Вальхен

— Шоб ты так жила, как ты всех любишь! — Тётя Фира плюнула соседке под ноги.

— Да я тебе…

— Бабы! Я сказал — уймитесь! Сейчас разберёмся, кто пришёл и куда! И Фёдор Иваныч придёт — разберётся. А ты, Зинаида, не ори, не то правда участкового позову.

— Вечер добрый, соседи! Что шумим? Кто меня тут поминает? — Во дворе появился Валин отец и одной улыбкой погасил свару. — С чем я тут должен разобраться?

— У дочери своей спроси, — сердито бросила Зинаида и ушла в дом.

— Валюха! Что-то случилось?

— Пойдём, папа, ты всё поймёшь.

— Ну идём, и мама сейчас подойдёт. Мы вместе пришли, да она вон за тётю Машу языком зацепилась.

— Тётя Маша ведь уезжала куда-то…

— Да, она перед самой войной путёвку в дом отдыха получила от завода. А сейчас пешком пришла из Ялты. Говорит, поездов нет, автобусов нет — всё на военные нужды отдано, вот и шла неделю пешком. Так что́ у тебя тут случилось?

Основные расспросы и объяснения уже были закончены, документы, какие есть, предъявлены, хозяева и гости сидели за ужином, а общий разговор с беженками всё продолжался. Фёдор Иванович расспрашивал, что делается в пригородах Севастополя, знают ли они про положение в самом городе.

— Вы, стало быть, из Белой Балки? Что ж они вас-то бомбят? Вроде у вас стратегических объектов нет…

— А вы откуда наш район знаете?

— Часто бывал. Родители у меня в Камышовке. И связи нет. Всё думаю, как узнать, что с ними. Не отпускают меня с работы, чтобы съездить.

— В Камышовке? — осторожно переспросила Зоя. — А кто они?

— Вы знаете Камышовку?

— Это они все из Белой Балки, а я-то как раз в Камышовке жила.

— Папа мой пенсионер, раньше был паровозным мастером, а мама библиотекарем там работает.

— Вот как…

— Вы… что-то знаете?

— Разбомбили нашу Камышовку. Полпосёлка сразу, ту часть, что у водокачки. Марья Гавриловна… она погибла. Я точно знаю.

— Откуда? Вы не ошибаетесь?

— Её весь посёлок знает. Я помогала завалы разбирать… А муж её, можно надеяться, жив. Он же сразу, как война началась, пошёл в депо работать. Молодые в армию уходят, а он, говорят, мастер — золотые руки. Он и ночевал там частенько, прямо в депо, — до дома-то далеко. Во всяком случае, я среди погибших его не видела. Я железнодорожников многих знаю, его среди погибших не называли. Мы уходили… девять дней назад — он жив был.

Фёдор Иванович сидел, закрыв лицо руками, и молчал. Жена подошла сзади, обняла его, рядом притулилась Валя, взяв отца за руку. Всем было тяжело, и даже мысль, что дедушка, возможно, жив, не смягчала этой боли.

Долгое молчание прервал наконец хозяин дома.

— Ну что ж. Буду искать связь с отцом. А сейчас давайте решать ваши дела. Вот что я предлагаю. Пока вы останетесь у нас. Ничего, потеснимся, не возражайте. Это сейчас самое разумное. А с завтрашнего дня начну узнавать, нет ли свободной комнаты и что может быть с работой. Вы где можете работать?

— Я в прошлом медсестра, — откликнулась Зоя. — В первую германскую в санитарном эшелоне работала.

— Простите, сколько же вам лет было? — Хозяева изумлённо смотрели на моложавую гостью, казавшуюся лет на двадцать моложе Шушаны.

— Да почти двадцать три было. — Зоя улыбнулась. — У меня вон и дочке уже под тридцать. Я два года в санитарном поезде отработала. Вместе с мужем. Замуж в десятом году вышла за военного врача. А война началась — я дочку на бабушек в имении оставила и пошла с ним в эшелон. Когда его в шестнадцатом комиссовали по ранению, мы стали работать в сельской больнице в нашем же имении. Ну а потом революция… это уже неважно. В общем, я всё умею по этой части. Я и сейчас в госпиталь просилась, да пока не было госпиталей поблизости, а в город меня не хотели переводить, говорили: в посёлке нужна. А теперь в посёлке и фельдшерский пункт разбомбило. И штата, кроме меня, не осталось.

