Дар

В костлявой руке Лины блеснула бутылка коньяка и две стопки, бровь приподнялась до боли знакомым, чуть насмешливым движением.

— Анальгетик широкого спектра действия.

Это была она, Геля… Её юмор. Её вскинутая бровь, её усмешка. И вместе с тем — не она.

Жидкость чайного цвета пролилась в пищевод. Закуски не было, Рина сморщилась и занюхала рукавом толстовки.

— Лучше присесть, потому что история будет долгой, — сказала Лина.

Они сели прямо на песок. Несколько мгновений Лина молчала, ловя тоскующими блюдцами глаз лунное отражение. А потом заговорила…

— Жила-была девочка Ангелина. Обычно жила, как все. Родилась у мамы с папой, пошла в детский сад, потом в школу. И вот исполнилось ей девять лет. Однажды на Новый год родители пригласили актёров — Деда Мороза и Снегурочку. Позвали и школьных приятелей Ангелины, чтобы порадовать разом кучу ребятишек. Снежный дед и его внучка водили хороводы с гостями, а Ангелина увидела ещё одного персонажа в странном костюме — чёрном, с капюшоном. Лица под ним не было видно. Он вручил Ангелине воздушный шарик, который тотчас же лопнул, и в руках у девочки оказался свёрнутый в трубочку документ. Он гласил примерно следующее: «Подписывая сию грамоту, я получаю способность, далее именуемую Даром. Дар заключается в возможности одной лишь силой желания и воображения приводить в этот мир всё что угодно, будь то люди, вещи или иные ценности. Иными словами — делать их вещественными, существующими. Соглашаясь получить Дар, я отказываюсь от возможности достигать того же самого обычным способом — то есть, собственными усилиями. Поскольку при обычном способе достижение чего-либо требует затрат времени и сил, при использовании Дара у меня будет отниматься время жизни взамен на каждое желание. Разные желания имеют разную цену. Наиболее дорогие могут стоить мне всей жизни, поэтому я буду пользоваться Даром разумно и осмотрительно. Соглашаясь принять Дар на данных условиях, я понимаю, что они единственно возможные, и других не будет. Подпись: имярек». Персонаж в капюшоне сказал: «Дитя, если ты будешь мудро использовать Дар, ты сможешь стать великим творцом жизни и судьбы. Ты сможешь менять реальность, как тебе угодно. Это твой шанс!» Уж не знаю, кто это был — ангел или демон… Но уж точно не человек. Разве не демоническое коварство — ставить перед таким соблазном маленького неразумного ребёнка, которым я тогда была?

Я согласилась и поставила подпись… Нет, не кровью, а обычной ручкой, которую мне тут же протянули. Незнакомец в капюшоне объяснил мне некоторые правила и особенности пользования Даром. Он сказал, что есть три уровня его применения: «понарошку», «почти по-настоящему» и «совсем по-настоящему». Последнее — наиболее дорогая опция, выбирать которую нужно, только хорошенько подумав. Он дал мне отрывной календарь и сказал, что его страницы — это условные деньги, которыми я буду расплачиваться за пользование Даром. Сказал последнее слово — и как не было его. Исчез…

Шанс использовать Дар представился мне весьма скоро. Я просила у родителей собаку, а они не соглашались. Говорили, что когда я наиграюсь, заботы о ней лягут на них. Я плакала, убеждала, что всё будет не так, но мне сказали: «Это ты сейчас клятвенно обещаешь. А как дойдёт до дела — всё окажется не так-то просто, как ты думала». Тогда я придумала себе питомца… Сделала его на уровне «понарошку». Его видела только я, он питался мной же созданным кормом, а окружающие думали, что я… фантазирую. Ну, как это бывает с детьми — они порой придумывают себе вымышленных друзей. Но в моём случае это был не просто вымышленный друг. Я перевела его на уровень «совсем по-настоящему», и ему уже потребовался реальный корм и уход. Родители были очень недовольны тем, что я поступила им наперекор, но я доказывала, что справляюсь. Гуляла, мыла, кормила, играла. Вскоре и мать с отцом полюбили Джека. В общем, история с собакой кончилась хорошо.

