Затерянные земли

Теперь он рассматривал храм, вырисовывающийся белыми стенами над гигантскими ветвями. Стены больше не были разрушенными, все выпавшие блоки встали на свои места. Прошлый визит в этот храм вместе с Торвеем казался ему не более, чем тусклой фантазией, порождением лихорадки. Но другие его посещения этого храма – визиты в образе Матлы, присутствие на церемониях священников Рхали, он помнил отлично. Он знал всех, кто участвовал в ритуале и помнил все его детали. Перед его глазами одна за другой вставали картины, он вспоминал слова странного языка и непринужденно складывал их во фразы, которые еще час назад показались бы ему самому нечленораздельной тарабарщиной.

Малта был уверен, что по крайней мере несколько сотен глаз не сводят с него пристальных взглядов, когда он вошел в храм без крыши. Тут скопилось множество людей, которые внешне напоминали арийцев. Многие лица были ему знакомы. Но сейчас на всех этих лицах было написано выражение мистического ужаса. Они были испуганными и мрачными, как ночь. Малта не мог разглядеть вокруг никаких деталей, кроме прохода в толпе, которая раздалась перед ним. Она вела прямо к камню-алтарю, вокруг которого собрались священники Рхали. Сама же богиня взирала на них почти вертикально сверху вниз, сверкая льдом со своего возвышения.

Уверенными шагами он пошел вперед. Священники в одеждах пурпурных и желтых молча встретили его. Сосчитав их, Малта неожиданно понял, что их всего шесть, вместо обычных семи. У каждого из них был в руке большой кусок серебра. А тот, у которого должен был бы быть медный нож, еще не пришел.

Торвей понял, что невозможно сосредоточиться на незаконченной монографии о этрусских могилах. Некое неясное, тревожное чувство заставило его отказаться от общения с музой археологии. В глубине его души росло раздражение, и наконец возжелав, чтобы это нудное и бессмысленное путешествие закончилось, он вышел на палубу.

Лунный свет ослепил его, и в первые несколько секунд он не заметил того, что ложе из тростника-пусто. Когда же он увидел, что Морлей исчез, он испытал странную смесь тревоги и раздражении. И еще у него возникло странное чувство, что Мор-лей не вернулся в свою каюту. Взглянув в сторону берега, он с небольшим удивлением заметил отсутствие пришвартованной лодки. Должно быть Морлей отправился взглянуть на храм в лунном свете. Торвей нахмурился, подумав об этом новом свидетельстве психического отклонения своего нанимателя. Приближение надвигающихся неприятностей охватило его. Казалось, он услышал внутри, полузнакомый голос, запрещающий ему отправиться за Морлейем. Этот нездоровый и безмерный интерес к более чем проблематичному прошлому выглядел обескураживающе или по крайней мере странно.

Очень быстро он решил, что должен делать. Спустившись в каюту, он оторвал двух шведских моряков от игры в педро, велел спустить шлюпку и отвезти его на берег. Когда они подплыли к пляже, то увидели лодку Морлея, ясно различимую в тени перистых пальм, склонившихся в сторону моря.

Торвей, не объясняя морякам цель его прогулки, велел высадить его на берег и возвращаться на судно. Потом он по хорошо протоптанной тропинке направился в сторону храма, поднимаясь по склону к центру острова.

Шаг за шагом продвигаясь вперед, он снова стал замечать странное изменение растительности.

Откуда взялись эти папоротники и первобытно выглядящие цветы? Конечно, всему виной сверхъестественная игра лунного света, который искажал очертания знакомых пальм и кустов. Ничего подобного днем он не замечал, и так или иначе, существование таких растений было невозможно. Тогда постепенно в душе его зародились ужасные сомнения и замешательство. Потом у него возникло невыразимо ужасное ощущение, что происходит что-то неправильное, по ту сторону всего того, что он знал как общепринятое и поддающееся рациональной проверке. Отвратительные, фантастические мысли, чужие, ненормальные желания рождались в его мозгу, когда он смотрел на горящую колдовским светом, сияющую луну. Он дрожал от отвращения, но настойчивые воспоминания – не его воспоминания – принуждая, гнали его вперед. Что же, спрашивается, случилось с ним? Он сходил с ума подобно Морлейю? Залитый лунным светом остров превратился в бездонную бездну, порожденную безумной фантазией – в безымянный ужас, в котором он тонул.