— Ну, я думаю, с вашим трудоустройством проблем не будет. Здесь полгорода — госпитали.

— Я тоже в госпиталь гожусь, — подала голос Тамара. — Не медик, правда, но ведь дочь медиков. Многое умею, за лежачими больными ходила.

— Вот и отлично. А у вас какие возможности? — обратилась к Розе Анна Николаевна.

— Я вообще-то учитель музыки. И ещё преподавала русский язык крымчакам[25] на курсах для взрослых. Знаю русский, крымчакский, немецкий. Ах да, ещё я шью хорошо и руками, и на машинке, и любой чёрной работы не боюсь.

— Я тоже много могу, — включилась в разговор Шушана. — И по сельскому хозяйству, и по рукоделию всякому, и в госпитале санитаркой могу, и до революции в лавке у отца работала — весь учёт вела.

— Отлично. — Фёдор Иванович встал из-за стола. — Давайте размещаться и спать, а завтра займёмся устройством всех дел.

Квартира Титовых формально состояла из одной большой комнаты в два окна и кухни. Когда подросли дети, комнату разгородили на две маленькие — получилось гораздо удобнее. Теперь было решено, что Валя перебирается в комнату к родителям на раскладушку, а Мишке, когда он будет приходить, станут стелить матрас в кухне на полу.

Беженцев разместили в детской. Шушану и Зою уложили на ребячьи кровати, а Розе и Тамаре соорудили два спальных места на полу. Ходить стало негде, но сейчас это было неважно.

— Днём матрасы можно скатывать и класть на кровать, тогда по комнате будет вполне удобно ходить. Ничего, обживёмся, — говорила Анна Николаевна, помогая стелить постели.

— Да что вы, я надеюсь, мы долго вас обременять не будем, — смущённо сказала Зоя. — Может быть, завтра-послезавтра уже найдём что-то.

— Так, уважаемые дамы, — подал голос отец, — давайте-ка прекратим разговоры на тему, кто кого обременяет, это дело бессмысленное. Есть данность: война. Есть две семьи и две комнаты. Значит, мы занимаемся решением текущих задач, а не реверансами. Сейчас текущая задача — спать. Остальное — завтра! Спокойной всем ночи!

Наташа. Из дневника

18 июля

Уже почти две недели каждый день ходим в степь рыть окопы и строить оборонительные сооружения. Кто подальше работает, остаётся ночевать прямо там, но наш край ближе к городу, и я стараюсь домой приходить. Хоть помыться и поспать на удобной кровати. Ухожу в степь на рассвете, прихожу затемно. Жара, пыль, руки болят, лицо и спина аж горят. Сегодня Маша Топалу упала в обморок. Забыла платок повязать и работала с непокрытой головой. С её-то чёрными волосами. В степи гораздо жарче, чем у моря. И воды мало. Попить берём с собой, а полить на голову или умыться лишний раз — нельзя, столько воды там нет. Сплю по ночам с кошмарами. Если сплю. Но иногда кажется: сейчас только дойти бы до кровати, упадёшь и уснёшь, — а на самом деле падаешь в кровать и уснуть не можешь. Мама говорит — это бессонница от чрезмерной усталости.

Она теперь работает в госпитале. Ванюшку не с кем оставить, мама его с собой берёт. Он весёлый, общительный. В подсобке не сидит, всё норовит в палаты уйти. Его и бойцы любят, и даже в командирские палаты охотно пускают. Только я боюсь: насмотрится он там всякого ужаса. Что с ним потом будет? А мама говорит: ничего страшного. Он пока мало понимает — почему у раненых что-то забинтовано или ноги-руки нету. Думает, что это само собой, потому что люди разные. Мама говорит, что для малышей лет двух-трёх это нормальное восприятие мира. А я и сама боюсь, и считаю, что так можно ребёнку психику испортить.

Нет, если у меня когда-нибудь будут свои дети, ни за что им не стану показывать раненых, увечных. Вчера я это вслух сказала, а мама со мной не согласилась. Говорит: Ванюшка подрастёт, и этот опыт воспитает в нём умение сострадать. А всё же я с ней не согласна. Зачем обязательно показывать человеку плохие стороны жизни? Может, счастливое детство — это как раз когда человек не знает ни горя, ни бед, ни своих, ни чужих?

На фронте появилось Смоленское направление. Скверная новость.

