Война в немецком тылу. Оккупационные власти против советских партизан. 1941—1944

Для немецкого же руководства выгодно использовать сложившееся положение на этой начальной фазе войны для решения поставленных задач большого труда не составило. Однако каждое проведенное при этом разумное политическое действие противоречило основополагающим установкам Гитлера, зато заложенные им еще при предварительном планировании импульсы начали немедленно претворяться в жизнь практически на всех оккупированных территориях.

Кроме исходившей из примитивного стремления к власти цели установления колониального господства на основе считавшегося нерушимым военного, политического и культурного превосходства никакая другая мысль о необходимости политического убеждения и привлечения на свою сторону народов Советской России не допускалась. В то же время в листовке, подготовленной Розенбергом в самом начале войны на Востоке и направленной в адрес народов Советского Союза, уверялось, что национал-социализм приветствует всех, кто присоединяется к его борьбе. Эта листовка была даже опубликована 29 июня 1941 года в печатном органе НСДАП – фашистской газете «Фёлькишер беобахтер» («Народный обозреватель»).

Это были слова, не имевшие никакой связи с последовавшими позже заявлениями и установками. Хотя за несколько недель до начала войны всем, отвечавшим за пропаганду на Востоке, было поручено разъяснить народам Советского Союза, что боевые действия, ведущиеся Германией, направлены исключительно против Советского государства и его политических вождей и что целью германской армии является лишь освобождение народов Востока от страха перед большевистским террором.

Такого рода освободительными заверениями немецкое руководство рассчитывало успокоить население, добиться от него послушного поведения и сотрудничества по предупреждению разрушений и мародерских действий коммунистических элементов. При этом наряду с подобными увещеваниями звучала и угроза применения самых жестких наказаний за проявление любых форм активного или пассивного сопротивления.

Одновременно была поставлена задача первоначально тщательно умалчивать о готовящемся политическом будущем восточных народов, а также избегать ответов на вопросы, связанные с перестройкой экономической жизни и, в особенности, по обратному преобразованию коллективных хозяйств в индивидуальные частные владения. Вместо этого до заинтересованных лиц разрешалось со всей осторожностью доводить информацию об известной готовности германского правительства поощрять их устремления к созданию небольших национальных государств на территории Советского Союза. Именно об этом говорилось в специальной директиве, подготовленной отделом пропаганды штаба оперативного руководства Верховного командования вермахта от 9 июня 1941 года за № 144/41 (ND, т. 34. С-026).

Сокрытие ответов на животрепещущие вопросы советского народа относительно своего будущего и уготовленного для него уклада жизни объяснялось тем, что германское правительство на протяжении длительного времени не имело другого представления, кроме того, которое было основано на теории об установлении мирового господства. И заранее раскрывать свои далекоидущие планы оно не хотело. Только политическое развитие в восточных областях заставило его против своего желания внести в них определенные коррективы. Однако время, когда они являлись еще актуальными и могли встретить ответное понимание, было давно упущено.

Возбуждение воли к сопротивлению – эксперимент

Боевые успехи наступавших германских войск уже после первых месяцев войны поставили Красную армию и советское правительство в отчаянное положение. Ведь советская армия понесла такие громадные потери в живой силе и технике, какие не могли бы выдержать ни одни вооруженные силы в мире. Советское же правительство оказалось перед фактом потери почти всех западных территорий страны с очень ценными сельскохозяйственными и промышленными областями, в которых проживали миллионы человек. И в таких условиях его стойкость, проявившаяся в неустанных попытках стабилизации угрожающего положения на фронтах, восстановления боеспособности рассыпавшихся под ударами противника фронтовых групп и энергичной мобилизации всех сил по спасению невосполнимых индустриальных мощностей, заслуживает неподдельного удивления.

В том по-настоящему бедственном положении идея о поднятии населения в оккупированных немецкими войсками областях на активное сопротивление и придании ему упорядоченного характера могла основываться только на попытке придания данному движению цели политической направленности – затруднения установления германского господства. При этом советское руководство хорошо понимало, что ощутимого облегчения для действий фронтовых воинских частей, которые вели тяжелые бои, от трудно организуемых и разобщенных одиночных акций ожидать не приходилось.

В предвоенное время Сталин не раз выказывал свою убежденность в том, что советская армия оснащена достаточно хорошо, чтобы удерживать любого противника от попыток вторгнуться на территорию Советского государства, и в том, что в результате этого она никогда не превратится в театр военных действий. Естественно, что, исходя из таких соображений, основательная подготовка народного сопротивления на случай войны не проводилась. Поэтому теоретические и практические основы по организации общенационального сопротивления стали прорабатываться только с началом войны и перед лицом рвущихся вперед немецких войск, что требовало, в свою очередь, определенной импровизации. О том тяжелом времени на конференции советских историков в апреле 1965 года поведал бывший начальник штаба русского партизанского движения П. К. Пономаренко[32], который откровенно и критически признался в том, что Красная армия оказалась не готовой к партизанской борьбе, и армейское командование вначале вообще сомневалось в ее эффективности. Поэтому руководство ею вынуждены были взять на себя местные партийные органы, находившиеся за линией фронта. Однако и они не имели ни малейшего представления о ее возможностях.

Причем при теоретическом осмыслении возможностей организации партизанской войны был найден только один воодушевляющий момент – очень скоро советское правительство узнало, что его главные опасения относительно усилий германских оккупационных властей по политическому привлечению на свою сторону населения и скорейшего создания оппозиционного правительства из местных представителей оказались беспочвенными. Таким образом, перед Советами открылось поле приложения будущих усилий.

