лице — сами собою клацали, били дробь зубы.

— Да так я, так… — выдавил он наконец, и осипший его голос был скорее похож на отрывистый собачий лай. — Живот, мабуть, прихватило… В голове шось потемнело…

— М-да-а… — не поверив, неопределенно протянул Безручко и зычно крикнул начальнику штаба: — Дай-ка фляжку, Иван Михайлович! Шо ты присосався до нее, як телок… — и сам припал к алюминиевому горлышку…

Колесникова между тем настигали три эскадрона фронтовой кавалерийской бригады под командованием Милонова. Бригада прибыла наконец на станцию Евстратовка, эшелон еще разгружался, а эти три эскадрона, выгрузившиеся первыми, бросились за бандами в погоню.

— Орудия поворачивай, собаки! — заорал Колесников, быстро оценив ситуацию. — Руденко, мать твою разэтак!.. Шо зенки вылупил? Командуй, ну! Или язык в задницу утянуло? По коннице, залпами! Сбивай их с лошадей, поняв?.. И пусть хоть один с поля побежит — зарублю! А тебя — первого! Ну!

Колесников, мечущийся среди своего растерянного войска на храпящем, вскидывающем передние ноги коне, орал до хрипоты, до пены на губах. Он понимал, знал по опыту, что конницу красных надо смять, встретить ее дружным огнем, иначе… Он не щадил сейчас ни себя, ни коня, ни подчиненных — смертным холодом дохнуло вдруг с заснеженного этого, искрящегося солнцем поля. Но почему разведка не предупредила их о настигавшей коннице красных? Где эта лисья морда, Сашка Конотопцев?! Почему не обнаружил красных загодя?

— Где Конотопцев? — орал Колесников на Нутрякова. — Куда он, собака, делся?

— Хлопцы говорят, что ранило его, ускакал в Калитву вон по той лощине. — Нутряков, привстав на стременах, тянул руку.

— «Ранило!.. Ускакал!» Кто разрешил?! — Глаза у Колесникова лезли из орбит. — Бери сам его взвод, погляди, не обходят ли нас красные справа! Чего стоишь, пьяная харя!

Нутряков оскорбленно дернулся лицом.

— Попрошу без зверств, Иван Сергеевич! Я офицер и не позволю такого хамского обращения…

— Убью-у-у! — завыл Колесников, выхватывая клинок, замахиваясь им над головой начальника штаба. — Делай, что сказано!

Нутряков, люто блеснув глазами, ускакал.

Колесников, кинув клинок в ножны, осмотрелся. Войско его приняло более или менее боевой вид: впереди рассыпались на снегу, залегли цепи, повернули жерлами на конницу пушки, справа топтался эскадрон Позднякова — тот все тянул, не решаясь почему-то броситься вперед. «Поздняко-о-ов! — зычно закричал Колесников. — Долго будешь людей морозить?» Тот помотал головой — сейчас, мол, сейчас, отдал команду, и конница вяло поскакала навстречу красным.

— Шакалы! Сволочи! — выходил из себя Колесников. — На безоружных да на баб вы смелые…

Рядом терся Безручко, морщился, гладил бедро. Конь его настороженно водил ушами, вглядывался куда-то вперед, призывно ржал.

— Ну, Иван, дадут нам сейчас красные, — сплюнул Безручко. — Глянь, как прут.

— Дадут, дадут! И тебе первому! — заорал Колесников, напряженно вглядываясь в близкую уже, неудержимой лавой несущуюся с пологого холма конницу. Холодом сжалось сердце: нет, не устоять. Это фронтовики, эти не дрогнут…

Била по коннице картечь, резали длинными, захлебывающимися от злобы очередями пулеметы, палили вразнобой и залпами винтовки, но лава, теряя конников, тем не менее неслась и неслась вперед, и вот уже заблистали над головами первых вскочивших на ноги шеренг безжалостные клинки…

— Пора тика́ть, Иван, — сказал Безручко. — Близко уже.

— Пора, — кивнул рассеянно Колесников, бросив последний равнодушный взгляд на страшное зрелище: от пехоты в четыреста штыков остались какие-то жалкие, разбегающиеся по белому полю фигуры, но и их настигали всадники в буденовках и — рубили, рубили…

Нутряков, бросив поле боя, скакал в Новую Калитву.

— Повоюй, Иван Сергеевич, без начальника штаба, — злорадно говорил он встречному морозному ветру. — «Пьяная харя… Убью-у-у…» — с обидой вспоминал он. — Разобьют вот, поорешь тогда…

Нутряков отлично, конечно, понимал, что его обиды на Колесникова несостоятельны, что в пылу боя и не такое скажешь, что ему еще придется, наверное, держать ответ перед штабными за побег, но Нутряков придумал уже хороший повод — задержание чекистского агента Вереникиной. В самый последний момент, когда конница красных пошла в атаку, Нутряков отчетливо вдруг понял, что и пропажа документов, и перехват обоза с оружием, который направил для них Антонов, и срыв некоторых набегов — все это дело рук Вереникиной. Запоздало он вспомнил вдруг, что Вереникина не раз бывала на Новой Мельнице, что имела доступ к некоторым, пусть и не очень важным, документам, что встречалась с Соболевой… Соболева! Как же он, старый штабной офицер, не подумал об этом канале?! Ведь «жинка» атамана день и ночь, наверно, помышляла о мести. А она знала кое-что, видела. Да и Колесников мог ей по пьяной лавочке наболтать лишнего. Он ведь тоже, можно сказать, из-под палки командует, мало ли какие мысли могут быть у этого трусливого, ненадежного человека!..