25 июля

Из вечерней сводки:

25 июля утром в районах, прилегающих к Москве, появилось 6 немецких самолётов, из коих 5 было уничтожено нашими истребителями. В ночь с 23 на 24 июля, по уточнённым данным, при налёте немецкой авиации на Москву сбито 5 немецких самолётов.

Что??! Они уже бомбят МОСКВУ?! Это что же делается? Господи, кошмар какой!

15 августа

Приказ о мобилизации военнообязанных 1895–1904 г. р. и призывников 1922–1923 г. р., проживающих на терр. Крымской АССР. Это значит, что и папа подлежит призыву! Он же 1900 года. Хотя нет, его не должны призвать — у него зрение плохое. Это что же, у нас здесь всё так плохо, что надо забирать людей старше 40 лет?

18 августа

Немцы заняли Смоленск, они уже в четырёхстах километрах от Москвы. Вчера папа обсуждал новости с товарищем, с которым они уже давно на почве шахмат сдружились[26], а мама на него шикала, чтобы не говорил так громко. Когда он совсем разошёлся, мама захлопнула окно, чтобы не было слышно во дворе. А папа говорил примерно так: «Вот результаты нашего словоблудия, нашей шапкозакидательской пропаганды и так называемого патриотизма. Вбивали всем в головы, что броня крепка… и врагу никогда…[27] А на деле? Воевать не умеем?! Скоро и нам придётся в темпе перебираться на восток. Если успеем. Мальчишек призывают! Школьников! А меня не берут, говорят: куда со зрением минус четыре. Ну скажи, Сергеич, я что, в очках хуже воевать стану? Или коней лечить не смогу? Очки бьются, да! Ну так я очков могу сейчас назаказывать, чтобы на всю войну хватило».

Мама сердится и ругает папу, что он «договорится до Колымы»[28]. Я тоже опасаюсь. Они с Петром Сергеичем как соберутся, так того и гляди что-нибудь не то скажут. Будто не знают, что тоже под борьбу с вредителями попасть могут. Как мальчишки, ей-богу.

У нас здесь всё в порядке, только настроение у меня, как и у большинства, очень подавленное. Все ждут неизвестно чего, но точно плохого — то ли эвакуации, то ли уже фашистов. И новости по радио — одна другой хуже. С продуктами полное безобразие. Дикие очереди, люди стоят часами, а в очередях то склоки, то драки, то обмороки на жаре. Работающим вообще никак не купить ничего — к вечеру нигде ничего нет. Чёрный рынок процветает. Деньги уже совсем брать не хотят — только вещи. Похоже, что нередко продают продукты, утащенные из магазинов. А милиция будто и не видит. С другой стороны, понятно же… людям надо выживать. На окопах за июль заплатили часть зарплаты деньгами, а часть — продуктами. Говорят, на той неделе дадут за первую половину августа тоже так. Это хорошо бы. Окопные работы закончатся, буду думать, куда пойду работать.

23 августа

Пётр Сергеич принёс сегодняшнюю газету «Красная звезда». В ней большая статья «Двухмесячные итоги войны». [В дневник вклеены вырезки из газеты с фрагментами статьи.]

Немецкая пропаганда называет такие фантастические цифры наших потерь: 14 000 танков, 14 000 орудий, 11 000 самолётов, 5 миллионов солдат, из них более миллиона пленных. Это такая глупая брехня, в которую, разумеется, ни один человек, имеющий голову на плечах, не поверит. Назначение этой брехни весьма определённое: скрыть огромные потери немецких войск, замазать крах хвастливых планов о молниеносном уничтожении Красной Армии, любыми средствами обмануть немецкий народ и ввести в заблуждение мировое общественное мнение.

На самом деле мы имели за истекший период следующие потери.

В ожесточённых и непрерывных двухмесячных боях Красная Армия потеряла убитыми 150 тыс., ранеными 440 тыс., пропавшими без вести 110 тыс. человек, а всего 700 тысяч человек, 5500 танков, 7500 орудий, 4500 самолётов.

Героически сражаясь против коварного и жестокого врага, Красная Армия развеяла легенду о непобедимости германских войск и опрокинула все расчёты германского командования.