Первоначально в качестве одной из главных задач советское правительство считало необходимость срочного укрепления вооруженных сил в политическом отношении, с тем чтобы возмущение солдат и населения вероломным нападением переросло в ненависть к наступавшим. Поэтому для достижения этой цели во всех областях Советского государства были задействованы все средства пропагандистского влияния, которые, используя отдельные инциденты в районах боев и происшествия на оккупированных немецкими войсками территориях, развернули широкую работу.

Исходя из стратегических и пропагандистских соображений, для советского правительства и командования Красной армии было важно создать полную негативную картину обо всех процессах, происходивших в занятых немцами областях, и развернуть среди населения агитацию, направленную против оккупационных властей. При этом в первую очередь она должна была проводиться среди жителей наиболее угрожаемых участков, то есть проживавших в прифронтовых областях на направлении возможного дальнейшего продвижения немецких войск. Причем развертывание работы по организации и усилению народного сопротивления было возможно только в районах на оккупированных территориях, остававшихся под советским контролем. Оттуда же могло осуществляться и руководство этим движением. К тому же проведенные в этих районах мероприятия создавали достаточно мощные основы для немедленного начала повстанческой борьбы и нелегальной политической работы в случае их захвата немецкими войсками.

Вопросы, связанные с подготовкой нелегальной партийной работы и созданием ячеек сопротивления на оккупированных советских территориях, сразу же после начала войны были поручены Коммунистической партии Советского Союза. По указанию региональных партийных комитетов еще при отходе советских вооруженных сил в отдельных населенных пунктах оставлялись самые надежные и способные вести нелегальную деятельность партийные деятели, которые растворялись среди массы населения или прятались в тайных, наспех подготовленных укрытиях с задачей неприметно и осторожно обзавестись необходимыми контактами для подготовки активного вооруженного сопротивления.

При организации такой работы, скорее всего, первоначально строились расчеты на быстрое развертывание движения Сопротивления, с тем чтобы оно могло оказывать существенное воздействие с военной точки зрения. При этом готовыми к таким нелегальным действиям первоначально могли быть только члены партии, преследуемые политическими органами оккупационных властей. Однако быстро собрать их в один кулак оказалось не так-то просто. К тому же имевшиеся в Советской России рабочие и молодежные боевые группы, к которым можно отнести также членов Осоавиахима[33], оказались слабо организованными и к нелегальной работе неподготовленными.

Поэтому использование этих полувоенных формирований было возможным только после детального изучения ими неприятельской тактики ведения боя, боевого состава и вооружения противника. Из тех же соображений определенную ценность представляло собой и освоение опыта партизанских действий, а также наставлений по ведению боя времен Гражданской войны 1918–1920 годов, особенно в плане решения организационных вопросов. Ведь тактику борьбы движения Сопротивления, исходя из местных особенностей, в любом случае следовало разработать заново.

К тому же в этой ситуации выяснилось и еще одно затруднявшее работу обстоятельство, выражавшееся в том, что большая часть населения, особенно в сельской местности, при смене власти выказала стремление обойтись без всяких мятежей. Оказалось, что народ, вынуждаемый к безоговорочному подчинению государственной власти, был готов поддержать господство тех, кто был в состоянии открыто продемонстрировать свою силу. А ведь это соответствовало теоретическим разработкам и опыту В. И. Ленина, а также других организаторов русской революции, которые позволили подвести столь необходимые и немедленно реализуемые основы под организацию партизанской войны в 1941 году.

Учение В. И. Ленина о повстанческой войне

Уже в своих ранних работах В. И. Ленин указал на огромное значение для судеб Европы неразрывной взаимосвязи политических и военных противоречий. Ясно осознавая неизбежные последствия политики империалистических великих держав, он предвидел возникновение вооруженных конфликтов, в результате которых эти державы будут смертельно ослаблены или вообще уничтожены.

Предвидя это, В. И. Ленин готовил революционную войну, которая позволила бы в конечном итоге воздвигнуть на обломках старых великих держав мировой коммунистический порядок. При этом на основе взглядов Клаузевица[34] о политике и войне он разработал собственную теорию о взаимосвязи войны с классовой борьбой, согласно которой политика является производителем (в том числе интеллигенции), а война – ее инструментом.

Из такого подхода становится совершенно ясно, что В. И. Ленин сам намеревался использовать этот инструмент и видел в развязывании Первой мировой войны важный шаг для достижения своих революционных целей. Это отчетливо просматривается в его высказываниях, которые он опубликовал в газете «Социал-демократ» от 1 ноября 1914 года. В частности, В. И. Ленин заявил следующее:

«Война – не случайность, не „грех“, как думают христианские попы (проповедующие патриотизм, гуманность и мир не хуже оппортунистов), а неизбежная ступень капитализма, столь же законная форма капиталистической жизни, как и мир. Война наших дней есть народная война. Из этой истины следует не то, что надо плыть по „народному“ течению шовинизма, а то, что и в военное время, и на войне, и по-военному продолжают существовать и будут проявлять себя классовые противоречия, раздирающие народы. Отказ от военной службы, стачка против войны и т. п. есть простая глупость, убогая и трусливая мечта о безоружной борьбе с вооруженной буржуазией, воздыхание об уничтожении капитализма без отчаянной гражданской войны или ряда войн»[35].

В. И. Ленин надеялся, что в ходе мировой войны широкие народные массы извлекут необходимые уроки, просветятся, пробудятся к борьбе и воспримут ее как сигнал к восстанию против тех, кто поставил их на грань выживания и привел к катастрофе. Он готовил это пробуждение с помощью создания дисциплинированной и пропитанной коммунистической идеологией партийной элиты как «офицерского корпуса» армии будущей гражданской войны.