«Ну, ничего, барышни, ничего, вы у меня заговорите, — думал Нутряков, то и дело пришпоривая и без того взмыленного коня. — Все вы у меня расскажете. Я сумею развязать вам языки, красавицы, вы у меня горлинками петь будете…»

Катя с тревогой прислушивалась к далеким орудийным раскатам: судя по всему, бой шел где-то под Криничной. Подслеповатыми глазами поглядывала за окно и бабка Секлетея, качала головой. Лишь Грицько, хвативший где-то с самого утра, был настроен благодушно. Он с час уже, наверное, сидел в теплой хате, поставив винтовку у дверей, казалось, совсем забыл о ней. Рассуждал вслух:

— И чого начальство придумало — баб стеречь?! Тьфу! Хлопцы там воюют, а я… Тьфу!

— Ну и ехал бы, чего ноешь, — с сердцем сказала Катя.

— Не-е… Не можно. Сам Нутряков наказывал: за Катериной Кузьминишной гляди в оба. Птыця важная, эсерка. Не дай бог, что-нибудь с нею случится.

Катя весело рассмеялась:

— Да что со мной может случиться? Мы вон с бабушкой Секлетеей живем себе потихоньку…

Грицько не отвечает, машет рукой. Потом судорожно глотает слюну, тянет просительно:

— Выпить бы… Може, найдешь, Секлетея?

Бабка машет руками.

— Да откуда у мэнэ? Всю уж повылакали.

Орудия забили мощнее, стекла в бабкином доме мелко подрагивают.

— А не мешало бы и выпить, — говорит вдруг Катя. — А, бабушка? За нашу победу. Может, правда найдется? Я бы заплатила.

Бабка Секлетея мнется.

— Да и так уже все мне поотдавала, Катерина, — с укоризной и нерешительностью говорит она. — Ну ладно, поищу.

Она скоро вернулась с мутной бутылью самогона, и Грицько потер руки, сел к столу. Пил жадно, почти не закусывал. Погрозил Вереникиной:

— Ты, Катерина Кузьминишна… того, гляди, чтоб я не пропав, поняла? Бери вон винтовку и… ик!.. карауль. И в случай чего… ну, красные там наскочут — пали, поняла?

— Да поняла, поняла! — смеется Катя. — Так уж и быть — отобью тебя у красных.

— Но… Но… — силится что-то сказать Грицько, но так и не сказал — захрапел прямо на столе.

Катя поднялась.

— Схожу-ка я, бабушка, за дровами, — сказала она Секлетее. — Дрова-то наши кончаются.

— Да сидела бы ты дома, — бабка испуганно посматривает за окно. — Не ровен час, наскочит какой идол…

— Да откуда же ему в лесу взяться-то? — Катя одевается, думая о том, что ничего из вещей брать она не будет — нельзя, это привлечет внимание той же Секлетеи. Не важно, что Грицько заснул, она может побежать в штабную хату, там комендант, Бугаенко, десятка два бандитов остались в Новой Калитве, бросятся за ней в погоню… Нет-нет, пойдет как есть, только с санками…

Как можно спокойнее Катя миновала улицу, спустилась по заснеженному бугру к Дону, перешла его. Уже из леса оглянулась — неужели все позади? Сердце ее стучало тревожно и сильно, она знала, что может чувствовать себя в безопасности за Мамоном, на той самой дороге, где они простились с Павлом…

«Обязательно найди дупло с оружием, — вспомнила она его слова и подчинилась им. — В лесу всякое может случиться…»

Она в точности выполнила инструкцию: отсчитала от развилки двести шагов на север, стала внимательно осматривать дуб за дубом, искала дупло. Лес стоял тихий, заснеженный, спокойный. Но скоро гул далекой канонады приблизился, стал отчетливым — слышались теперь и перестук пулеметов, и винтовочные залпы. Кажется, бой приближался к Новой Калитве.

Наконец Катя нашла дупло, по приметам похожее на тайник. Сунула в него руку — пальцы ее коснулись промасленной холодной ткани… И в ту же секунду услышала за спиной тяжелое дыхание коня…

— Белок обираете, Екатерина Кузьминишна? — услышала она насмешливый знакомый голос и обернулась, холодея: на дороге, в нескольких десятках шагов, стоял конный, Нутряков. Только сейчас конь, проскакавший многие километры в бешеном галопе, устало и обрадованно фыркнул, замотал головой — шел от нее белый горячий пар.