Потом случилась история посерьёзнее. У отца появилась другая женщина, он вздумал уйти к ней. Мама очень страдала, даже заболела, но отца это не останавливало. Мне тоже было очень горько и обидно: папа нас предал. И тогда я создала мужчину, который должен был соблазнить любовницу отца, а потом исчезнуть. Это называлось «почти по-настоящему». То есть, временно. Это был шикарный мужик — красавец, да ещё и весьма состоятельный. Задача у него была только одна: вскружить голову этой даме. И он с ней справился как нельзя лучше и в кратчайшие сроки. Потом он пропал, но дело было сделано, отец не простил любовнице измены и вернулся к нам — виноватый, как побитый пёс. Вымаливал прощение на коленях. Мама, конечно, не знала, что всё это — моих рук дело. Никто не знал. Был риск, что она не простит отца и не примет назад. Но она приняла. Через пару лет у них даже родился мой младший брат.

В семнадцать лет мой брат связался с плохой компанией, угнал машину, и его арестовали. Я сделала так, что на его месте оказался созданный мной парень: и его отпечатки на руле, и даже на записи видеокамеры был он, а не мой брат. Конечно, это был тоже временный чувак. Брата отпустили, а чувак исчез после окончания следствия и суда. Разумеется, у него была фейковая биография, но Дар работал качественно, даже правоохранительные органы не могли придраться. Да они и не стремились особо: доказательства вины очевидны, чего ещё надо? Слишком дотошных ребят там не нашлось. Потом его искали как сбежавшего преступника. Конечно, не нашли.

Если ты думаешь, что вся эта история моего брата сильно вразумила, то нет. Не особенно. За решётку он больше, правда, не попадал, зато некрасиво поступал с девушками. Мне пришлось признать, что мой брат — обыкновенный мудак. Сейчас он женат, но жена страдает от его походов налево и любви к выпивке. Иногда я думаю: может, было бы лучше, если бы он сел тогда, в юности? И не нужно было спасать его безответственную задницу? Я не могу ответить себе на этот вопрос. Мне просто было жалко его тогда. Брат всё-таки. И тюрьма — не самое лучшее место. Попадёшь туда — и вся жизнь наперекосяк. Поэтому — не знаю, не знаю… Сложно всё это.

А моя собственная жизнь… Помнишь, что было в этом договоре? Если я пользуюсь Даром, обычным способом я ничего добиться не смогу в жизни. Или — или. До появления этого парня в капюшоне я неплохо училась, а потом всё пошло наперекосяк. Я пыталась, боролась. Решила: к чёрту Дар, я сама. Но не тут-то было. В итоге даже в больницу загремела с нервным срывом, вот только оценок моих это не исправило. Слишком поздно я поняла, в какую лужу села с этим Даром, но назад уже не повернуть.

Выхода не было. И я «сделала» себе и оценки, и реальные знания на самом серьёзном и дорогом уровне — «по-настоящему», потому что это, блин, никакая не фантазия, это моя жизнь, и она катилась куда-то… не туда. Со стороны это выглядело чудом. Вчерашняя двоечница и тупица вдруг выбилась в отличницы. Так было до самого окончания учёбы.

Потом начались проблемы с работой. Никто не хотел меня брать. Я ходила по собеседованиям, но отовсюду сыпались отказы. Глухо. Я не могла сидеть на шее у родителей бесконечно, нужно было хоть какой-то собственный доход заполучить. Под конец мне даже интересно стало: ну неужели совсем-совсем ничего не получится, и без Дара я — полный ноль? Пошла устраиваться уборщицей. Не взяли… Я на всякий случай даже в несколько мест сходила, где требовался неквалифицированный труд. Если быть точной — в двадцать девять. Но я была как будто проклятая или прокажённая… Всюду — неудачи. Тупик. Я билась головой о какую-то стену.

Снова пришлось воспользоваться Даром. Мне всегда нравилась идея учить детей чему-нибудь прекрасному. Я вообще люблю детей. Учебное заведение я тоже окончила, соответственно, музыкально-педагогическое. Пустила Дар в ход — и вот я уже преподаватель в музыкальной школе. Не особо хлебное место, бешеных денег не заработаешь, но я, наверно, не смогла бы заниматься делом, к которому у меня не лежит душа, будь оно хоть трижды денежным. Для меня было главным — чувствовать удовлетворение от того, что делаешь.