Эта война заметно отличалась от обычных форм ведения боевых действий и отвечала его представлениям, выработанным в ходе изучения истории и опыта империалистических войн. Это была борьба угнетенных, вышедшая из народа и им же осуществлявшаяся. И эта война поменяла свою сущность и наиболее близко подошла к своему абсолютному облику, являясь продолжением изменившейся политики. Мобилизуя иные силы, она придала ведению боевых действий невиданную до той поры энергию. Прообразом же ее послужили действия революционных армий Франции и боевых групп Парижской коммуны 1871 года.

В своей «Военной программе пролетарской революции» В. И. Ленин потребовал подготовку рабочего класса и крестьянства к гражданской войне следующими словами:

«Угнетенный класс, который не стремится к тому, чтобы научиться владеть оружием, иметь оружие, такой угнетенный класс заслуживал бы лишь того, чтобы с ним обращались, как с рабами…»[36]

В 1907 году со ссылкой на события революционного 1905 года в России на лондонском конгрессе Российской социал-демократической партии[37] В. И. Ленин предложил резолюцию о подготовке к захвату власти в России, в которой охарактеризовал партизанские акции революции 1905 года как подготовку к массовому открытому вооруженному восстанию.

По его мнению, участники таких боевых акций во время будущих революционных выступлений в ходе восстания смогли бы послужить руководящими кадрами масс и их соответствующим образом подготовить, передав им опыт проведения неожиданных наступательных операций.

Ближайшую задачу таких акций он видел в раздроблении и дезорганизации полицейского, военного и правительственного аппарата, а также в беспощадной борьбе против всего того, что могло быть использовано против народа и для его запугивания. При этом уже тогда В. И. Ленин потребовал подчинить управление подобными партизанскими акциями коммунистической партии, чтобы таким образом не допустить бесполезного разбазаривания сил пролетариата и обеспечить учет условий рабочего движения в конкретном месте и настроений широких народных масс. О мыслях В. И. Ленина о партизанской войне, в частности, можно прочитать в газете «Пролетарий» № 5 от 30 сентября 1906 года и в 13-м томе пятого издания его сочинений.

Для осуществления этой повстанческой борьбы В. И. Ленин рекомендовал создать вооруженные революционные боевые группы. По его мнению, это могли быть достаточно большие подразделения и небольшие отряды из двух-трех борцов, которых объединяла бы принадлежность к одной и той же профессии, фабрике или проживание в одном населенном пункте и которые добровольно собрались бы вместе для совместной борьбы.

В более поздних обобщениях В. И. Ленин еще раз подчеркнул важность этих изложенных в различных резолюциях требований и развил их дальше, отметив, что в процессе общественного развития и формирования сознания народных масс необходимо развивать новые формы и методы борьбы народов за свое национальное или социальное освобождение. Сюда можно добавить и рассуждения по этому вопросу Фридриха Энгельса, которые были им изложены в статьях о Франко-прусской войне 1870–1871 годов, изданных в Берлине в 1957 году отдельной книгой «Заметки о войне». В них он, в частности, отмечал, что народ, допускающий покорность только из-за того, что его хозяева утратили способность к сопротивлению, заслуживает всеобщего презрения как нация трусов. Там же, где народ оказывает это нерегулярное сопротивление, вторгшийся противник очень скоро обнаруживает невозможность применения устаревшего средневекового кодекса об огне и крови (Энгельс Ф. Франко-прусская война 1870–1871 годов).

При этом В. И. Ленин подчеркивал, что партизанские акции протеста как новая форма борьбы развились спонтанно и вынужденно в экономических и политических кризисных ситуациях. Такой ее спонтанности соответствует, с одной стороны, стремление к убийству отдельных притеснителей, а с другой – возможность заполучить экономические средства для дальнейшего ведения повстанческой борьбы.

Одновременно в соответствии с уровнем революционного развития того времени В. И. Ленин потребовал от партии пролетариата не рассматривать партизанскую борьбу в качестве единственного или очень важного средства, а использовать ее как дополнительный способ, подчиненный всем остальным формам протеста. Кроме того, по его мнению, партизанскую войну надлежало облагородить путем разъяснительной и организационной работы социалистической партии. При этом партия должна была видеть в качестве своей задачи создание таких организаций, которые смогли бы быстро поднять массы как на широкие повстанческие бои, так и на небольшие акции протеста.

В статье «Уроки московского восстания» В. И. Ленин прямо отмечал: «Социал-демократия должна признать и принять в свою тактику… массовый террор, разумеется, организуя и контролируя его, подчиняя интересам и условиям рабочего движения и общереволюционной борьбы»[38].

Насколько важными для большевистской партии были эти революционные народные силы как условие и средство захвата власти, настолько же мало они, несмотря на заложенные в сознании русского народа тревожно активные, анархистские и связанные с конкретной личностью партизанского бунтаря традиции, оказались приспособленными для защиты молодого Советского государства от массированного военного наступления контрреволюции. На вызовы 1918 года В. И. Ленин и Л. Д. Троцкий ответили созданием строго организованной Красной армии, которая вобрала в себя остатки старой царской армии, соединив их с революционно настроенными партизанами.

В. И. Ленина же сложившиеся условия заставили вернуться к взглядам К. Маркса, касавшимся необходимости защиты государственной власти при помощи вооруженной общины. При этом ему помогли изложенные в 1851 году Ф. Энгельсом в рукописи «Возможности и перспективы войны Священного союза против Франции в 1852 г.» мысли о вероятности победы революционного государства в борьбе против сильного контрреволюционного альянса.