«Выследил… Неужели конец?! Так глупо… И документы с собой, на груди…»

«Спокойно. Возьми себя в руки… Улыбайся! Ну, улыбайся, черт возьми! Делай вид, что ничего не случилось, что тебя нисколько не испугало и не удивило появление здесь Нутрякова, хотя ясно, что он был уже на ее квартире, у Секлетеи, и старуха показала, куда пошла постоялица… Говори что-нибудь, Катя, говори! Он ведь спросил про белок — ответь. Но почему Нутряков оказался здесь, в лесу? Там же идет бой, и он, начальник штаба… А, ясно. У него на лице все написано. Нутряков гнался за нею, он ее  п р и г о в о р и л…»

Спокойно, Катя, взводи курок… Так, молодец. И не спеши, Нутряков еще далеко, пусть подъедет ближе. Он тоже не спускает с нее глаз и держит руку на кобуре нагана. Но он уверен, что она безоружна, что она действительно ищет что-то в беличьем дупле.

— А тут орехов килограмма полтора, не меньше! — говорит Катя.

— Половина моих, Екатерина Кузьминишна, — в тон ей отвечает Нутряков, радуясь в душе, что она никак не истолковала себе его появление в лесу. — А я еду, смотрю: то ли вы, то ли нет…

— А я за дровами поехала, Иван Михайлович. Ну, и белочку увидела, решила посмотреть, как она живет…

«Все: курок взведен, наган в руке. Теперь бы только не промахнуться…»

— А что ж вы саночки бросили, Екатерина Кузьминишна? — с издевкой спросил Нутряков, отгибая мешавшую ему ветку, совсем близко подъезжая к Вереникиной. — Тут и дров-то…

Катя выхватила руку из дупла, и Нутряков понял, что просчитался. Он бросил поводья, схватился за кобуру, но было поздно — Катя выстрелила. Нутряков, охнув, схватился за живот, медленно, со стоном, сполз на землю. Лежал теперь в пяти шагах от Кати, державшей наган обеими руками и не сводившей глаз с поверженного врага.

— Вы что же это… Катерина Кузьминишна… — мученически улыбаясь, говорил Нутряков.

— Это тебе за Пашу, — сурово сказала Катя. — За муки его.

— А-а… — пальцы Нутрякова наконец расстегнули кобуру, и Катя выстрелила еще раз. Вздрогнувший от выстрела конь шарахнулся в заросли можжевельника, застрял там — зацепился уздечкой за крепкие ветки — и стоял теперь, испуганно прядая ушами.

Катя пошла прочь — не оглядываясь, не думая о том, что лучше бы ей отцепить от кустов коня и побыстрее умчаться от этого опасного места, — не скачут ли вслед за Нутряковым другие бандиты?

Ее по-прежнему колотила сильная нервная дрожь, ноги еще плохо слушались, но мысль работала четко: как можно быстрее уйти из лесу, спрятаться в Мамоне, переждать…

…В Новой Калитве Колесников на скорую руку перегруппировал силы, сбил полк под командованием Митрофана Безручко, сам возглавил конницу. Утром решил выступить навстречу красным частям Шестакова, но Колесникова опередили: ночью батальон курсантов Воронежских пехотных курсов при поддержке сильного артиллерийского огня ворвался в Новую Калитву, и колесниковцы в панике бежали.

Бои продолжались еще шесть дней. Северный и Южный отряды с конницей Милонова не давали Колесникову закрепиться ни в одном населенном пункте, гнали его на юг, в голую снежную степь. Красные отряды соединились теперь у хутора Оробинского, действовали объединенными силами, мощно и решительно. Колесников отступал, побросав орудия, лишившись значительной части конницы, испытывая большую потребность в боеприпасах. В боях были убиты Руденко, Яков Лозовников, пропал куда-то Марко́ Гончаров — пулеметная его команда разбежалась в полном составе. Из штабных оставался с Колесниковым только Митрофан Безручко да верный телохранитель Кондрат Опрышко. Командиры — полковые, эскадронные, взводные — менялись иной раз по два на день: одних убивали, другие сбегали.

— Сволочи! Шкуры! Предатели! Мы же за вас воюем! — неистовствовал, белея от злобы, Колесников, а Безручко помалкивал, торопил: «На юг, Иван, к Богучару. Там Варавва, Стрешнев. Эти помогут, эти выручат…»

Четвертого декабря у Твердохлебовки, а потом и у Лофицкой объединенные банды Колесникова, Стрешнева и Вараввы были разбиты. Колесников, прихватив с собою Безручко и два сильно потрепанных эскадрона, бежал в сторону Кантемировки. По пути были Писаревка, Талы — там, говорил Конотопцев, ждут, там помогут надежные люди…

Ночью, в один из переходов, Колесникова нашел Моргун. Молчком подъехал откуда-то из ночи, буркнул невнятное, похожее на приветствие. При ярком свете луны конь его, судя по всему, проскакавший немало верст, блестел заиндевевшей шерстью, устало фыркал. Моргун подал Колесникову какую-то бумагу.

При свете спичек тот прочитал:

«Алексеевского и Мордовцева губкомпарт отзывает в Воронеж на пленум. Разгром повстанцев считается законченным».