Я, наверно, не амбициозный и не честолюбивый человек. Я не стремилась войти в элиту общества, стать известной и богатой. Я просто всегда хотела жить и заниматься любимым делом. Быть нужной. Совсем не преступное желание, не так ли?

Я успела тысячу раз раскаяться и проклясть себя за то, что подписала тот договор. Разве не смогла бы я достичь того же самого — но сама, без Дара? Ничего сверхъестественного в том, чтобы самостоятельно оказаться там, где я в итоге оказалась, нет. Но проблема была в том, что меня лишили этого обычного способа. Либо Дар, либо ничего. И за всё приходилось платить листками календаря. Жить-то я хотела реальной жизнью. Поэтому во всём, что касалось моего земного существования, приходилось выбирать самый дорогой уровень — «по-настоящему».

Но самое странное — в договоре ничего не говорилось о том, чем я на самом деле расплачусь за всё это. Время жизни — вроде бы, естественная и логичная плата, мы и в обычном существовании им рассчитываемся за всё. Но что я должна была отдать за саму ВОЗМОЖНОСТЬ менять реальность? Такой ништяк не может быть бесплатным… Душу? Тогдашняя, девятилетняя я не думала о таких вещах. Я ухватилась за это, как за волшебство, сказку, прекрасное чудо. Как за соблазнительную конфетку… Маленькая была и глупая.

И вот — Дар стал моей кислородной маской. Моим костылём. Без него я лежала бы и задыхалась. Я не могла сдвинуться с места без него. Какие-то мелочи, конечно, получались. Что-то пустяковое. Но серьёзные, судьбоносные вещи, от которых зависела моя жизнь и её качество — нет.

Любовь и семья… Ясно было, что и за это придётся платить. Или довольствоваться одиночеством. Но я всё же предприняла отчаянную попытку найти своё счастье. Казалось бы, уже миллион раз я убедилась, что в договоре нет лазеек, нет «багов», что всё работает чётко и неумолимо, но безумная надежда ещё теплилась.

Я влюбилась в девушку… Но она поступила со мной некрасиво. Примерно, как мой брат. И родителям не нужна была дочь-«извращенка». Так они называли влечение к своему полу. Вы с этой нетерпимостью не сталкивались, но в моём мире она существует. В моём мире вообще существует много чего… не очень хорошего. А я ничего не могла с собой поделать. Ни с собой, ни с миром. Без Дара я ничего не могла.

Я уже много потратила листков календаря. Я расходовала их расточительно и щедро. Было ясно: если я «куплю» себе реальное счастье — у меня ничего не останется. Купить-то куплю, но пожить в нём не удастся. Что-то во мне надломилось. Я поняла: всё, конец. Уже ничего не будет. В моей реальной земной жизни — ничего.

Но ведь были более «дешёвые» уровни. На них у меня листков хватало. И я создала прекрасный мир, более светлый и справедливый, лишённый многих недостатков моего мира, а в нём — прекрасную возлюбленную, о которой всегда мечтала. И поселила там с ней улучшенную версию себя — такую, какой я всегда стремилась быть, но у меня не получилось. Для этой пары всё было реально, а я довольствовалась отголосками их счастья. В кои-то веки я потратила эти листочки не на себя. Я сделала всё, чтобы этой паре жилось хорошо. Чтобы мир был к ним добр и щедр. Пусть не совсем реальный мир, но для них-то всё по-настоящему. Сначала я не была уверена, кто они — часть меня или отдельные, независимые создания? Я мыслю за них, или они мыслят сами? Понемногу я убеждалась: они самостоятельны. В том, что ты откликнулась, заговорила со мной, не было моей воли. Эту волю ты изъявила сама.

Это и есть та самая неудобоваримая правда, о которой я говорила. Я — ваш создатель. Ну, или Автор. Твой, Гелин и того мира, в котором вы живёте. Типа «Бог». Не самый лучший, наверно… Но какой уж есть.