Ф. Энгельс, а вместе с ним В. И. Ленин и Л. Д. Троцкий считали, что без включения значительной части старого военного аппарата в ряды пролетарских вооруженных сил возможности построения способной к защите нового строя армии являются иллюзорными. При этом Ф. Энгельс подчеркивал, что создание регулярного войска революции из крестьян и «городской черни» в соединении с офицерскими и унтер-офицерскими кадрами старой армии возможно только в условиях террора.

Реальности Гражданской войны в России и ее особенности, с которыми столкнулось советское правительство в 1918–1920 годах, во многом напоминали условия лета 1941 года. Как и в 1918 году, когда многие русские области оказались занятыми вооруженными силами контрреволюции, в 1941 году оккупированные немецкими войсками части страны рассматривались им как территории, находящиеся в предреволюционном состоянии и готовые превратиться в поле деятельности вооруженных «революционных» партизанских отрядов. При этом задачей данных отрядов являлось проведение соответствующей пропаганды и осуществление террора для подготовки условий перехода власти в руки «революционной партии». Причем и в 1918, и в 1941 годах непреложным условием успешной борьбы являлось наличие в непосредственной близости от района действий этих отрядов пропитанной революционными идеями вооруженной силы.

В годы Гражданской войны эта пропитанная подобными представлениями партизанская борьба в тылу белых армий Колчака и Деникина себя вполне оправдала. В условиях почти безвыходного положения сражавшейся Красной армии боевые действия партизан, работа по разложению вооруженных сил противника и среди населения, создание революционной ситуации в неприятельском тылу посредством террора и революционной пропаганды заметно облегчили и подготовили полный возврат советской государственной территории.

Вместе с тем именно по вопросам установления господства и включения партизанских отрядов в состав регулярных частей Красной армии возникли серьезные трудности, обусловленные спецификой партизанской борьбы. Дело заключалось в том, что после достижения политических целей разбуженный революционный дух в завоеванных областях угасал не сразу, а часто проявлявшееся самоуправство партизанских командиров и прививавшаяся годами самостоятельность при ведении боевых действий мешали вхождению партизанских отрядов в части Красной армии. Ведь такое никак не сочеталось с дисциплиной нормально функционирующей и руководимой на основе единоначалия армии. В частности, еще на VI Всероссийском Чрезвычайном съезде Советов 9 ноября 1918 года Л. Д. Троцкий отмечал:

«Есть превосходно обстрелянные части, которые прошли суровую школу испытаний во время партизанской войны. У них есть командиры, которые разделяли с ними все невзгоды, бедствия и все заслуги боев в течение многих месяцев и на Украине, и на Дону, и на Северном Кавказе, но, вместе с тем, эти части несли в себе – больше всех остальных наших частей на других фронтах и сейчас еще от этого не излечились – отрицательные черты партизанского периода войны. Каждый партизанский командир считал свою часть, свой отряд, который он потом наименовывал дивизией, замкнутым миром; он требовал от солдат своей дивизии соблюдения строжайшей дисциплины и даже нередко умел ее поддерживать и создавать. И в то же время, по отношению к более высоким командным центрам наверху, у него самого часто этой дисциплины не хватало. Свести эти части в регулярные соединения, правильные единицы, дивизии нормально действующей централизованной армии было трудно…» Подробнее об этом можно прочитать в его книге «Рождение Красной армии», выпущенной в Вене в 1924 году.

В результате войсковым командирам приходилось буквально выкорчевывать разлагавший солдат партизанский дух, начинавший распространяться внутри подчиненных им частей. На это довольно остро в своем письме ЦК РКП(б) к организациям партии обратил внимание В. И. Ленин еще в июле 1919 года:

«Партизанщина, ее следы, ее остатки, ее пережитки причинили и нашей армии и украинской неизмеримо больше бедствий, распада, поражений, катастроф, потери людей и потери военного имущества, чем все измены военспецов»[39].

В марте 1920 года в речи на III Всероссийском съезде работников водного транспорта, в которой В. И. Ленин одобрил перенос центра тяжести революционной борьбы с вооруженных народных масс на регулярные части Красной армии, его озабоченность партизанщиной прозвучала еще раз:

«Если наша Красная армия в другой отрасли одержала победы, то это потому, что мы эту задачу сумели решить по отношению к Красной армии. Тысячи бывших офицеров, генералов, полковников царской армии нам изменяли, нас предавали, и от этого гибли тысячи лучших красноармейцев, – вы знаете это, но десятки тысяч нам служат, оставаясь сторонниками буржуазии, и без них Красной армии не было бы. И вы знаете, когда без них мы пробовали создать два года тому назад Красную армию, то получилась партизанщина, разброд, получилось то, что мы имели 10–12 миллионов штыков, но ни одной дивизии; ни одной годной к войне дивизии не было, и мы неспособны были миллионами штыков бороться с ничтожной регулярной армией белых. Этот опыт дался нам кровавым путем…»[40]

После смерти В. И. Ленина в эпоху И. В. Сталина большая часть оставшихся «старых партизан» вместе с другими активными борцами революции, вернувшимися эмигрантами, представителями национальных меньшинств и членами семей видных оппозиционеров в ходе большой «чистки» 1937 года была ликвидирована. И вполне возможно, что в оценке Вайсберг-Цыбульского[41], который сам попал под маховик этих репрессий, содержится немалая доля правды. Он считает, что причиной той трагедии служит тот факт, что участники революционных событий являлись носителями свободы, одним своим существованием напоминая о годах несгибаемого революционного энтузиазма, что отличало ленинские времена от периода деспотии И. В. Сталина.