Он пытался заставить себя мыслить рационально, поверить в безопасность простых вещей. А потом совершенно неожиданно, ничему не удивляясь, понял, что он больше не Торвей.

Теперь он знал настоящую цель, ради которой прибыл на остров – торжественный обряд, в котором он должен был сыграть ужасную, но необходимую роль. Предопределенный час должен был скоро наступить – верующие, жертва и шесть его товарищей-священников ждали его в храме Рхали.

Без помощи священников Матла вытянулся на холодном алтаре. Сколько времени он пролежал так, он не мог сказать. Но наконец раздался шорох и ропот пронесся по толпе. Матла понял – прибыл седьмой священник.

Все страхи оставили его, словно боль и земные страдания остались для него позади. Но он знал, словно и впрямь это уже было с ним, как будут выглядеть медный нож и серебряный кубок, и как эти предметы будут использованы.

Он лежал, пристально глядя в бледные небеса, он смутно видел людей, следящих за ним, лицо наклонившегося над ним седьмого священника. Лицо показалось ему вдвойне знакомым… Но он многое забыл. И не пробовал вспомнить. Ему казалось, что белая луна сильно приблизилась, сойдя со своей астрономической орбиты, чтобы выпить кровь очередной жертвы. Ее свет слепил неземным сверканием, но он видел, как сверкнул нож, прежде чем погрузиться в его сердце. Мгновение, и волна боли прокатилась через его тело, как будто оно было глубокой пропастью. А потом внезапная тьма затмила небеса и божественный лик Рхали, и все вокруг, даже боль стер черный туман вечного ничто.

Все утро Свенсон и его моряки терпеливо ждали возвращения с острова Морлея и Торвея. Когда наступил полдень, а археологи все еще отсутствовали, Свенсон решил, что пора бы отправиться на поиски.

Хоть он и получил приказ утром отправляться в Сан-Франциско, он не мог уплыть без Торвея и Морлея.

Вместе с частью из команды он отправился на остров, поднялся на холм, где белели руины. Храм без крыши был пуст. Сначала Свенсон и моряки искали археологов, а потом испугались, найдя следы высохшей крови в большом углублении сбоку от алтаря.

Они высадили на берег остальную часть команды и продолжали поиски весь день, буквально обшарив небольшой островок, однако без результата. Аборигены соседних островов ничего не знали о Морлее и Торвее, но были необычайно сдержанны, даже признавая свое невежество. Не существовало такого места, где могли бы спрятаться два археолога, да и причин для такого поведения у них не было. В итоге Свенсон и его люди бросили поиски. Если бы они обладали достаточным воображением, то, наверное, решили бы, что археологи растворились в прошлом…

Атлантис

Теперь над его куполами вода,

И бури морские ревут непрерывно.

Куда же величие делось, куда…

Но толща воды, как покров неразрывный

Все гасит мольбы. Мрачный вид городов,

Где храмы опутали травы морские,

Куски галеонов лежат расписные

И кракенов род тут живет.

И купол – не небо, а море над ним,

А призрачный свет сквозь навес-балдахин

Раскрасил алтарь в цвет горячей крови,

Там словно ползучие лозы легли

На камень, которому тысячи лет.

Где флот мертвецов и живой жизни нет.

Последнее колдовство

Колдун Малигрис сидел в самой верхней комнате своей башни, возведенной на коническом холме над самым сердцем Сарана – столицы Посейдонии. Выстроенная из темного камня, добытого глубоко в недрах земли, твердого, как мифический адамант, эта башня возвышалась над крышами и куполами города, словно зловещая мощь Малигриса отбрасывая мрачную тень на умы людей.