…

Таким образом, два месяца военных действий между фашистской Германией и Советским Союзом показали:

1. что гитлеровский план покончить с Красной Армией в 5–6 недель провалился. Теперь уже очевидно, что преступная война, начатая кровавым фашизмом, будет длительной, а огромные потери германской армии приближают гибель гитлеризма;

2. что потеря нами ряда областей и городов является серьёзной, но не имеющей решающего значения для дальнейшей борьбы с противником до полного его разгрома;

3. что в то время, когда людские резервы Германии иссякают, её международное положение изо дня в день ухудшается, силы Красной Армии неуклонно возрастают, а Советский Союз приобретает новых могущественных союзников и друзей.

Папа говорит, что и то и другое — враньё, что нужно уметь читать между строк и анализировать информацию. Наверное, он прав и каждая сторона хочет лучше выглядеть, чтобы поддерживать моральный дух своего народа. Но всё-таки мне очень трудно не верить тому, что пишут наши газеты. Мы привыкли, что в Советской стране не обманывают трудящихся. Разве не так? А с другой стороны, если посмотреть на карту и увидеть оставленные нашими войсками города… это ужас какой-то. Как же «силы Красной Армии возрастают», если она всё время отступает?! Чему верить?

Если предположить, что врут и немецкие сводки, и наши, как папа говорит, то получается, что правда где-то посередине. Выходит, пару миллионов человек мы уже потеряли?! За два месяца? Что же нас ждёт? Когда наша армия хотя бы остановится и перестанет бежать? Господи, страшно как.

24 августа

На фронте дела неважные: немцы взяли Николаев, Кривой Рог, Первомайск и Кировоград. Сегодня в центральных газетах опубликовано обращение к жителям Ленинграда с призывом всем встать на защиту города. Неужели сдадут и Ленинград?

Говорят, учебный год начнётся у нас как обычно. Во всяком случае, в школе висит объявление о наборе в 1 класс. В городе довольно много детей, хотя была эвакуация. Кто-то не смог уехать по семейным причинам, чьи-то организации не эвакуировали, и они работают, а родители не захотели отправлять детей одних. (Например, трикотажная фабрика перешла на выпуск военного обмундирования.) Для тех, кто не эвакуировался, и для беженцев висит список документов для зачисления в школу. Вроде всё как раньше.

Нужно только понять, сможем ли мы платить за 10 класс. Ведь никто не отменял плату за обучение. Надо уточнить в школе, а потом спрошу родителей.

28 августа

Я уже несколько дней в ужасе от новости, которую узнала недавно. Даже в дневник не смогла сразу написать. На днях мне дали выходной, только потому, что растянула связки на руке. Я пошла в слободку к Ольге Цорн — узнать, кто где из наших. Надеялась повидать ещё и Сашку Файлерта, а то с этими окопами ни о ком ничего не знаю. А там… нет никого из них. Пустые дома стоят, двери хлопают, собаки беспризорные бродят. Соседи говорят: всех немцев в 24 часа вывезли. Неизвестно куда. Якобы в эвакуацию, но что за выборочная эвакуация — непонятно. По городу ходят слухи, что по всему Крыму чуть не 50 тысяч немцев выселили. Я не знаю, сколько их в других районах, а у нас-то их много. Особенно в сельском хозяйстве. И в городе тоже. В нашем классе семь человек было. И никаких известий, куда вывезли. Почему так срочно?

Сегодня спросила дядю Серёжу, который в милиции служит. А он говорит: «Меньше знаешь — крепче спишь. Эвакуировали их, а куда — не приказано сообщать по стратегическим соображениям». Спрашиваю, как же им писать-то теперь, куда? А он мне: «И не думай даже. И вообще, чем меньше ты про это будешь спрашивать, тем лучше будет тебе и семье».

Я, конечно, понимаю, что на нас напала Германия… но наши-то немцы тут при чём? Они здесь 150 лет живут. Им тот Гитлер низачем не сдался. Как-то мне плохо от этих новостей, даже больше, чем от войны. Свои же… не враги.

18 сентября

Всё-таки я не учусь. Мама работает одна, папа уже больше двух недель как на фронте… куда тут ещё платить за обучение. Мне, конечно, очень жаль, что многие пошли в школу, а я нет. И ведь всего один год остался. Но я сама предложила. Я же вижу, как мама выматывается на работе, да и Ванька ещё маленький — тоже забот требует. Лучше уж буду работать. А когда война закончится, вот тогда и пойду доучиваться.