Зарождение гражданского сопротивления

Основные предпосылки развертывания гражданского сопротивления, естественно, находятся в области политического развития событий. Это означает, что в отношениях между господами и угнетенными должны развиться такие невыносимые противоречия, такая революционная напряженность, которая характерна для ситуации классовой войны. Поэтому для достижения такого состояния в оккупированных немецкими войсками областях были одновременно задействованы две отличавшиеся друг от друга силы – проводники германской оккупационной политики и действовавшие тайно советские функционеры.

Характерные черты немецкой восточной политики проявились довольно скоро, а ее осуществление зачастую проводилось с основанным на осознании своего превосходства пренебрежением, к которому примешивались, возможно, кроющееся в подсознании чувство изначальной вины славян и никогда не исчезавшее недоверие к русскому народу. Поэтому спонтанные нападения на немецких солдат и воздействие продуманных Красной армией мероприятий способствовали обострению складывавшейся на оккупированных территориях ситуации. Во время отхода советских войск красноармейцы в различных населенных пунктах умышленно совершали зверские надругательства частично над мертвыми, а частично и над живыми немецкими солдатами. Делалось это не в последнюю очередь для того, чтобы изначально затруднить возникновение взаимопонимания между германским вермахтом и населением. Немудрено, что такие акции наряду с другими недружественными проявлениями со стороны местных жителей способствовали укреплению в немецких вооруженных силах расовой теории о «недочеловеках» в отношении русского населения.

Этому способствовали и издававшиеся немецкими военачальниками приказы, в которых излагались требования к своим солдатам их отношения к населению на оккупированных территориях. Так, в распоряжении Верховного командования вермахта «Об отношении к вражеским гражданским лицам и русским военнопленным» от 25 июля 1941 года (NOKW 182) и приказе № 2784/41 командования 17-й армии от 30 июля 1941 года (NOKW 1693) говорилось:

«…Русские испокон веков привыкли к жесткому и беспощадному принятию решительных мер по укреплению авторитета. Скорейшего достижения необходимого умиротворения страны можно достичь только при условии беспощадного пресечения любых угроз со стороны вражеского гражданского населения. Всякая терпимость и мягкость являются проявлением слабости…»

Цель такой жесткой установки ясна. Она исходит из обобщений и указывает на необходимость наведения страха как средства поддержания повиновения. При этом применение чувствительных мер устрашения практически не влекло за собой никакого наказания. В результате подобного освобождения солдат от персональной ответственности перед законом каждый житель оказывался беззащитным, что вскоре, несмотря на то что меры концентрации касались только еврейской части населения, привело к распространению всеобщего страха.

В таких условиях штабы оперативного руководства даже вынуждены были оправдывать в глазах немецких солдат мероприятия, вызывавшие у них отвращение. В частности, в приказе от 12 октября 1941 года № 2682/41 будущего командующего группой армий «Юг» фон Рейхенау[42] говорилось:

«Солдат в восточном пространстве является не только воином, сражающимся по правилам военного искусства, но и носителем беспощадной народной идеи, а также мстителем за все зверства, которые были учинены в отношении немецкого и родственных ему народов… Поэтому солдат должен с полным пониманием относиться к необходимости жесткого, но справедливого мщения еврейским недочеловекам. Это мщение имеет глубокий смысл и предназначено для ликвидации в зародыше мятежей в тылу вермахта, которые, как показывает опыт, организуют евреи…» (NOKW 309).

Остается только гадать, как далеко проникли в сознание воспитанных в духе безоговорочного повиновения приказам солдат эти утверждения, напоминавшие времена крестовых походов за веру. Сосредоточенные на ведении тяжелых боев, требовавших порой от них нечеловеческих усилий, или на мыслях о постоянной угрозе их тылам, они могли первоначально воспринимать такие организуемые командными инстанциями меры как проявление заботы об обеспечении их безопасности. Время, когда исполнение подобных требований армейских приказов стало вопросом совести каждого, настало гораздо позже.

Вполне понятно, что такие и им подобные приказы преследовали цель недопущения возникновения взаимопонимания между солдатами и русским народом. Вместе с тем другие приказы свидетельствуют о том, что немецкие солдаты продолжали проявлять доверчивость в отношении русского населения. Они говорят, что, несмотря ни на что, у них по-прежнему верх брали природные склонности к проявлению непредвзятости при встрече с русскими.

Так, в донесении командира 583-го тылового района за период с 1 апреля по 30 июня 1942 года за № 391, отраженном в журнале боевых действий, отмечено: «В типичном для немцев духе между войсками и местным населением установились такие отношения, которые никоим образом не соответствуют тем, какие должны быть в отношении жителей страны, с которой германская империя находится в состоянии войны» (NOKW 2119). О необходимости борьбы с проявлениями свойственных немцам бесхитростности и доверчивости, в частности, говорится и в обобщенном донесении об обстановке за 29 июля – 20 декабря 1941 года начальника разведотдела 10-го армейского корпуса (NOKW 2365), а также в донесении начальника оперативного отдела штаба 17-й армии от 25 ноября 1941 года (NOKW 2537).

В то же время, несмотря на это, гибельный курс официальной германской политики долго скрывать было невозможно. Очень скоро широким слоям советского народа уготовленная им участь стала понятна.

Своими акциями, проводимыми на оккупированных территориях, германские инстанции создавали коммунистическим агитаторам широкое поле деятельности. При этом имевшиеся в их распоряжении материальные средства для эффективной агитационной работы первоначально были весьма скудны. Ведь в западных областях коммунистическая партия вследствие нехватки времени подготовить временные убежища для небольших по численности групп и схроны с продуктами питания и вооружением в необходимом объеме в каждом населенном пункте не смогла.

