Помоги проекту - поделись книгой:
— … есть способ, но и об этом поговорим позже…
Четыре часа пролетели незаметно.
Словно очнувшись, Усагин глянув на часы, воскликнул:
— Коллеги, но как я забыл!? Уже три часа пополудни. Вы же голодны. Пожалуйте ко мне. Я же тут живу, при университете. Жена давно заждалась.
— А ведь верно, поесть бы не мешало, — согласился Мишенин.
— Ну, коль Владимир Ильич согласен, так я тем более.
Квартира Усагина располагалась на втором этаже небольшого двухэтажного дома за главным корпусом университета. Оказывается, «ведомственное жилье» было давней традицией в России. С порога пахнуло теплом каменной печки, домашним уютом и печеным тестом.
Машенька у нас гости. Знакомьтесь господа, моя супруга, Мария Федоровна.
После знакомства, хозяйка, как водится, попеняла мужу, что задержался и не предупредил. По-московски долго извинялась перед гостями. При этом на столе, мановением «волшебной палочки», появились те самые разносолы, которых якобы не было, а сами гости быстро рассажены на почетные места. Гостям бросилась в глаза заполненная посудой угловая горка. По всем признакам получалось, что здесь обычно собирается немалая семья Усагиных. Еже через минуту появилось главное украшение и гордость хозяйки — расписная фаянсовая супница, из под крышки которой выглядывал серебряный половник. Рядом на блюде выросла горка пирогов, чей умопомрачительный запах слышен был еще с порога. Не обошлось и без графинчика темного стекла.
— Владимир Ильич, Борис Степанович, я просто обязан угостить вас наливочкой, не откажите, сам делал.
В голосе Усагина прозвучала столь искренняя просьба, что у хозяйки изумленно поднялись брови. Переселенцы догадывались, в каком смятении находится сейчас Иван Филиппович. Отказаться было бы нетактично, не говоря уж о пользе укрепления контакта.
— Да мы собственно и не возражаем. День был напряженный, но выжили, так отчего же не отведать.
Дальше протекал обычный разговор «за столом». Технических проблем лампы не сговариваясь не затрагивали. Гости расспрашивали хозяина, как готовится рябиновая наливка и отчего «не слышно» горечи, что за цветное фото украшает прихожую. Увидев такое в прихожей, они обомлели. Оказалось, что Иван Филиппович и здесь искал новое, стремясь усовершенствовать процесс получения цветной фотографии. В представлении переселенцев никак не уживались русско-японская война и цветная фотография, а вот на тебе — наличествовали одновременно. Подобных откровений накопилось уже немало.
Только в конце разговора Иван Филиппович нарушил «нейтралитет», высказав мысль, что такое изобретение может совершить «переворот» в науке и он полностью разделяет требования конфиденциальности.
— Владимир Ильич, Борис Степанович, я готов вам всячески содействовать, но не могли бы вы пообщаться с заведующим нашей кафедрой, профессором Умовым? Речь идет как — никак о феноменальном изобретении!
Пообщаться с профессором входило в платы переселенцев. Более того, они как раз хотели просить Усагина организовать эту встречу.
— Но мы ставим условие — господину профессору надо продемонстрировать один готовый прибор. Предельно простой. Из лампы накаливания с плохим вакуумом. А без этого никак нельзя.
С таким условием Иван Филиппович согласился, но попросил не афишировать его участия. Именно на это и рассчитывал Федотов. Успех надо было закреплять. Не грех было и поделиться, особенно осознавая — радиолампа в том виде, как ее знали переселенцы, была плодом очень многих талантливых изобретателей и ученых.
— Иван Филиппович, вы не будете возражать, если мы попросим Вас провести все измерения прибора, и опубликовать результаты?
Не очень настойчивые возражения по поводу подписи, разрешились легко — подписантам должны быть все принимающий в этом процессе участие, в том числе и профессор Умов.
— И еще, публикации должны появиться только после подачи заявок на привилегии. На этом стоим незыблемо. Кроме того, надо полагать, вы представляете, сколь много изобретений будет порождено этим прибором?
Намек был понят.