Не знаю, как сильно шокирует тебя эта правда. Примешь ли ты её. На самом деле я тоже не знаю, реален ли мир, в котором живу я. И не является ли он чьим-то сном или выдумкой. Какой-нибудь голограммой, иллюзией, симуляцией. Я не знаю, что такое реальность. Я верю только в одно: то, что я ощущаю как реальность — это она и есть. То, что ощущаете вы, есть ваша реальность. Если разобраться, моя реальность не более реальна, чем ваша. Мой мир существует в моём восприятии, ваш — в вашем. Лишь друг для друга они не существуют, вот и всё. Поэтому для вас ничего не изменится после того, что ты сейчас услышала. Ты можешь выкинуть мои слова из головы, как глупый, бредовый сон. Они ни на что не повлияют. Мир не рухнет, не перестанет существовать. Вкус кофе не станет чем-то другим. И вкус табака останется таким же материальным, осязаемым. Море тоже не испарится. Как и твоё творчество. Уж оно-то — точно твоё, а не моё. Я, творец, создала творца. Неплохо, да? Наверно, и моего создателя — того, кто «выдумал» меня — тоже кто-то создал. Этакая бесконечная «матрёшка» из миров и их создателей…

Ну, кроме вас с Гелей, я выстрогала и посыпала живительным порошком ещё до хрена народу, ведь мир нужно было населить кем-то. Они тоже живут, любят, думают, ищут чего-то там. Но это уже детали.

Я не знаю, кто был тот персонаж в капюшоне, который дал мне этот договор о Даре. Да и не хочу знать. Мне уже всё равно. Может, он и сам не знает, кто он. Важно только одно: ваш мир был создан, чтобы вы были в нём счастливы. Это всё, чего я хочу. И я счастлива, видя это. Мне не нужно ваше поклонение и почитание. Никаких алтарей, жертв, молитв. Не бог я никакой, я обычный человек, даже в чём-то ущербный: не могу обходиться без костыля в виде Дара. Нет нужды меня превозносить. Просто живите, любите и делайте то, что служит для приумножения любви и красоты. Это — главный закон. Потому что если вы его нарушите, ваш мир заболеет тем же, чем болен мой мир.

Твои картины, Рина, несут свет этого закона. Все, кто видит их, наполняются им. Это твоя миссия — напоминать людям о свете, о законе любви. Не гордись своей избранностью, гордыня ослепляет и уводит с тропы любви. Она уводит в одиночество, в душевную пустоту и вырождение. Слушай любовь в себе, пусть она станет твоим внутренним камертоном, голосом истины, мерилом жизни, эталоном. Держи свои глаза и сердце распахнутыми и зрячими, способными увидеть любовь.

У меня осталось не так много листков в календаре. Маловато «живительного порошка», да. На одно или два реальных желания. Я хочу сказать — реальных для моего мира. Я пока их не трачу: мало ли… Может, ещё понадобятся для чего-нибудь важного.

Лина замолкла. По-прежнему светила луна, а море с сонным шелестом лизало песок. У Рины было чувство, будто она возвращается из какого-то транса — к реальному миру, к этим волнам и песку… Стоп. А реальны ли они? С ума сойти. Всё это не укладывалось в голове.

Лина могла и правда сойти за сумасшедшую, исполненную бреда величия на тему своей божественности, если бы не те фокусы с несуществующим сайтом, с чтением мыслей, со слышанием без всяких микрофонов и прочих технических средств. Свой ноутбук Рина в приступе паранойи обследовала досконально и не нашла ничегошеньки. Она не пользовалась программами для видеосвязи, они просто не были установлены.

Но самым жутким и впечатляющим было сходство Лины с Гелей. Лина выглядела, как Геля, которая тратила листочки календаря своей жизни, а их становилось всё меньше и меньше… Она выглядела, как Геля, у которой не осталось ничего; как Геля, которая жила отголосками чужого счастья.

Все теории и объяснения разбивались о печальный взгляд этих огромных глаз на измождённом лице, полный мягкой лунной улыбки, ласковый и какой-то запредельный, неземной — взгляд человека (существа?), который уже перешагнул некую грань и одной ногой там, в другом измерении.

Сколько их, этих измерений?..

Рину вдруг бросило в ледяную пропасть ужаса: если это хрупкое создание породило их с Гелей мир, который сейчас смотрел луной с неба и шелестел морем, то что с ним станет, если Лина… Если она… Рина не могла ни выговорить, ни даже подумать это слово. Но его подсказывал сам вид Лины — больной, истаявший, полупрозрачный.