Долго думала, что я могу делать, где работать. Тётя Лида предложила идти на трикотажную фабрику. Но я ведь ничего не умею. Я боялась, а тётя Лида говорит: за спрос денег не берут. Сходи — узнай. Ну я набралась храбрости и пошла в отдел кадров. Там строгий такой дядечка, пожилой, с усами, как у Будённого[29], долго меня расспрашивал, кто я, откуда, чем занималась, почему хочу работать. И предложил идти ученицей учётчицы. Принимать готовую продукцию, считать выработку сотрудников. Сказал: месяц в ученицах похожу, а там можно на свой участок встать. Самостоятельно то есть. Уже прошла половина месяца.

Конечно, работа несложная, но напряжённая, и нужно быть очень внимательной. А я на днях чуть не записала выработку не той бригаде — клеточки в ведомости перепутала. Рабочие заметили и ругались очень. Рабочие у нас тоже в основном женщины или пожилые мужчины, кто на фронт не может идти. Мальчишки ещё есть из ФЗУ. Иные — совсем маленькие, семи классов не закончили. А наставница моя — Катерина — этим тёткам сердитым и говорит: «Вам не совестно так ругаться? Девчонка могла бы и не работать, закон позволяет. Бегала бы себе в школу. А она работать пришла, для фронта. Вы небось когда учились, тоже не одну деталь запороли. Научится. И будет не хуже других». И мне: «А ты не робей, девочка. Много их тут горластых, да ты не думай — не злые они. Просто уставшие уже все». А они и правда не злые. И правда — уставшие очень. Смены длинные, по 10 часов. Переналадка станков на новую, военную продукцию идёт туго, а план уже требуют полный. А станки старые. Пока один наладят — на другом что-то полетело.

Я думала, это нетрудная работа. Принимай себе готовые изделия, учитывай, ведомость заполняй… Но за полную смену очень устаю, даже если она дневная. А когда сама стану работать, без наставницы, придётся же и в ночные смены выходить. Как буду справляться? Сейчас бывает, по ночам снится какая-то причудливая продукция, какая-то очередь и что я пишу, пишу бесконечно длинную ведомость, а продукция не кончается. Когда-то так виноград снился, когда от школы ездили в совхоз на уборку урожая. Весь день гроздья срезаешь, а потом глаза закроешь — всё его видишь. А теперь вот — то носки солдатские тысячами, то шарфы серые или ещё что-то такое.

Немцы замкнули кольцо вокруг Ленинграда, и наши уже 10 дней не могут его прорвать.

28 сентября

Весь сентябрь воздушные тревоги объявляются чуть не каждый день, но город почти не бомбят, в основном самолёты пролетают в сторону Севастополя или в сторону моря.

Но сегодня ночью тревога была с 2:00 до 6:00. Бомбили аэродром и ж. д. — пассажирскую и товарную станции. 8–10 заходов самолётов, по нескольку штук сразу. Звук их моторов страшный — на одной ноте и выматывающий душу. Ночью почти не спали, и я потом на работе еле-еле день выдержала. Катерина за мной чуть не каждый шаг проверяла: видела, что у меня глаза закрываются. А потом после смены сказала, что сама-то с полуночи до утра вообще дежурила на крыше фабрики на случай, если зажигательные бомбы бросать будут. Железные у нас женщины. Буду ли я когда-нибудь такой же сильной? Пока я на их фоне чувствую себя маменькиной дочкой: то мне трудно, то я устала. Стыдно. Уже 17 лет через неделю.

В газетах указ. С 1 октября карточки на хлеб, сахар и кондитерку вводятся во всех городах и рабочих посёлках Крымской АССР, в некоторых областях Центральной России и даже в Казахстане. Наверное, это, с одной стороны, неплохо: хоть что-то можно будет получать без боёв и очередей. С другой стороны, это означает, что положение с продуктами аховое и никто не ждёт улучшения и, видимо, война будет долгой. Но с остальным всё равно беда. Хорошо хоть, я обедаю в фабричной столовой по талонам. А маму в госпитале кормят. И Ванюшке перепадает.

Всё время вспоминаю Сашку Файлерта. Ну то есть и Олю Цорн, и других немцев, конечно, тоже, но больше Сашку. Уже месяц как их всех вывезли. Где он? Что с ними со всеми? И не спросишь никого. Да и кто знает? Вот когда я поняла, насколько мне Сашки не хватает.

В глубине души живёт ощущение какого-то предательства… не знаю точно — чьего, по отношению к своим советским гражданам. Это возникло после выселения наших немцев, а теперь кажется, что ко всем нам относится. Война затягивается, и уже везде тихонько говорят, что быстрой победы не будет. А как же столько лет нас убеждали, что мы отразим любое нападение, что Красная Армия — самая лучшая? Первые месяцы об этом было некогда думать: паника, окопы, новая работа на фабрике. А теперь я всё больше ловлю себя на этой мысли о предательстве. Ломает нас война.

Валя

Конец октября 1941

Тихий город

Возле домов лётного городка, где жили семьи военных лётчиков и аэродромных техников, стояли несколько крытых грузовиков, а красноармейцы, оцепив квартал, не пускали туда посторонних. Валя обещала вечером зайти к Маринке — вместе готовиться к контрольной по математике — и теперь не понимала, что происходит, почему нельзя пройти.

— Иди, иди, девочка, — сказал ей немолодой боец. — Сейчас не время. Увидишь свою подружку позже.

На следующее утро Валя вышла из дома пораньше — сделать крюк по дороге в школу и зайти за Маринкой. Надо же спросить, что это вчера было. Странная тишина стояла и в городе, и в степи, откуда до этого много дней доносилась глухая канонада и гул самолётов. Дверь подъезда двухэтажного дома, где жила Марина, хлопала на ветру и почему-то никак не могла закрыться до конца. Во дворе валялись обрывки бумаги и коробок, лопнувший багажный ремень… Валя взбежала по лестнице и позвонила в дверь квартиры. Тишина. Ещё звонок. Тишина. И вдруг Валя поняла, что дом пуст. Никто не выходит из квартир, не слышно голосов, не пахнет готовящейся едой… Что это? Куда все делись? Аккуратно сложенный листочек валялся на коврике у двери. Валя подняла. Похоже, записка. Видимо, была вставлена в щель у косяка, но выскользнула. Девочка поколебалась, открывать ли чужую записку. Но вдруг что-то важное? «Вале Титовой». Ей. Красивый Маринин почерк, но буквы спешат и натыкаются друг на друга.

Валюха! Мы срочно уезжаем. Говорят папу куда-то переводят! Не знаем куда и на сколько. Может, на совсем, а может, на время. Напишу тебе, как буду знать. Не забывай меня!

Марина

Так и путает слитно-раздельно, машинально отметила Валя. Вон «насовсем» неправильно написала и запятые потеряла.

Ну что ж, придётся ждать письма. Маринин папа — лётчик, в стране идёт война. Неудивительно, что переводят. Только почему вчера военное оцепление у домов стояло? Не военный же объект — просто семьи… И отчего такая спешка? Ну улетели летчики… А почему семьи тоже переводят, и так срочно? Жаль, что лучшей подружки теперь не будет рядом. Интересно, Тамара Георгиевна знает? Размышляя, надо ли найти до уроков классную руководительницу или ей сообщили вчера Маринины родители, Валя шла к школе.

На площади возле райкома партии[30] озабоченные люди таскали в крытый грузовик опечатанные полосками бумаги коробки. За оградой на газоне что-то горело в железной бочке, и от порывов ветра густо летали над площадью пепел и куски недогоревших бумаг. Эта серая метель, запах дыма, тишина в степи и негромкая, но какая-то заполошная суета здесь, на площади, вызывали тревогу и холодный гнетущий страх.

В школе учителя, тоже встревоженные и напряжённые, встречали ребят в вестибюле.

— Сегодня уроков не будет, — сказала Тамара Георгиевна. — Идите-ка вы по домам. Да не болтайтесь по улицам — сразу домой! Как только станет что-то ясно, мы всех известим.

— Немцы близко? — спросила девушка постарше.

— Катя, откуда мы знаем… пока ничего не сообщали, — устало ответила учительница. — Вон какие бои шли на перешейке. Какая канонада гремела. А теперь — тихо. То ли немцев отогнали, то ли наши отступили. Выясним.

«…Ну да, — подумала Валя. — Отогнали, как же… С чего тогда райком уезжает, да ещё бумаги жжёт?»

Она кивнула классной и помчалась домой — предупредить своих. Небось Мишкино училище тоже отпустили. Надо, чтобы мама не велела Мишке на улицу уходить.

* * *

Город сдали. Без боя. Никто ничего официально не объявлял, но к середине дня все уже знали, что авиачасть, стоявшая на окраине в степи, снялась этой ночью и покинула аэродром. Семьи командного состава спешно эвакуировали, райкомовских — тоже. На двери горсовета[31] — замок.