Однако ныне Малигрис был стар, и всей мрачной энергии его очарования, всех ужасных и любопытных демонов, находившиеся под его властью, всех страхов, которые он вызывал в сердцах королей и прелатов, оказалось недостаточно, чтобы разогнать черную скуку, пожиравшую колдуна. Он восседал на троне, который был инкрустирован костями мастодонтов со вставками ужасных и загадочных нитей красного турмалина и голубых кристаллов. Отсюда он взирал на город через полукруглое окно с рыжеватым стеклом. В такие минуты его белые брови сходились в единую линию. Его глаза были холодными и зелеными, как лед древних плавучих льдин. Его борода отчасти белая, отчасти черная, с серовато-голубым оттенком, ниспадала до коленей, скрывая большинство извивающихся кабалистических знаков, покрывавших его одежды. Вокруг чародея лежали различные аксессуары колдовского искусства: черепа людей и чудовищ, несколько барабанов из кожи грифов, и трещотки из костей и зубов крокодила, которые используются при прочтении некоторых заклинаний, склянки, заполненные черными или янтарными жидкостями, кощунственный способ использования которых не было известен ни одному обычному человеку. Мозаичный пол комнаты был покрыт шкурами огромных черных и серебристых обезьян. Над дверью комнаты висела голова единорога, в которой проживал знакомый демон Малигриса давно принявший образ гадюки с бледно-зеленым брюхом и пепельными пятнами. Повсюду лежали книги: древние издания, связанные змеиной кожей и медными зажимали, подернутыми зеленью. Эти тома содержали ужасные знания Атлантиды: пентакли, которые давали власть над демонами земли и луны; заклятия, которые преобразовывали и разлагали элементы; руны забытого языка Гипербореи, которые давно забыты, и которые, если их произнести вслух были смертоноснее чем яд и любое приворотное зелье.

Но, хотя все эти вещи и мощь, которую они символизировали, наводили ужас и вызывали зависть всех конкурирующих магов, мысли Малигриса были темны из-за неумолимой меланхолии. Усталость переполнила его сердце, как пепел заполняет очаг, когда огонь уже потух. Маг сидел неподвижно, размышляя, в то время как солнце скользило вниз по склону, снижаясь над городом и погружаясь в море… Сквозь зеленовато-желтое стекло оно напоминало золотой призрак, окруженный рубиновым ореолом – оно горело, словно глаза демона. Но в размышлениях мага не было ни света, ни огня пожара, ни перехода к темноте, которая скрывала будущее. Он, словно слепец, бродил среди теней памяти, искал всюду, но напрасно. И все его воспоминания были переполнены золотом и блеском, дни триумфа, которые были подкрашены мерцающим пламенем, темно-красным и фиолетовым из имперских лет. Но кругом был холод и туман, а весь огонь превратился в угасающие, едва тлеющие угольки. Потом Малигрис стал искать среди воспоминаний юности, обратившись к туманным, далеким, невероятным годам, где перед ним горела лишь одна звезда – единственное воспоминание, все еще искрящееся от блеска – воспоминание о девушке Нилисе, которую он любил в те дни, когда жажда познания некромантии затопила его душу. За десятилетия жизни, переполненной различными заботами, сверхъестественными событиями и опасностями, он почти забыл об этой Нилисе. Но теперь вспоминая это стройное, невинное дитя, которое он любил в молодости, когда еще был строен и молод и бесхитростен – девушку, которая неожиданно умерла от загадочной лихорадки незадолго до того, как они должны были сочетаться законным браком, маг помрачнел, стал больше похож на призрак, а в глубине его ледяных глаз зажглись огни, подобные свету язычков пламени мертвецкой. Мысленно он вновь стал молодым – юнцом, бродившим по долине Мерос, вдоль потока Земандера вместе с очаровательной Нилисой, наблюдая за рождением летних звезд в небесах, за потоком, за блеском глаз его возлюбленного.

А потом обратившись к демонической гадюке, проживающей в голове единорога, Малигрис заговорил с низкой, монотонной интонацией, словно размышлял вслух:

– Гадюка, за много лет до того, как ты поселилась в этой голове единорога, чтобы жить рядом со мной, я знал одну девушку. Она была прекрасная и в то же время хилая, как орхидея из джунглей и умерла, как умирают орхидеи… Гадюка, ты знаешь, я – тот самый Малигрис, сосредоточение всех тайных знаний всего запрещенного, что есть в земле, в воздухе и в море относительно солнечных и лунных демонов. А вот что касается мертвых? Интересно, если я пожелаю, разве я не смогу завести себе девушку вроде Нилисы, такую же юную и красивую, и держать ее вдали от могилы? Она могла стоять бы здесь передо мной в вечерних лучах этого осеннего солнца.

– Да, господин, – ответила гадюка голосом с тихим шипением, от которого мурашки по коже шли. – Вы – Малигрис, и все волшебство, вся мощь некромантии подчиняется вам, все заклятия и пентаграммы известны вам. Если хотите, то отыщите эту девушку – Нилису – среди мертвых, вызовите ее, и тогда вы сможете созерцать ее, а с помощью колдовства вернуть ей очарование, какое было у нее до поцелуя кладбищенских червей.

– Гадюка, но будет ли это правильным… не потеряю ли я что-то при этом? Не произойдет ли что-то о чем я буду потом долго сожалеть?

Гадюка, казалось, заколебалась. А потом медленно и печально прошипела:

– Малигрис может делать так, как пожелает. Кто, кроме Малигриса может решить, хорошо это или плохо?

– Другими словами, ты не хочешь сказать мне как поступить? – это было скорее утверждение, чем вопрос, но гадюка больше ничего не говорила.

Малигрис какое-то время сидел задумчиво, положив подбородок на ладони. А потом он вскочил, так что дрогнули разом его морщины и стал собирать из различных уголков комнаты, с полок черного дерева, из шкатулок с золотыми, медными и колдовскими замками различные ингредиенты, необходимые для колдовства. Он начертил на полу круги, разжег кадила, в которые был насыпан специальный порошок, и стал громким голосом читать длинный, узкий свиток серого пергамента, на который фиолетовыми и ярко-красными чернилами были нанесены строки заклятия для ритуала вызова усопших. Курения кадил – синие, белые и фиолетовые сгустились в густые облака и быстро заполнили комнату, словно толстые вращающиеся колонны, поднимающиеся из глубин Леты[3]. Солнечный свет потух, сменившись бледным, как свет луны, неземным мерцанием. Голос некроманта обрел нечеловеческую, торжественную медлительность. Колдун дочитал свиток, торжественно скандируя каждую строчку. И когда свиток закончился, эхо последних звуков заклятия заглохло в полостях могил. Когда же цветные пары рассеялись, занавеси словно раздвинулись. Но бледный неземной жар все еще переполнял палату, и между Малигрисом и дверью над которой в голове единорога жил демон, стояла Нилиса, точно такая, какой она была в год своей смерти, гибкая, подобная унесенному ветром цветку. Она улыбалась, как могут улыбаться лишь молодые. Хрупкая, бледная, одетая просто. Цветущий анемон был в ее черных волосах. Ее глаза были, как бездонное весеннее небо. Точно такой запомнил ее Малигрис, и при виде ее старое сердце чародея забилось быстрее, словно в лихорадке.

– Ты – Нилиса? – спросил он. – Та самая Ни-лиса, которую я любил в поросшей миртом долине Мерос, в золотые дни, которые ушли как мертвые эпохи в безвременную даль.

– Да, я – Нилиса, – ее голос звучал тихо, словно серебряный ручеек, эхом отзываясь в памяти старого волшебника…

Но пока он пристально глядел на нее и слушал, в душе его росли сомнения – сомнения как абсурдные, так и невыносимые: неужели эта та самая Нилиса, которую он знал? Или все же было некое неуловимое отличие, слишком незаметное, чтобы он смог определить, в чем тут дело. Ни время, ни смерть были ни при чем… может быть его подвело колдовство и что-то он не смог восстановить? Ее ли это были глаза, ее ли блестящие волосы, ее ли стройная и податливая фигурка? Та ли это девушка, которую он помнил? Колдун никак не мог понять, прав он или нет, и сомнения навалились на него свинцовой плитой. Сердце чародея переполнилось мрачным отчаянием, душащим, словно пепел. Он внимательно осмотрел девушку, быстро и внимательно, и чем больше он смотрел на Ни-лису, тем меньше она походила на девушку из его детства. Не такими прекрасными были ее брови и губы, не столь тонкие и не столь резко очерчены. Ее стройное тело стало еще стройнее, локоны выглядели более темными на фоне бледной шеи. В душе Малигриса вновь воцарилось отчаяние, а на миг возродившаяся надежда угасла. Больше он не верил ни в молодость, ни в любовь, ни в красоту. Само воспоминание о таких вещах казалось ему теперь сомнительным миражом… Таких вещей и вовсе быть не могло… Все было правильно, ни тени, ни серости, ни пыли – только пустота, тьма и холод, и огромный вес невыносимой усталости навалился на плечи колдуна, причиняя ему невероятные муки.

Голосом тонким и дрожащим – слабой пародией на его прежний голос, он произнес заклятие, уничтожающее призрак. Тело Нилисы растаяло, словно дым, и лунный свет сменили солнечные лучи. Малигрис повернулся к гадюке и проговорил печальным голосом:

– Почему ты не предупредил меня?

– А мое предупреждение помогло бы? – вопросом на вопрос ответил демон. – Вы же сами все знали, Малигрис, кроме того, что могли узнать, лишь проведя эксперимент.

– Что ты имеешь в виду? – недоуменно поинтересовался чародей. – Устроив этот эксперимент я не познал ничего кроме тщеславия мудрости, бессилия колдовства, ничтожности любви и обманчивости памяти… Скажи мне, почему я не смог вспомнить, какой была при жизни Нилиса – та, которую я знал?

– Та, которую вы вызвали, и в самом деле была Нилиса, – ответила гадюка. – Ваше искусство некромантии невозможно превзойти, но никакая некромантия не сможет вернуть вам вашу молодость, пылкое, бесхитростное сердце, которое любило Нилису, и горящий взор, которым вы ее тогда созерцали. Но вы, мой повелитель, должны были сами пройти этот урок.

Смерть Малигриса

В глухую полночь, когда в далеком Саране ярко горели фонари, а медленные осенние облака укутывали звезды, король Гадерион послал в спящий город двенадцать своих самых верных немых слуг. Они, как скользящие сквозь забвение тени, рассеялись во тьме. Вскоре каждый из них вернулся в мрачный дворец, ведя с собой закутанных в саван существ, не менее молчаливых, чем сами слуги Гадериона.

И вот уже двенадцать могущественнейших колдунов Сарана ощупью пробирались во тьме извилистых кипарисовых аллей в королевском саду… Они спускались по подземным коридорам и лестницам, все ниже и ниже, и наконец собрались все вместе под сводчатыми гранитными потолками подземелья во дворце Гадериона.

Вход в это подземелье охраняли хищные демоны, подчиняющиеся самому главному магу Маранапиону, который уже долгое время был советником короля. Подземелье неярко освещал единственный фонарь, сделанный из кроваво-красного граната. Здесь Гадерион, без короны, в пурпурном одеянии, походившем на грубую власяницу, ожидал колдунов, сидя на троне из известняка. Маранапион находился от него по правую руку, неподвижный, закутавшийся в саван. Перед ним стоял треногий столик; на этом столике в серебряном сосуде покоился огромный синий глаз убитого циклопа, от которого, как говорили, великий маг получает таинственные видения. Маранапион пристально вглядывался в этот глаз, зловеще мерцающий в свете гранатового фонаря.

По всему было видно, что король собрал двенадцать колдунов по делу чрезвычайной важности и секретности. То, в какой поздний час и как таинственно их вызвали, место собрания, ужасные страхи у дверей подземелья, одеяние Гадериона, – все указывало на необходимость соблюдать строжайшую секретность.

Ненадолго в подземелье воцарилось молчание. Двенадцать колдунов, склонив почтительно головы, ждали, когда заговорит Гадерион. И вот король прерывающимся и хрипящим голосом прошептал:

– Что вы знаете о… Малигрисе?

Услышав это ужасное имя, колдуны вздрогнули и побледнели. Все же один из стоящих впереди ответил Гадериону.

– Малигрис обитает в своем черном замке, возвышающемся над Сараном. Посейдонис всецело принадлежит ему. Он – верховный владыка и господин всех королей и колдунов.

– Демоны всех пяти стихий прислуживают ему, – продолжил второй колдун. – Тысячи людей видели, как они парят, словно птицы, над его замком или ползают ящерицами по его стенам.

– Малигрис сидит в своем высоком замке, – молвил третий, – и в полнолуние все города Посейдониса приносят ему дань. Он забирает десятую часть от груза каждого корабля, требует долю серебра и ладана, золота и слоновой кости, предназначенных для храмов. Его богатства больше сокровищ затонувшей Атлантиды…

– Малигрис стар, как Луна, – добавил четвертый. – Он будет жить вечно, сражаясь со смертью с помощью черной магии Луны. Смерть сама стала рабыней в его замке и трудится среди других рабов, поражая врагов Малигриса.

– Многое из сказанного вами было достоверным в прежние времена, – таинственно молвил король. – Сейчас же есть основания сомневаться в этом, так как… Малигрис, возможно, мертв!

Колдунов охватил трепет.

– Нет же, – сказал колдун, который утверждал, что Малигрис бессмертен. – Ибо как такое могло случиться? Двери его дворца сегодня вечером были открыты, и служители морского бога, неся жемчуг и пурпурную краску, шли к Малигрису, который восседал на своем высоком троне из слоновой кости. Он принял дары холодно, не проронив ни звука, как и всегда. Его слуги, наполовину люди, наполовину обезьяны, молча унесли дань.

– Этой самой ночью, – продолжал первый колдун, – я видел неизменные огни в мрачном замке, которые горели над городом, словно глаза Таруна – бога зла. И слуги замок не покинули, как они сделали бы в случае смерти мага – люди бы услышали их вой и плач.

– Да, этим бы людей и обманули, – согласился Гадерион. – Ведь Малигрис всегда был гением притворства и обмана. Но среди нас есть один, кто может увидеть правду. Это Маранапион. Сейчас он с помощью глаза циклопа разыскивает своего заклятого врага – Малигриса.

Тут Маранапион вздрогнул и вышел из транса. Он поднял взгляд блестящих глаз на Гадериона, но взгляд его был непроницаем.

– Я видел Малигриса, – сказал он, поворачиваясь к колдунам. – Много раз я наблюдал за ним таким образом, думая узнать какие-нибудь секреты его волшебства. Я следил за ним в полдень, вечером на закате, беспросветной тоскливой ночью… Он всегда сидит на огромном троне из слоновой кости в высоком зале своего замка, будто медитируя. Его руки всегда цепко держатся за подлокотники, немигающие глаза его все время смотрят сквозь оконное стекло на небеса, где появляются лишь звезды и облака. Таким он остается уже тринадцать месяцев. И каждый день его чудовищные слуги приносят ему еду и питье, а через некоторое время уносят все нетронутое. Я никогда не видел ни малейшего движения его губ или тела. Вот почему я полагаю, что Малигрис мертв, а гниению и разложению он не подвластен благодаря огромной силе своей черной магии. И хотя сейчас он мертв, его могущество страшной грозовой тучей висит над Посейдонисом.

Опять подземелье погрузилось в безмолвие.

Почти незаметное выражение торжества появилось на лице Гадериона, ведь он хотел освободиться от власти Малигриса.

Среди двенадцати колдунов не было никого, кто желал бы верховному магу добра или не боялся бы его, и поэтому они восприняли сообщение о смерти владыки всех королей и колдунов радостно, но все же с недоверием. Некоторые сомневались, полагая, что Маранапион ошибается, а благоговейный страх перед верховным магом отражался, как в темных зеркалах, на лицах всех двенадцати колдунов. Маранапион, который ненавидел Малигриса больше остальных, так как последний своей магической силой и колдовским искусством превосходил его, стоял в стороне с непроницаемым выражением лица.

Король Гадерион внезапно сказал:

– Не ради праздности собрал я вас здесь, о колдуны Сарана, но ради дела. Воистину, может ли мертвый волшебник угнетать нас? Здесь есть какая-то тайна. Нужно действовать осторожно, потому что природа магии Малигриса еще не разгадана. Я созвал вас с тем, чтобы сильнейшие из вас вместе с Маранапионом подумали, как разоблачить этот обман и доказать всем людям и демонам, что верховный маг мертв.

Несколько минут двенадцать колдунов о чем-то совещались и спорили. Те, кто больше всех боялся выступить против Малигриса, стали умолять Гадериона отпустить их. В конце концов из двенадцати остались семеро.

На следующий день по всему острову Посейдонису распространился слух о смерти владыки всех королей и колдунов. Многие не верили этому, так как вера в могущество Малигриса была словно выжжена в душах людей каленым железом. Хотя кое-кто и вспоминал, что в течение прошлого года совсем немногие видели верховного мага, и он, казалось, никого и ничего вокруг себя не замечал, не произносил ни слова, а лишь пристально смотрел в окно, будто думая о вещах, скрытых от других.

Потом некоторые стали утверждать, что Малигрис медитирует и скоро очнется. Другие же, напротив, говорили, что он умер, а выглядит, как живой, благодаря чарам и заклинаниям. Но никто из людей не осмеливался проникнуть в высокую башню мрачного замка, власть Малигриса над Сараном оставалась непоколебимой.

Среди тех пяти волшебников, которые, убоявшись бороться против Малигриса, попросили у Гадериона позволения уйти, были два брата, Нигон и Фастул. Теперь же, когда все вокруг говорили о смерти верховного мага, они набрались храбрости и решили бороться против его могущества.

Братья, стыдясь своей былой нерешительности и желая восстановить хорошее мнение о себе в глазах остальных семи волшебников, задумали весьма дерзкий план.

Когда безлунная ночь вторглась в город, принеся с собой неясный свет мерцающих сквозь облака звезд, Нигон и Фастул пробрались к холму в самом центре Сарана, где Малигрис в незапамятные времена воздвиг свой страшный замок.

Этот холм густо зарос кипарисами, хвоя которых даже на солнце оставалась тусклой и черной.

Поднимаясь по лестнице, Нигон и Фастул съежились и задрожали от страха, когда сильный порыв ветра угрожающе качнул навстречу им какой-то сук. Капли дождя казались им плевками демонов, отовсюду доносились отвратительные стоны и визг.

Огни замка мерцали за качающимися ветвями деревьев и, казалось, удалялись по мере того как братья поднимались все выше и выше по ступеням лестницы. Не единожды Нигон и Фастул уже пожалели об этом своем столь безрассудном поступке. Наконец, без каких-либо помех они добрались до главного входа. Двери были распахнуты настежь, разливая в темноту спокойный неяркий свет.

Братья решили, что лучше всего им войти в замок, не таясь. А если бы кто-нибудь стал спрашивать их, за чем они пришли, то они бы ответили, что хотят узнать у Малигриса, кто является самым правдивым прорицателем на острове.

Внезапно налетевший с моря ветер завыл, словно стая демонов. Он швырнул в лицо братьям полы их собственных накидок. Стоило им переступить порог замка, и они уже не слышали визга бури и не ощущали бешеного натиска ветра. Сделав всего лишь шаг, они словно очутились в мешке, так там было тихо.

Братья огляделись и увидели кариатид из черного мрамора, мозаику из драгоценных камней и огромное количество фантастических гобеленов, а воздух был пропитан сладковатым запахом смерти и тлена. Их охватил невольный трепет при мысли о том, что Малигрис действительно мертв. Но видя, что вход в замок никто не охраняет, колдуны приободрились и продолжали подниматься в башню замка по мраморной лестнице.

В ярком свете ламп и факелов братья разглядывали бесценные сокровища. Столы из черного дерева, инкрустированные жемчугом и белыми кораллами, полотна серебристой парчи с искусными узорами, шкатулки, доверху наполненные великолепными украшениями, нефритовые и агатовые статуэтки богов. Все это добро собиралось веками, а сейчас лежало, небрежно сваленное в кучи, никак не охраняемое, как будто специально приготовленное для воров.

Разглядывая сокровища вокруг себя, Нигон и Фа-стул переходили из одной комнаты в другую, и никто их не останавливал и ни о чем не спрашивал. Так они добрались до зала на самом верху башни, где Малигрис обычно принимал посетителей.

Здесь, как и везде, двери были распахнуты настежь и лампы горели неистово ярко. Колдунам очень захотелось унести с собой из замка хоть малую толику виденных ими богатств. Братья осмелели: замок казался заброшенным. Теперь они полагали, что здесь никого, кроме мертвого мага нет, и поэтому вошли в зал без особых колебаний.

Как и все залы внизу, этот был полон драгоценностей. На полу лежали книги черной магии в металлических и бронзовых переплетах, глиняные и золотые кадила, пузырьки из небьющегося хрусталя. В самом центре зала сидел верховный маг на своем старинном троне из слоновой кости, уставясь остекленевшими неподвижными глазами в ночную тьму.

Сейчас же, вспоминая губительную власть, которой обладал Малигрис, и демонические тайны, которые он знал, и чары, которыми он обладал, недоступные для других волшебников и колдунов, Нигон и Фастул почувствовали, что страх снова возвращается в их души.

Со смиренным видом, опустив глаза, они двинулись вперед, не переставая почтительно кланяться. Затем, согласно своему плану, Фастул громко вопросил Малигриса о своей судьбе.

Ответа не последовало. Братья, подняв головы, начали разглядывать сидящего мага и совершенно успокоились. Только смерть могла сделать лицо таким белым и так сомкнуть навсегда окоченевшие губы. Глаза мага были как темные ледяные пещеры, и в этих зеркалах души слабо отражался свет факелов, висящих на стенах зала.

Борода верховного мага отливала сединой, наполовину оставаясь черной, как смоль; щеки впали, обрисовывая резкие очертания черепа. Серые и ужасно сморщенные кисти рук, на которых мерцали прекрасные бериллы и рубины, крепко сжимали подлокотники трона.

– Истинно, – зашептал Нигон. – Здесь нет ничего, что бы напугало нас. Смотри, это всего лишь разлагающиеся останки, которые очень скоро станут, как и положено, кормом для червей.

– Да, – согласился Фастул. – Но этот сидящий на троне человек был в свое время самым могущественным магом их всех. Даже кольцо на его мизинце – сильнейший талисман, а рубин в перстне с его большого пальца может вызывать демонов со дна морского. В книгах, которые лежат на полу этого зала – секреты умерших Богов и тайны бессмертных планет. В пузырьках – настои, вызывающие чудесные видения, и зелья, способные оживить мертвецов. И мы можем свободно взять с собой все, что захотим.