— Ты хочешь спросить, не исчезнет ли ваш мир, когда я умру? — улыбнулась Лина, и около её рта обозначились истощённые складочки. Её череп реально был обтянут практически одной кожей.

Это был не вопрос, а пульсирующий комок ужаса, ледяной и парализующий. Благополучная, спокойная, рациональная часть Рины, готовая верить, что всё это — какой-то бред, что всего этого НЕ МОЖЕТ БЫТЬ, была им оттеснена и съёжилась в уголке. Её жалкие аргументы не приживались на этой почве — вернее, на этом песке, что раскинулся под Риной и Линой. Чудесном белом песке, который так красиво оттеняет загорелую кожу.

Лина не нуждалась в словах, ей было довольно вскинутого на неё взгляда Рины, полного вышеописанных чувств.

— Я хочу надеяться, что этот мир никуда не денется, даже если меня не станет. Ведь вы стали самостоятельными, обрели свою волю в его рамках… Почему бы и всему миру не стать автономной реальностью, независимой от создателя? Но я ещё подумаю над этим вопросом.

И она посмотрела на Рину с безграничной, неземной, нечеловеческой любовью. В её глазах отражалась луна и безлюдный ночной пляж.

Геля спала, озарённая лучами заходящей луны. В приоткрытое окно врывалось цветочное дыхание сада, роскошные светлые волосы разметались по подушке. От этого прекрасного зрелища у Рины, присевшей на краешек постели, слёзы наворачивались на глаза. Коснувшись её лба губами, Рина тихонько выскользнула из спальни и прошла в мастерскую.

Когда в окна дома заструились рассветные лучи, картина была закончена. Рина написала лицо — лицо Лины. А ещё она добавила кота, который в своё время убаюкивал её мурчанием, прогоняя бессонницу.

Дым от сигариллы летел в открытое окно. Откинувшись в кресле, Рина смотрела в потолок. Всю эту ночь она провела без сна, но физической усталости не чувствовала. Была какая-то светлая опустошённость, лёгкая дрожь нервов и оцепенение. Приятное или жуткое? Скорее, философское.

Она так и не поцеловала Лину. Ни разу, хотя заикалась насчёт «осушить слёзы поцелуями». Трепло. Какое же трепло… Теперь-то, мысленно, она целовала её с головы до ног, но какой Лине в том прок? Слишком поздно. Ей, лежащей на картине, уже всё равно.

На пороге мастерской показалась Геля — в шёлковом пеньюаре, под которым проступали её мягкие, округлые, соблазнительные формы. Она была слегка растрёпанная со сна, милая и очаровательная. Прислонившись к косяку и положив одну руку себе на талию, она проговорила с улыбкой:

— Ну ты даёшь… С утра пораньше — и уже за работой? Кофе будешь?

Рина не искала сознательно в ней черты Лины, та сама смотрела из её облика. У Гели был её голос, её интонации, её взгляд. И любовь в нём… Но более земная, что ли. Впрочем, не менее прекрасная.

— Пожалуй, не откажусь. Кстати, я закончила ЭТУ КАРТИНУ.

«Эта картина»… О, Геля знала, о чём речь. Ещё бы! Рина столько корпела над ней, бросала и возвращалась, а после сеанса работы над этим холстом у неё всегда было такое измученное лицо и далёкие, опустошённые глаза… Брови Гели вскинулись, во взгляде сверкнули радостные искорки.

— Правда? Ну, наконец-то! Слушай, это надо отметить! Кофе я, конечно, сейчас принесу, но и кое-что другое не помешает…

Она упорхнула, а Рина осталась в кресле, слушая звуки утра. Настоящего, реального, осязаемого. Рассвет разгорался, сад благоухал, город просыпался, над заливом кружили чайки. Всё — как всегда. Ничего не изменилось ни на йоту, луна и солнце не упали с неба. Табак имел вкус табака, дым всё так же тепло струился в лёгкие. Кресло было креслом, дом — домом, рододендроны цвели.

— Так, а вот и вино! Ну и кофе тоже. — Геля, неся с собой жизнерадостность, праздник и уютное облако кофейного аромата, лебёдушкой проплыла с подносом.

Она грациозно поставила его на столик и присела у кресла, вскинула на Рину сияющий, улыбчивый взгляд.

— Надеюсь, ты удостоишь меня чести стать первой зрительницей?