Поэтому к оставляемым ею партийным работникам, которым предстояло в их деятельности много импровизировать, предъявлялись большие требования. В своей работе «Партизанская борьба украинского народа против немецко-фашистских захватчиков на временно оккупированных территориях Украинской ССР», опубликованной в четвертом томе труда «Германский империализм и Вторая мировая война», Л. Е. Кизя[43], в частности, отмечал, что на наиболее опасные и решающие участки борьбы во вражеском тылу коммунистическая партия отряжала самых отважных и идеологически выдержанных сыновей и дочерей.

Быстрое продвижение немецких войск и связанные с изменением власти политические преобразования заставляли партийных работников в большинстве случаев менять намеченные районы деятельности и растворяться на просторах страны. Когда же через несколько недель, а то и месяцев, преодолевая неимоверные трудности, им удавалось наконец вернуться, то они находили новую власть в устойчивом состоянии, а возможности установления необходимых контактов со своими земляками сильно ограниченными.

При этом, пытаясь создать политические ячейки, они сталкивались с двойной опасностью. С одной стороны, им мешала бдительность оккупационных властей, а с другой – они встречались с пристальным к себе вниманием со стороны ненавидевших советскую власть земляков, которые по известным мотивам тоже преследовали своих старых обидчиков и гонителей и были рады их выдать. В результате те нередко попадались в ловушки, расставленные своими же соотечественниками.

О развитом политическом инстинкте большинства этих партийных работников свидетельствовала их способность обходиться без детальных указаний центра относительно своих действий. Они исходили из личных наблюдений и изучения реальной ситуации, а также из патриотических соображений. Ведь в условиях ограниченных возможностей применения политической идеологии, когда поддерживавшая ее государственная власть исчезла, коммунистический активист немедленно превращался в патриота, который старался напомнить своим соотечественникам о необходимости сохранения верности родине. Все высказываемые им пронизанные партийной идеологией и исходившие из нее мотивы подъема на борьбу прятались за фасадом патриотических требований.

Таким образом, послушание оккупационным властям начинало выдаваться ими за предательство родины и пособничество угнетателям собственного народа. В результате путем запугивания местью со стороны еще не побежденной советской власти, когда она обязательно вернется, создавался необходимый основанный на страхе базис политической работы, который был действеннее любой пропаганды, направленной на прославление преимуществ и достижений Советского государства. На таком фундаменте политический деятель уже мог разворачивать свою агитационную работу. Тем более что акции, проводившиеся в соответствии с германской оккупационной политикой, как нельзя кстати подходили для подкрепления их пропагандистских утверждений о том, что с началом немецкой оккупации начался возврат к эпохе феодализма, где русским людям была уготована участь рабов.

Это давало возможность утверждать о начале ликвидации национального существования русского народа и использовать для этого известия обо всех случаях проводившихся акций на оккупированных территориях, делая одновременно упор на недолговечность власти новых господ. Кроме того, распространение информации об этих акциях с соответствующими комментариями помогало им снижать привлекательность «нового порядка» в глазах населения и призывать к их несоблюдению.

Одновременно партийные активисты организовывали единичные враждебные действия по отношению к немцам, что вызывало ответные меры оккупационных властей, носившие характер коллективного наказания, под которое вынужденно подпадали обычно ни в чем не повинные люди. А это, в свою очередь, быстро увеличивало число озлобленных и готовых к сопротивлению представителей различных слоев населения. Об этом подробно написано в мемуарах А. Ф. Федорова[44] «Подпольный обком действует» и Г. М. Линькова[45] «Война в тылу врага».

Следует отметить, что если политический агитатор, используя национальные чувства, первоначально пытался всего лишь пробудить готовность к сопротивлению, то вскоре выяснилось, что при умелом использовании очевидных слабостей оккупационного режима возможно также вновь укрепить в сознании широких слоев населения их веру в коммунистическое учение в его идеализированной форме. При этом факт неспровоцированного нападения в нарушение имевшегося договора со стороны Германии стал широко использоваться для показа справедливого характера войны Советского Союза.

В свете же марксистско-ленинского учения о том, что любая война носит ярко выраженный классовый характер, и согласно которому одни только ее цели являются достаточным критерием для оценки ее справедливости, немецкое продвижение вглубь советской территории преподносилось коммунистическими агитаторами в качестве образца несправедливой войны со стороны Германии. В труде «История ВКП(б). Краткий курс», опубликованном еще в 1938 году, прямо отмечалось, что существует два вида войн: а) справедливая война, которая является не завоевательной, а освободительной и преследующей цель защитить народ от нападения и попыток его угнетения или освобождения народа от ига капитализма; б) несправедливая, захватническая война, ведущаяся с целью завоевания чужих стран и превращения их народов в рабов.

При этом утверждалось, что справедливые войны соответствуют стремлениям общества к дальнейшему развитию.

Таким образом, немецкое нападение представлялось как естественное проявление империалистической классовой политики, направленной против самих основ социализма и которая непременно должна была натолкнуться на сжатый в кулак отпор со стороны первого в мире социалистического государства. А поскольку, согласно марксистскому учению, социалистическая форма построения общественной жизни всегда несет на себе отпечаток прогресса, то любая направленная против такого общественного устройства борьба является попыткой повернуть вспять исторически обусловленное дальнейшее развитие человечества.

Усилия по организации народного движения Сопротивления в целом соответствовали пропагандировавшимся еще со времен возникновения Советского государства утверждениям В. И. Ленина и других ведущих советских политиков о том, что Советский Союз рано или поздно вынужден будет вести тотальную оборонительную борьбу. Об этом подробнее можно прочитать в избранных сочинениях М. В. Фрунзе, изданных в Берлине в 1956 году.