Вечернее солнце еще висело на горизонтом, но под полозьями уже поскрипывал снег. Все в природе было таким, когда днем веет весной, а к вечеру возвращается зима, но не полноценная, а будто уставшая, обессиленная. В такт неспешного движения саней, мимо проплывали дома и домишки. Вокруг все было знакомо. После сытного обеда и рябиновки на душе царило умиротворение, какое бывает, после окончания сулящего успех дела.
Вспоминая разговор с Усагиным, Владимир Ильич вновь и вновь вспоминал — он дарил! Дарил, и это взывало восторг у такого милого человека. На мгновенье ему показалось, что все трудности позади, что впереди только захватывающие перспективы. Диссонансом прозвучала мысль о неизвестном человеке за океаном, что возможно прямо сейчас испытывает такую же лампу. Потом мелькнула мысль о Усагине.
— Борис, я конечно не против, но как ты решился рассказать Усагину все тонкости?
— Ты сомневаешься в его порядочности?
— Ну… люди в этом времени честны, а потом… мне показалось, что он хороший человек.
— М-да. Сильно сказано. Ильич, проходимцев в этом мире не меньше и не больше, чем в нашем.
— Но почему? Как можно такое утверждать? — с горячностью начал Мишенин.
Глянув на математика, Федотов с тоской продекламировал:
— Эх, Ильич, Ильич. Природа человека — это, считай, мировая константа. Генетика, брат. Отсюда пропорции между праведниками и негодяями не меняется, по крайней мере, последние пару тысяч лет.
— Так уж и не меняется?
— А ты мог бы душой принять Иллиаду, сместись соотношение между добром и злом?
В чем-то Борис был прав, это констатировала математическая логика, но, как же тогда все его мысли о сегодняшнем и его родным времени? Неужели он так сильно ошибался и в природе все цинично-предопределено? На душе стало тоскливо.
У Федотова же от упоминания о Илиаде, по ассоциации мелькнула любопытная мысль:
— Вова, а ты не задумывался, что инквизиция проводила грандиозный социальный эксперимент по изменению природы человека? Лысенковцы, блин, хреновы.
— Борис! Ты о чем, какой эксперимент?
Такой зигзаг мысли товарища мгновенно отвратил математика от горестного состояния души.
— Помнишь, ты как-то высказался, что наш социализм, был грандиозный социальным экспериментом. Ты тогда еще говорил о культурном воздействии. В этом смысле разве деятельность инквизиции не была экспериментом даже большего масштаба? В логике прореху найдешь?
Борис вопросительно посмотрел на математика.
— Положительных результатов ты не учитываешь? — голос Мишенина был сух.
— Учитываю, как и положительное в нашем социализме, но геном от этих воздействий, ни каким образом не изменился. Что касается Ивана Филипповича, так бывают люди и бывают люди. Усагин украсть не может, а готовых стырить у тебя кошелек тут прорва, как и стыривших у нас общенародную. Та же шпана, их морды ты каждый день по ящику видел, — съязвил в конце Федотов.
Ильич насупился. Напоминания о воровстве власти в РФ действовали на него угнетающе, будто его самого уличали в чем-то постыдном. От этого в душе поднимался протест, хотелось, что бы при нем так не говорили. Буд-то подслушав его мысли, Борис решил закончить этот разговор.
— Ильич, не парься, все будет нормально. На ближайшее время слово свое Усагин будет держать крепко, да и посмотрим мы за ним.
— Как посмотрим? Мы будем следить?
Мишенин с ужасом представил, как сырой ночью он смотрит за окнами чужой квартиры.
— М-да, Ильич! — вздохнул Федотов. — Присматривать можно самыми разными способами.
Позже состоялся разговор с деканом факультета Николаем Алексеевичем Умовым. Профессор оказался сторонником теории мирового эфира. В своей докторской диссертации русский ученый обосновал понятие вектора потока энергии. К сожалению, в мире переселенцев чаще звучал частный случай этой теории — вектор Пойтинга, описывающий вектор потока электромагнитной волны. Свою работу Умов опубликовал за двадцать лет до господина Пойнтинга.
Действительный статский советник Его Императорского Величества профессор Умов не удовлетворился только грандиозностью перспектив «изобретения». Он потребовал раскрыть источник знаний переселенцев. На что Федотову пришлось жестко заявить, что сделать такового он не может ни при каких обстоятельствах, по причинам политического характера. Борис, не говоря ничего конкретного, дал понять, что раскрытие данного условия может привести к гибели людей уважаемых и достойных. Благо в научных кругах к противникам царизма было весьма благоприятное отношение. Уважаемому профессору пришлось с большим неудовольствием отступить.