На подносе были две белые чашки с кофе и два бокала, наполненные рубиново-красным вином. Один Геля протянула Рине, второй взяла себе. Дзинь! Бокал звякнул о бокал, и чувственные губы Гели прильнули к краю сосуда, выпивая хмельную влагу. Рина едва притронулась.

Рука Гели дрогнула и поставила бокал — двойник того, нарисованного: она увидела картину. Рина жадно, с бешено бьющимся сердцем следила за ней. Родные глаза наполнялись слезами, приоткрытые губы задрожали.

— Как называется эта картина? — спросила Геля глуховато.

— «Сон», — ответила Рина, пронзённая этими светлыми слезами насквозь, будто копьём из солнечного луча.

Геля подошла поближе, не сводя влажных глаз с холста. Несколько мгновений она смотрела на него с горьковатой улыбкой.

— Эта женщина не просто спит. Она умирает. Это её последние вздохи.

— Тш-ш… Давай-ка выпьем кофе, детка. — Обняв Гелю за плечи, Рина усадила её в кресло, а сама присела рядом — они поменялись местами.

Сделав пару глотков, Геля смахнула слёзы.

— Прости, Рин… Сама не знаю, чего я так расчувствовалась, — сказала она с виноватой улыбкой. — Просто это так… — Она бросила робкий взгляд в сторону картины. — Так пронзительно. Мне показалось, будто это я там умираю. Это потрясающе, Рин! Это шедевр. Я тобой горжусь!

Вскоре состоялась пятая выставка Рины. Главной картиной в ней был, конечно, «Сон». Люди смотрели на неё, погружаясь в потрясённое молчание, иные отходили в сторону с мокрыми глазами. Всех, абсолютно всех зрителей постигала такая реакция на увиденное. Казалось бы — что такого? Ну, женщина, ну, спит на диване с котом. Бокал на столике, луч света сквозь щель в занавесках. А на полу — листочек отрывного календаря… На стене — сам календарь, уже пустой.

— Я горжусь тобой, — ещё раз шепнула Геля, просовывая руку под локоть Рины.

Никто не смотрел на них косо. Все знали, что это — супруга известной художницы, главной виновницы этого торжества.

* * *

Лина приоткрыла глаза. Кот мурчал, и её костлявые пальцы шевельнулись, погладили, зарылись в тёплый мех. На столике стоял бокал с остатками вина, озарённый лучом света из щели в занавесках. Но была ещё одна деталь, которую не отражала картина Рины — ноутбук с неотправленным сообщением на голубом фоне. Крупные буквы гласили: «Бессонница». В адресной строке браузера зияла пустота.

«Ты не прочтёшь это никогда, Рина. Сама не знаю, зачем я это пишу. Ты спросила, что будет с твоим миром, если меня не станет. Я сказала тебе, что я надеюсь… Ну, и так далее. Но на самом деле я тупо не знаю.

Возможно, подписав ту бумагу в девять лет, я сделала очень большую ошибку, которая перевернула всё. Возможно, вся моя жизнь после этого была одной сплошной чередой ошибок. Но ты, Рина, ты — не ошибка. И я не могу тебя перечеркнуть. Мне позволили поиграть в бога… Скорее всего, бог из меня вышел хреновый. Но ты — единственное моё творение, за которое мне абсолютно точно не стыдно. Поэтому, возможно, игра и стоила свеч. И всё было не зря.

Я трачу свои последние листки на то, чтобы твой мир стал настоящим. Вернее, чтобы он ТОЧНО стал таким. Чтобы вы с Гелей жили дальше и были счастливы независимо от того, существую я или нет. Я перевожу ваш мир на уровень „всё по-настоящему“.

И ещё: я чувствовала твои поцелуи. Не наговаривай на себя, ты не трепло. Я чувствовала, как ты баюкаешь меня в объятиях, стремясь вернуть хоть крупицу той любви, что я вложила, создавая тебя и твой мир. Я ценю это. Ты, потрясённая и ошарашенная, путаясь в догадках и страхах, барахтаясь в собственном перевёрнутом с ног на голову мироощущении, всё же нащупала единственно верное. Единственное, что имеет значение: любовь.

Ну, вот и всё. Живи и люби».

Кот шевельнулся и повернул голову: они с Линой в комнате были не одни. Прищуренные глаза животного смотрели на фигуру в капюшоне, под которым распахнулась пристальная, разумная чернота.

— И?.. — двинулись бескровные губы Лины.

Фигура подошла и склонилась над ней.

— Уважаемый соискатель, ваш проект был высоко оценен Комиссией, — прогудел из черноты под капюшоном гулкий голос. — Есть небольшие недочёты, но все они не критичны и легко устранимы, а в целом ваш проект вполне жизнеспособен и имеет ряд достоинств. Я вас поздравляю.

Сил подняться у Лины уже не было. Она лишь немного оторвала голову от подушки и прохрипела:

— Какой ещё… проект?

— Не беспокойтесь. Вы сразу всё вспомните, как только покинете эту смертную физическую оболочку. Это было обязательным условием для подтверждения высокой квалификации — творить в стеснённых обстоятельствах маленькой и хрупкой человеческой жизни, имея ограниченные ресурсы, не помня ни о себе, ни о своём предназначении совершенно ничего и будучи скованным человеческими страстями, слабостями и сомнениями. Справляются лишь немногие — такие-то нам и нужны. А Дар — это, как вы уже догадались, ваш рабочий инструмент, который был выдан вам с некоторыми ограничительными установками, что вполне целесообразно, ведь это был тестовый проект. После утверждения в должности ваши возможности будут, разумеется, расширены. — В голосе из безликой черноты слышалась улыбка. — Поздравляю, вы приглашены к сотрудничеству — пока в качестве рядового специалиста в район Кассиопеи. Но перспективы роста весьма многообещающие: уже через шестьсот-семьсот тысяч больших световых периодов можно стать начальником отдела, а потом дорасти и до руководителя галактического уровня. Уровни галактических скоплений и сверхскоплений — серьёзные карьерные высоты, но и до них реально добраться. Всё будет зависеть от того, как вы себя проявите. Ну что ж… Нам пора. У нас с вами впереди очень много интересной творческой работы.

— Звучит весьма заманчиво, — осенним шелестом слетело с губ Лины. — Спасибо, что не задали вопрос: «Кем вы себя видите через миллион лет?»

Фигура усмехнулась пустотой под капюшоном и, неслышно ступая, подошла к ноутбуку. Обтянутый чёрной перчаткой палец нажал на клавишу, и экран с неотправленным письмом погас.

Тщедушная грудь женщины на диване перестала вздыматься, на лице застыл неземной покой. Покинув остывающее тело, кот выскочил из дома.

* * *

Дед Мороз и Снегурочка водили с детьми хоровод вокруг статной, богато наряженной ёлки в просторной гостиной с настоящим камином и высоким потолком. Маленькая Ника, соблазнённая блюдом с пирожными, отделилась от всеобщей кутерьмы и потянулась к самому красивому из них.

В углу комнаты, озарённом голубоватым холодным светом из окна, стояла фигура в капюшоне с жуткой пустотой вместо лица. Девочка застыла в испуге, а сибирский кот Барсик вдруг оскалился и зашипел на незнакомца.

Ника стояла столбом. Жуткий гость поднял руку к виску и сделал движение наподобие салюта. Он ничего не говорил, даже нельзя было сказать, куда он смотрит — ведь глаз у него не существовало… Он просто «отдал честь», и всё.

— Рина!

Забыв о пирожных, Ника бросилась во двор, на мороз, в чём была — в нарядном платье с оборками и шёлковыми бантиками. Она бежала к фигуре в чёрном брючном костюме и белой рубашке. Зима была не слишком снежная, тонкое белое покрывало сахарно искрилось в свете праздничных огней. Чёрные лакированные туфли спасительной фигуры поскрипывали по нему, переминаясь. Рина курила сигариллу, чтобы не дымить в доме, где много детей.

— Рина, там дядька! — выдохнула Ника, цепляясь за чёрные брюки.

Её подхватили сильные руки, пронзительно-светлые серые глаза посмотрели встревоженно и заботливо.

— Ты чего раздетая выскочила, а? Замёрзнешь же! — Губы Рины пахли табаком, когда она поцеловала девочку в нос. — Что за дядька?

— Страшный такой, без лица! В капюшоне! — сообщила Ника.

Рина изменилась в лице. Её брови сурово сдвинулись.