По мнению М. В. Фрунзе, на эту борьбу советский народ заставит подняться одна только необходимость сохранения ведущей роли пролетариата, и она будет вестись не одними воинскими частями, а потребует напряжения всех народных сил и участия в ней всех без исключения представителей широких масс. В частности, в тех же сочинениях содержится его утверждение, сделанное еще в 1925 году, о том, что в подготовке страны к обороне призвана участвовать не только Красная армия, но и весь народ без исключения.

Не случайно заместитель директора Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС и руководитель коллектива по изданию «Истории Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 годов» генерал-майор Е. А. Болтин[46] в работе «О возникновении и характере Второй мировой войны 1939–1945 годов» в первом томе шеститомного труда «Германский империализм и Вторая мировая война», отмечал, что понятие «защита отечества» наполнилось в этой войне новым содержанием и что любая война капиталистического государства против СССР и других стран социалистического лагеря, не важно, большая она или маленькая, является войной реакционной и несправедливой.

Реальная действительность подтвердила верность подобного предвидения и позволила ссылаться на него в деятельности функционеров по раскрытию глаз советского народа, превратив его в руководящий политический принцип в поднятии на новый уровень убежденности в справедливости дела Советского Союза. Эта действительность помогла связать воедино требование о необходимости всеобщего участия во всенародной обороне и сложившиеся на основе жизненного опыта принципы, позволив утверждать, что вооруженное восстание против произвола и угнетения является очень эффективным методом самозащиты.

При этом следует учитывать, что данный метод наиболее соответствовал стремлению в достижении и поддержании у противника впечатления о том, что он находится в условиях постоянной угрозы для жизни со стороны враждебно настроенного окружения. Что в ответ на все чинимые им несправедливые меры и акты произвола на него обрушатся наносимые из темноты неотразимые удары возмездия народа. Ведь, по мнению советского руководства, такое впечатление должно было привести к росту у неприятеля чувства неуверенности и в конечном итоге парализовать все его военные и политические мероприятия.

Призыв советского правительства к партизанской борьбе

Несмотря на то что И. В. Сталин с самого начала своего правления настоятельно предостерегал от опасностей, угрожавших партии и армии, в случае если они не освободятся от чувства самодовольства и не будут «ежедневно и ежечасно» закалять боеготовность своего класса (и это он повторил в речи на VIII съезде ВЛКСМ в мае 1928 года), предотвратить неожиданное нападение Германии ему не удалось. И хотя советское правительство, особенно после прихода к власти Гитлера, все 30-е годы уделяло особое внимание развитию обороны и готовности к отражению внешней угрозы, которое в отдельные временные отрезки только усиливалось, немецкое наступление пришлось для Красной армии с точки зрения ее боеспособности на самый неблагоприятный момент.

Ведь она еще не оправилась после чистки 1937 года, а ее поредевший высший командный состав не пополнился соответствующим образом подготовленными людьми. В результате он не смог осмыслить уроки и опыт первой стадии мировой войны, что привело к невозможности в полной мере их использовать с военно-технической и стратегической точки зрения.

Наступавшие германские войска нанесли огромный по силе удар по моторизованным частям Красной армии, находившимся по большей части в стадии перевооружения. Одновременно советский Генеральный штаб оказался почти полностью не готовым к организации обороны с учетом новой стратегии и тактики, когда немецкие танковые клинья начали разрывать ее и осуществлять крупномасштабные прорывы на стратегическую глубину.

Тяжелые поражения советской армии в первые недели войны буквально парализовали волю высшего армейского и государственного руководства Советского Союза. Это выразилось в его неспособности ориентироваться в быстро менявшейся обстановке на фронтах и в отсутствии какого-либо внятного объяснения подобного развития событий.

В результате в руководящем звене Советского государства, за редким исключением, практически повсеместно воцарилось настроение упадничества и глубокого пессимизма. Не случайно в своем выступлении на XX съезде КПСС, опубликованном в 38-м номере газеты «Красная Звезда» от 15 февраля 1956 года, Н. С. Хрущев, в частности, так охарактеризовал поведение И. В. Сталина в первые недели войны: «Было бы неправильным не сказать о том, что после первых тяжелых неудач и поражений на фронтах Сталин считал, что наступил конец. В одной из бесед в эти дни он заявил:

– То, что создал Ленин, все это мы безвозвратно растеряли…

Сталин непосредственно вмешивался в ход операций и отдавал приказы, которые нередко не учитывали реальной обстановки на данном участке фронта и которые не могли не вести к колоссальным потерям человеческих жизней».

Получается, что И. В. Сталин сам был убежден в том, что дело В. И. Ленина было разрушено. Он обратился по радио к народам Советского Союза лишь через одиннадцать дней после начала немецкого вторжения, продекламировав при этом в общих выражениях сложившееся политическое положение, изложенное в воззвании к советскому народу о тотальной оборонительной борьбе, принятом 29 июня 1941 года Центральным комитетом Коммунистической партии Советского Союза.

И. В. Сталин разъяснил развитие германо-советских отношений до нападения Германии, защищая политику Советского Союза и подчеркивая немецкое вероломство в нарушении имевшегося договора. Он заверил народы СССР в том, что на стороне Советского Союза и героической борьбы советского народа находятся симпатии других народов, включая лучших людей Германии, которые одобряют предпринимаемые ими меры.

И. В. Сталин не стал скрывать, что над Советским государством нависла огромная опасность со стороны безжалостного врага, поставившего перед собой цель вернуть власть помещиков и восстановить царизм. «Враг жесток и неумолим. Он ставит своей целью захват наших земель, политых нашим потом, захват нашего хлеба и нашей нефти, добытых нашим трудом…» – подчеркнул он (из выступления И. В. Сталина по радио 3 июля 1941 года).

В том же выступлении И. В. Сталин указал, что напавший на СССР враг преследует также цель разрушить национальную культуру и национальную государственность свободных народов Советского Союза, их онемечивание и превращение в рабов немецких князей и баронов. Поэтому, подчеркнул он, война с фашистской Германией – это борьба не на жизнь, а на смерть. Она является не обычной войной, где сражаются друг с другом только вооруженные силы противоборствующих государств, а войной всего советского народа против фашистского порабощения, «отечественной» войной, имеющей цели не только ликвидации нависшей над Советским Союзом угрозы, но и оказания помощи всем народам Европы, вынужденных страдать под игом германского фашизма.

В выступлении И. В. Сталина содержался также приказ партии и русскому народу «не оставлять врагу ни одного паровоза, ни одного вагона, не оставлять противнику ни килограмма хлеба, ни литра горючего. Колхозники должны угонять весь скот, хлеб сдавать под сохранность государственным органам для вывозки его в тыловые районы. Все ценное имущество, в том числе цветные металлы, хлеб и горючее, которое не может быть вывезено, должно безусловно уничтожаться».

На оккупированных же врагом территориях, подчеркнул он, необходимо развернуть всеобщую народную войну. Дословно это прозвучало следующим образом: «В занятых врагом районах нужно создавать партизанские отряды, конные и пешие, создавать диверсионные группы для борьбы с частями вражеской армии, для разжигания партизанской войны всюду и везде, для взрыва мостов, дорог, порчи телефонной и телеграфной связи, поджога лесов, складов, обозов. В захваченных районах создавать невыносимые условия для врага и всех его пособников, преследовать и уничтожать их на каждом шагу, срывать все их мероприятия».

29 июня 1941 года Центральный комитет Коммунистической партии предписал всем партийным организациям в областях, над которыми нависла угроза их захвата немецкими войсками, подготовиться к подпольной работе, а И. В. Сталин 3 июля 1941 года озвучил его приказ, призвав всех проживавших на оккупированных территориях советских граждан развернуть партизанскую войну.

После этого призыва от 3 июля 1941 года во всех оккупированных германскими войсками областях Советского Союза официально началась организация партизанской войны. Коммунистической же партии на угрожаемых территориях страны поручалось интенсивное проведение подготовки нелегальной работы и связанного с ней формирования групп сопротивления, а в уже оккупированных районах – целенаправленное собирание воедино имевшихся в них сил.

Таким образом, путем провозглашения отечественной войны от всего советского народа потребовали активного участия в оборонительной борьбе. Кроме того, в том ужасающем бедственном положении, в каком он и без того оказался, опираясь на национальные идеалы, его сознательно призвали к выполнению традиционной русской миссии по освобождению народов Европы. Заложенная в национальном характере русского народа глубокая любовь к родине и базирующаяся как минимум на религиозном сознании готовность к добровольному самопожертвованию были в полной мере использованы поборниками советской системы для защиты своей политической власти.

Кроме того, основанная на национальном самосознании оборонительная борьба должна была привести и к укреплению ведущей роли Советского государства среди международного коммунизма и подготовить идеальную почву для осуществления советской политики, империалистические черты которой отчетливо проявились уже в первые послевоенные годы.

Формирование сил сопротивления

Изданный 29 июня 1941 года Центральным комитетом Коммунистической партии и Советом народных комиссаров СССР приказ по организации партизанской войны[47] вызвал кипучую деятельность среди партийных и государственных органов прифронтовых областей по мобилизации всех политических сил. Тогда же, 29 июня 1941 года, ЦК ВКП(б) принял решение о проведении диверсионной деятельности на вражеских аэродромах. В результате, по советским сведениям, уже вскоре 28 диверсионных групп под руководством первого секретаря ЦК Коммунистической партии Белоруссии П. К. Пономаренко были заброшены поблизости от аэродромов противника. Другие же группы в течение июля просочились через линию фронта в районах населенных пунктов Рославль, Лесное и Гомель.

18 июля 1941 года ЦК ВКП(б) принял новое постановление «Об организации борьбы в тылу немецких войск», которое обязывало возглавить эту борьбу все партийные, профсоюзные и комсомольские организации, а также государственные органы прифронтовых областей.

Тогда же Н. С. Хрущев по поручению ЦК ВКП(б) энергично занялся созданием нелегальных партийных и партизанских организаций. Так, буквально на второй день войны первый секретарь Ровненского обкома КП(б)У В. А. Бегма[48] получил от Н. С. Хрущева указание организовать на оккупированной территории подпольные партийные и комсомольские организации, а также партизанские отряды.

6 июля 1941 года ЦК компартии Украины и Совет народных комиссаров Украины приняли совместное воззвание к украинскому народу, в котором озвучили приказ московского Центрального комитета. В нем было подчеркнуто, что настало время, когда каждый должен до конца исполнить долг перед родиной и народом даже ценой своей жизни. Этот призыв был опубликован в газете «Советская Украина» от 7 июля 1941 года.

Воззвание обязывало трудящихся формировать партизанские отряды и диверсионные группы, взрывать дороги и мосты, нарушать линии связи, заражать склады для хранения запасов, нападать на обозы и расстраивать все мероприятия немецких властей. При этом с украинскими областными и районными партийными комитетами как организаторы народной борьбы работали представители ЦК КП(б)У М. А. Бурмистенко[49] и Д. С. Коротченко[50].

Несколько ранее, 5 июля 1941 года, на заседании ЦК КП(б)У был рассмотрен и принят детальный план создания подпольных обкомов и райкомов партии. При этом ведущие силы нелегального партийного движения подверглись тщательному отбору. В результате на Украине было спланировано и по большей части создано 23 подпольных обкома, 67 городских комитетов и 564 райкома.