Борис понимал, что отступление это временное. Слишком много разного рода сведений они по неосторожности успели выложить. Каждое «откровение» можно было легко объяснить, но их поток требовал принципиально иного обоснования. Оговорок же было множество. Борис как-то произнес «частота двести килогерц», а Мишенин упомянул об атомном ядре. Для жителя их мира в этом не было ничего необычного, но в девятьсот пятом году единицы частоты «Герц» еще не существовало. Большинство инженеров мира считало атом неделимым, а сомнения относительно этой парадигмы только-только появились в научной печати.
Между тем это не помешало Николаю Алексеевичу оказать переселенцам неоценимую помощь. При его содействии в лаборатории химического факультета были изготовлены колбы радиоламп. Там же изготовили аноды из молибдена и покрыли катоды барием. С самим катодом пришлось повозиться — в лампах вместо вольфрамовой нити, стояли угольные электроды. Пришлось применить нити из тантала, благо этот металл нашелся в хим. лаборатории университета.
Платины потребовалось совсем немного. В виде проволоки она пошла на изготовление сетки и выводов, что имели одинаковый со стеклом коэффициент расширения. Проволокой же крепились элементы конструкции. Лампы собирал сам Иван Филиппович, которому по мере возможности помогали его сын и Федотов. В целом дело было поставлено таким образом, что никто из «смежников» не знал истинного назначения составных частей.
Через десять дней Усагин с волнением приступил к измерениям параметров первой «серийной» радиолампы этого мира.
Глава 12
За нами следят
Зверев все ближе сходился с Владимиром Алексеевичем. Со своей стороны бывший циркач и поклонник борьбы, узнавал себя в этом молодом человеке потому с удовольствием таскал его за собой по своим репортерским делам. Как-то вернувшись с очередного репортерства, Зверев огорошил:
— А скажите-ка мне, уважаемые старички, кто у нас создал РСДРП?
— Ну там, помнится, были Плеханов и Ленин, — промямлил Федотов.
По спине пробежал холодок, в точности, как на экзамене по истории КПСС. В тот раз историю партии он сдавал Рамазану Абдулатипову, естественно, тот его с позором «вынес».
— Дмитрий Павлович, а что вас заинтересовало? — встрепенулся Ильич.
— Дык, это вот!
Зверев торжественно выложил изрядно затертую брошюру. На обложке с трудом читалось: «Шаг вперед два шага назад. В.И. Ленин».
— Изучайте!
Книга легла перед обалдевшими переселенцами. У Федотова едва не отвалилась челюсть, а у Мишенина отчетливо задрожали руки:
— О какой раритет, какой раритет! Надо обязательно посмотреть свежим взглядом.
Лицо Владимира Ильича приняло выражение примерного ученика.
— Угу, кружок юных марксистов в избе читальне. Сто лет этому свежему взгляду, — пробурчал Федотов. — А где добыл?
— На репортажи надо ходить, а не дома сидеть.
— Сам-то читать будешь?
— Я по дороге все изучил!
Прозвучало гордо.
Из вступления Федотов с изумлением узнал: первый съезд РСДРП был организован Бундом (организацией с националистическим еврейским оттенком), и Киевской рабочей газетой. Более всего Федотова поразило, что манифест РСДРП был написан противником советской власти Петром Бернгардовичем Струве. Неисповедимы пути господни!
Новости двум «домоседам» Зверев приносил постоянно. От него переселенцы узнавали о ходе либерализации всей страны. В лучших домах входило в моду заслушивать политические доклады, а риск полицейского вмешательства только обострял интерес. На такие лекции собиралась, как здесь говорили, «вся Москва». Наряду с «крайне левыми» буржуа, просвещалась титулованная аристократия. Князь Голицын любил захаживать с предводителем дворянства князем Трубецким. Завсегдатаями оказались молодые Долгоруковы. Знать обычно собиралась в португальском замке на Пречистенке, где «смотрящей» была несравненная Варвара Александровна Морозова.
Если «знатная» Москва только булькала, то молодая кипела. Молодости вообще свойственно обличение предков, нашей же в особенности. Не зря господин Гегель придумал свой закон отрицания-отрицания. Как выразился Зверев: «Студенчество оборзело не по-детски». Исключения из университетов и высылки из столицы не помогали. Представители интеллигенции и буржуазной профессуры разражались гневными отповедями в адрес правительства. Социалисты революционеры и социал-демократы стояли на линии фронтира. Все чаще звучало имя Льва Давыдовича Троцкого. На другом краю сопротивления стоял союз освобождения, что по слухам стал окучивать господин Милюков.
Одним словом, прав оказался великий писатель земли русской товарищ Солженицын — российскому обществу монархия обрыдла.
Сегодня Дима вернулся хмурый. Даже Мишенин заметил, что, попивая чай, Зверев о чем-то напряженно думает. Борис не торопил товарища.
— Вот что, братцы, — наконец решился Дима. — Мне кажется, нас ведут.
— Хм, что ты имеешь в виду? — откликнулся Борис, бросив быстрый взгляд на насторожившегося Доцента.
— А вот сопоставь. Позавчера в нашей слободке двое прижали Ильича. Бумажник отобрали. Благо сосед вышел, спугнул. Вчера я заметил двоих пришлых. Справился о них у Мишки Дроздова. Местный «смотрящий» сильно удивился и обещал навести справки. Ясно одно — это не местные.
— Ты думаешь, старьевщик? — мгновенно вник Борис.
— А давай проанализируем. Все знают, что денег у нас, как у того латыша. Кто мы для них такие? Молодой шалопай, у которого ума не хватает оприходовать богатую соседку, инженер да профессор, что бедных студентов учит. Со всех сторон мы уважаемые и почтенные люди. Так откуда растут ноги? Из поезда? Не похоже — полицаи кошельки отбирают только в околотке.
— Дима, вы думаете, на нас пошла охота? — в волнении Ильич затеребил ворот рубашки.
— Так ведь охота пуще неволи, правильно, Владимир Ильич? — весело откликнулся Дмитрий. — Доцент, ты не переживай. Мы тебе и третий бумажник купим.
После экскурсии, устроенной Гиляровским по Хитровке, Мишенин был ошеломлен. Он и представить себе не мог, что совсем рядом существует ад.
Бездомные псы и смрад гниющих отходов. Привидениями слоняющееся отребье. По сравнению с увиденным на Хитровке «его» ночлежка казалась чем-то вроде курорта. Безумные лица, пьяные драки на грани смертоубийства. Бегущая в исподнем проститутка, чем-то не угодившая клиенту. Все это Ильич увидел почти в центре первопрестольной.
Доконала Ильича баба, здоровенным задом согревающая ведро с пирожками. Тетка периодически гнусаво взрыкивала: «Пирожки, горячие пирожки с печенкой». Доценту объяснили, отчего у нее провалился нос. Итог был печален — съеденное им в трактире «Каторга» оказалось на снегу. Позже друзьям показалось, что Мишенин втайне побывал на приеме у местного «хренового» доктора.
Был еще один итог «экскурсии» — у Ильича тамошние умельцы похитили бумажник. Теперь же Доцент вновь лишился кошелька, на этот раз в результате столь странного грабежа.
— Дим, ну хватит тебе Ильича лечить, он и так со вчерашнего дня нос из дома показать боится.
— Эт точно, боится. Так нос-то зачем показывать? Нос нужен, чтобы им нюхать воздух. А показывать его нет нужды. Я правильно говорю, Ильич, или нюхать надо что-то другое?
Против ожидания Мишенин не стал огрызаться, лишь спросил, махнув рукой:
— Борис, но как нам выпутаться, если полиция бессильна?
После памятной «экскурсии» Ильич несколько дней о чем-то напряженно размышлял. Трудно сказать, что больше на него повлияло: разговоры с университетской интеллигенцией, Хитровка или все вместе. Так или иначе, но Ильич чуть трезвее стал смотреть на окружающий мир. Зверев даже высказал опасение, как бы Ильич не заделался социалистом.
Даже к идее создания спортклуба Мишенин смягчил свое отношение. И вот теперь Владимир Ильич сам высказал очевидное: во многих случаях полиция объективно ничего не могла сделать.
— Ильич, а что ты сам по этому поводу думаешь? — спросил Зверев. — Кстати, а что в таких случаях пишут в детективах?
Поделиться книгой: