Троцкий, Сталин, коммунизм

Здесь же вновь был поднят вопрос и о партийной демократии:

«Документ Комиссии нападает очень ожесточенно на заявление т. Бухарина о бюрократизации в партии. Документ цитирует старую брошюру т. Ленина против криков о бюрократизме. Документ обвиняет т. Бухарина (а следовательно, и солидаризировавшегося с ним т. Рыкова) в том, что он “повторяет” Троцкого. Все эти замечательные аргументы могут быть с успехом применены и к “Обращению ЦК о самокритике”. Если ряд товарищей считает, что “Обращение” уже устарело, что самокритику нужно приостановить, что бюрократизм у нас вовсе не так силен и т. д. – тогда нужно сказать об этом открыто. Мы, однако, не согласны с тем, что нужно отменять “Обращение”. Точно так же мы не согласны с фактической отменой партийных прав, предоставленных членам партии уставом»[253].

Однако тот факт, что поворот политики партии резко влево был в целом правильным, похоронил все ссылки на «сползание к троцкизму». Сталин и его сторонники с успехом отвергли эти обвинения как клеветнические, в свою очередь, проводя параллель между «левыми» и «правыми» как одинаково антипартийными фракциями, которые прикрываются борьбой за демократию, проводя мелкобуржуазный курс. Сталин охарактеризовал правоуклонистов следующим образом:

«Эта группа, как видно из ее заявления, имеет свою особую платформу, которую противопоставляет политике партии. Она требует, во-первых, – вопреки существующей политике партии – снижения темпа развития нашей индустрии, уверяя, что нынешний темп развития индустрии является “гибельным”. Она требует, во-вторых, – тоже вопреки политике партии – свертывания строительства совхозов и колхозов, утверждая, что колхозы и совхозы не играют и не могут играть серьезной роли в развитии нашего сельского хозяйства. Она требует, в-третьих, – тоже вопреки политике партии – установления полной свободы частной торговли и отказа от регулирующей роли государства в области торговли, утверждая, что регулирующая роль государства делает невозможным развитие торговли.

Иначе говоря, группа Бухарина является правоуклонистской, капитулянтской группой, ратующей не за ликвидацию капиталистических элементов города и деревни, а за их свободное развитие.

Одновременно группа Бухарина выступает против чрезвычайных мер в отношении кулачества и “чрезмерного” обложения кулаков налогами, бесцеремонно обвиняя партию в том, что она, применяя эти меры, якобы ведет, по сути дела, политику “военно-феодальной эксплуатации крестьянства”. Это смехотворное обвинение понадобилось Бухарину для того, чтобы взять под свою защиту кулаков, смешав при этом и свалив в одну кучу трудовое крестьянство и кулачество.

Группа Бухарина требует, чтобы партия коренным образом изменила свою политику в духе платформы этой группы»[254].

Все инициативы правых отвергались с порога по причине их умеренности, и любой такой прецедент использовался для дискредитации уклонистов. Как пишет К. Скоркин, «в апреле 1929 года состоялся Пленум ЦК ВКП(б). На нем Бухарина критиковал не И.В. Сталин, а секретарь ЦК ВКП(б) В.М. Молотов. Он обвинил его в сопротивлении наступлению на капиталистические элементы. А.И. Рыков предложил тогда в связи с дефицитом хлебных запасов у государства закупить за границей 50–100 млн пудов хлеба. Но это предложение И.В. Сталин очень жестко и грубо отверг.

Он заявил: «В настоящее время задача состоит в том, чтобы проявить нам должную стойкость и выдержку, не поддаваться на лживые обещания отпуска хлеба в кредит и показать капиталистическому миру, что мы обойдемся без ввоза хлеба. Это не только мое мнение. Это мнение большинства Политбюро».

На пленуме выступил и Н.И. Бухарин. Он заявил: «Вы новой оппозиции не получите! И ни один из нас никакой “новой” или “новейшей” оппозиции возглавлять не будет»[255].

Последнее высказывание характерно: в отличие от левой оппозиции, бухаринцы себя борцами против линии партии официально не признавали и объявили о поддержке партийной политики сразу же после своего поражения. Формально разгром правой оппозиции завершился на Пленуме ЦК ВКП(б) в ноябре 1929 года, когда Бухарин и его соратники были осуждены как оппортунисты-фракционеры, а сам Бухарин выведен из состава Политбюро ЦК ВКП(б)[256]. И уже на XVI съезде летом 1930 года правые выступали в поддержку партийного курса. «С начала и до конца права оказалась партия, и с начала и до конца оказались не правы мы», – заявил, например, в своем выступлении на съезде Михаил Томский[257].

С удалением сторонников Бухарина из руководства совпал и новый, еще более решительный поворот партийной политики. Это было не случайно – у сталинцев исчезли все внутрипартийные помехи для произвольной смены курса. Видя, что классовая борьба в СССР, особенно на селе, все более разгорается, сталинская команда решила не ждать больше и направить острие пролетарской диктатуры на административное объединение крестьян в коллективные хозяйства, а также уничтожение сельской буржуазии путем раскулачивания. Это превосходило все, даже наиболее «левые» проекты социалистического строительства, имевшие место в ходе дискуссии в большевистской партии 1920-х годов.

7 ноября 1929 года в «Правде» была опубликована статья Сталина «Год великого перелома», констатирующая успехи социалистического строительства. В связи с этим было заявлено о необходимости увеличения плановых заданий:

«В самом деле, если, во-первых, капитальные вложения в крупную промышленность в прошлом году составляли свыше 1600 млн руб., причем из них около 1300 млн ушло на тяжелую промышленность, а капитальные вложения в крупную промышленность в этом году составляют свыше 3400 млн руб., причем из них свыше 2500 млн уйдет на тяжелую промышленность; если, во-вторых, валовая продукция крупной промышленности за прошлый год дала 23 % роста, причем тяжелая промышленность в том числе дала рост на 30 %, а валовая продукция крупной промышленности на текущий год должна дать рост на 32 %, причем тяжелая промышленность в том числе должна дать рост на 46 %, – то разве не ясно, что проблема накопления для построения тяжелой промышленности не представляет уже для нас непреодолимых трудностей.

Как можно сомневаться в том, что мы идем вперед ускоренным шагом по линии развития нашей тяжелой индустрии, обгоняя старые темпы и оставляя позади нашу “исконную” отсталость?

Можно ли удивляться после всего сказанного, что предположения пятилетки оказались в истекшем году превзойденными, а оптимальный вариант пятилетки, считающийся у буржуазных писак “недосягаемой фантастикой” и приводящий в ужас наших правых оппортунистов (группа Бухарина), превратился на деле в минимальный вариант пятилетки?»[258]

Положения этой программной статьи нашли отражения и в решениях ноябрьского Пленума ЦК ВКП(б), установившего значительно увеличенные цифры промышленного строительства в СССР. На селе началась сплошная коллективизация, сопровождавшаяся раскулачиванием. Резолюция пленума заявляла: «1929/30 г. должен быть годом дальнейшего и значительнейшего шага вперед в деле обобществления сельского хозяйства. Посевные площади совхозов должны возрасти до 3,3 млн га против 1,8 млн га в 1928/29 г., соответственно в колхозах – до 15 млн га против 4,3 млн га»[259].

С кулацкой же верхушкой деревни было решено покончить путем насильственного раскулачивания, «ликвидации кулака как класса». В условиях обострения классовой борьбы этот экстремальный путь, который так решительно отвергал Сталин на XIV съезде партии в декабре 1925 года, оказался единственно возможным[260].

Одновременно с началом «форсированного» строительства социализма 21 декабря 1929 года был впервые широко отмечен юбилей Сталина, которому исполнялось 50 лет. Именно данная юбилейная кампания провозгласила его единоличным вождем в партии и стране. Причем по всем признакам это была именно спланированная партийным руководством «идеологическая реформа». Н. Капченко пишет:

«Сталин, желая, видимо, продемонстрировать свою скромность и выставить себя всего лишь в качестве верного ученика и последователя В.И. Ленина, не разрешил устраивать торжественное заседание для своего чествования. Вопрос о его юбилее был внесен в повестку дня заседания Политбюро. В решении ПБ и Президиума ЦКК от 20 декабря 1929 г. значилось: “Заявление Калинина в связи с 50-летием Сталина”. Очевидно, на этом заседании были определены формат и масштабы празднования юбилея вождя. Внешне они носили хотя и не помпезный характер, но были довольно внушительными. Газета “Правда” от 21 декабря почти целиком была посвящена юбиляру. Государственное издательство выпустило небольшой по формату и довольно скромный по объему сборник под названием “Сталин”. Помимо приветствий ИККИ, ЦК ВКП(б), биографии Сталина и приложения, в котором перечислялись различные организации, приславшие юбиляру свои поздравления, в него вошли статьи, раскрывающие различные стороны деятельности Сталина. Вот полный перечень помещенных статей: “Рулевой большевизма” (М. Калинин), “Сталин и индустриализация страны” (В. Куйбышев), “Сталин и партия” (Л. Каганович), “Сталин и Красная Армия” (К. Ворошилов), “Сталин как вождь Коминтерна” (Д. Мануильский), “Сталин и дело большевизации секций Коминтерна” (О. Куусинен), “Теоретик и практик” (Г. Крумин), “Сталин как теоретик ленинизма” (В. Адоратский), “Сталин и национальная политика ленинской партии” (Н. Попов), “Твердокаменный большевик” (С. Орджоникидзе), “Революционер-большевик” (Ем. Ярославский), “Стальной солдат большевистской партии” (А. Микоян), “Ленинец, организатор, вождь” (А. Бубнов), “Сталин – продолжатель дела Ленина” (М. Савельев), “Отрывки воспоминаний” (А. Енукидзе), “Штрихи” (Демьян Бедный).

Основные оценки содержались в приветствии ЦК. В нем говорилось:

“С первых же дней твоей работы как профессионального революционера, строившего под руководством Ленина первые ячейки большевистской организации, ты проявил себя как верный, лучший ученик Ленина. Из непосредственных учеников и соратников Ленина ты оказался самым стойким и последовательным до конца ленинцем. Ни разу на протяжении всей своей деятельности ты не отступал от Ленина как в своих теоретических, принципиальных позициях, так и во всей практической работе…

Величайшие успехи социалистического строительства, достигнутые партией, неразрывно связаны с твоим именем, с твоей упорной, непримиримой борьбой за генеральную линию партии.

С твоим именем неразрывно связаны невиданные в истории человечества темпы индустриализации страны и решительного перевода деревни на рельсы коллективного и крупного социалистического хозяйства, смелая атака на кулака, развертывание социалистического соревнования и самокритики. Ты, как никто другой, сочетал в себе глубокое теоретическое знание ленинизма с умением смело претворять его в жизнь на различных этапах революционной борьбы.

Это помогло партии с наименьшей затратой сил и времени успешно справиться с труднейшими историческими задачами, это помогло партии сохранить действительное ленинское единство ее рядов.

Как подлинный ленинец ты боролся за единство партии не ценой уступок оппортунизму, а смелой, непримиримой борьбой со всякими проявлениями оппортунизма.

Именно поэтому терпели крах жалкие попытки всех врагов партии противопоставить Центральный комитет тебе…”

Приветствие заканчивалось здравицей – “Да здравствует железный солдат революции – т. Сталин!”»[261].

Есть свидетельства того, что подобная кампания возвеличивания вызвала неприятие у части ветеранов партии, даже являвшихся сторонниками Сталина во внутрипартийной борьбе предыдущих лет:

«На этот счет сохранились дневниковые записи одного из функционеров Московского комитета партии, впоследствии профессора политэкономии А. Соловьева. Вот что он написал в своем дневнике: “19 декабря. Бауман (в то время первый секретарь МК партии. – Н.К.) информировал о подготовке празднования 50-летнего юбилея т. Сталина. Празднование намечено широко по всей стране: приветствия, собрания, митинги, популяризация. Агитпроп ЦК по заданию Оргбюро предложил всем местным организациям широко организовать присылку приветствий, публикацию статей о т. Сталине, присвоение его имени разным предприятиям и районам. Ягода (тогда заместитель председателя ОГПУ. – Н.К.) и Литвин-Седой (один из старейших членов партии. – Н.К.) высказали возмущение. Никогда в партии не практиковалось личное чествование работников: тов. Ленин был решительно против. Это возвышение личности над партией, карьеризм. Но Бауман возразил, нельзя идти одному МК против всех. Большинством принято небольшое приветствие”.

Запись от 22 декабря: “Конечно, т. Сталин великий человек. Но не слишком ли чрезмерны похвалы? Выходит, т. Сталин выше т. Ленина, выше всей партии? Может быть, я не прав, но чувствуется в этих грандиозных похвалах некоторая искусственность, не все искренно. Где скромность, которую требовал т. Ленин и требует партия в своих решениях? Как мог допустить т. Сталин такое излишнее восхваление? У меня начинают возникать о нем сомнения, действительно ли он такой великий.

25 декабря. На сессии ЦИК СССР прослушал доклады Рыкова и Кржижановского о пятилетнем плане и Литвинова о международном положении. Потом чествовали т. Сталина. Очень сильно превозносили. Раньше говорили “партия Ленина”, теперь стали говорить “партия Ленина – Сталина”. В перерыве встретился с Подвойским (один из руководителей ВРК во время революции в Петрограде в октябре 1917 года. – Н.К.), возмущается слишком крикливым чествованием. Говорил, у т. Сталина было такое множество ошибок, что следовало бы говорить скромнее, а не выпячивать себя наравне с Лениным и даже выше. Это неправильная ориентация партии и принижение ее роли. Очень резко отозвался о Кагановиче, Стецком (в то время был заведующим агитпропом ЦК. – Н.К.) и Микояне. Это они, говорит, приложили руку к восхвалению, из-за угодничества”»[262].

Однако же юбилей 1929 года был, как известно, только началом. В дальнейшем возвеличивание вождей советской пропагандой неизменно присутствовало в жизни СССР как сталинского, так и более позднего периода.

Как относиться к этому ставшему отличительной чертой первого рабочего государства (а позже и большинства других социалистических стран) «культу личности»? Казалось бы, для всякого культурно развитого современного человека, тем более коммуниста (который по определению не верит в «идолов» и «героев», видя как достоинства, так и недостатки любого политического деятеля), культ Сталина представляет собой глупость, унижающую достоинство как рабочего государства в целом, так и любого его гражданина. Но даже сегодня мы видим как доходящий до карикатуры культ вождей в КНДР с ее «азиатской спецификой», так и стремление многих российских левых групп воспроизводить культ Сталина либо создавать культы вокруг собственных вождей. Тем более в СССР 1920–1930-х годов отношение широких масс к созданию «героев» было другим. Культ не был порождением воли именно Сталина – примеры, когда он пытался ограничить восхваления, например негативно отозвавшись о книге «Рассказы о детстве Сталина», широко известны, и их достоверность не отрицается даже самыми радикальными антисталинистами[263].

Особенно резко Сталин отозвался о культе в интервью писателю Лиону Фейхтвангеру от 8 января 1937 года:

«Неприятно, когда преувеличивают до гиперболических размеров. В экстаз приходят люди из-за пустяков. Из сотен приветствий я отвечаю только на 1–2, не разрешаю большинство их печатать, совсем не разрешаю печатать слишком восторженные приветствия, как только узнаю о них. В девяти десятых этих приветствий – действительно полная безвкусица. И мне они доставляют неприятные переживания.

Я хотел бы не оправдать – оправдать нельзя, а по-человечески объяснить, – откуда такой безудержный, доходящий до приторности восторг вокруг моей персоны. Видимо, у нас в стране удалось разрешить большую задачу, за которую поколения людей бились целые века – бабувисты, гебертисты, всякие секты французских, английских, германских революционеров. Видимо, разрешение этой задачи (ее лелеяли рабочие и крестьянские массы): освобождение от эксплуатации – вызывает огромнейший восторг. Слишком люди рады, что удалось освободиться от эксплуатации. Буквально не знают, куда девать свою радость.

Очень большое дело – освобождение от эксплуатации, и массы это празднуют по-своему. Все это приписывают мне, – это, конечно, неверно, что может сделать один человек? Во мне они видят собирательное понятие и разводят вокруг меня костер восторгов телячьих»[264].

Однако безудержные славословия повторяли как рядовые люди, так и высокие партийные начальники. Такова была выстроенная система – ей требовался единоличный лидер, который «знает, как надо». Был общественный запрос на «Ленина сегодня», коим и был провозглашен Сталин. Заслугой тому были его успешная политика, огромные достижения СССР, осуществленные, несмотря на все трудности.

Борьба между сталинской группой и сторонниками Бухарина стала последним этапом партийных дискуссий 1920-х годов и при этом последним внутрипартийным столкновением вокруг общепартийной линии, которое происходило открыто, с полемикой на партийных мероприятиях и в советской печати. Правые были разгромлены и вынужденно согласились с линией партии. Одновременно в эти же годы окончательно перестала быть сколько-нибудь значимой силой и левая оппозиция: большая часть ее участников отказалась от оппозиционных взглядов, оставшиеся пребывали в заключении и ссылках. Сам Лев Троцкий в январе 1929 года был выслан из страны, его и оставшихся ему верных сторонников партийная пропаганда демонизировала в качестве «контрреволюционеров», откровенно передергивая документы оппозиции, пользуясь их недоступностью для широких масс.

Характерный пример – опубликованная в конце 1928 года заметка Сталина «Докатились», в которой Троцкий и его сторонники обвинялись в борьбе против пролетарской диктатуры на основании, в частности, признания ими допустимости рабочих стачек в СССР[265]. При этом партийные вожди не вспоминали, что возможность стачек в борьбе против бюрократических извращений рабочего государства допускал, как крайний случай, и Ленин[266]. Троцкий также в этот период писал о допустимости стачек в СССР очень осторожно:

«Вопрос о применении платформы к каждому данному этапу и к каждому конкретному вопросу, например, к очередной колдоговорной кампании, представляет свои самостоятельные трудности, которые могут быть разрешены только при участии местных, заводских, цеховых единомышленников. Основная наша директива, решающий критерий в этой области – повышение реальной заработной платы. Насчет размеров этого повышения мы выбираем путь переговоров с хозяйственниками, с советскими, партийными и профессиональными органами. Стачка, как указывает резолюция XI съезда партии, есть самое крайнее средство, но отнюдь не незаконное, не антипартийное и не антисоветское. Участие большевика-ленинца в стачке и в руководстве ею может явиться партийным долгом большевика-ленинца, если испробованы все другие пути для обеспечения законных, т. е. реально осуществимых требований массы. Степень реальной осуществимости может быть определена, как уже сказано, путем переговоров, где представители рабочих выслушивают все объяснения и по-настоящему заглядывают в книги. Через кого ведутся переговоры? Это зависит от степени недовольства массы и от силы ее напора. В подходящих случаях большевики-ленинцы будут требовать выбора специальных комиссий, делегаций и пр. для переговоров с Губотделом союза, с Губкомом партии, для хождения в редакции газет, а затем и во все самые высокие учреждения, с точными записями всех хождений по мукам и с докладами перед общим собранием»[267].

То есть стачка упоминается как крайнее, но допустимое средство, если переговоры зашли в тупик, хотя в целом «мы выбираем путь переговоров», создания «специальных комиссий» и т. д. Естественно, упоминаемое Сталиным определение Троцкого политики партии как «керенщины наизнанку», то есть сползания к буржуазной политике, были неверны, однако обвинение левой оппозиции в превращении в «подпольную антисоветскую организацию» было также далеко от реальности. Троцкисты критиковали политику Сталина в рамках коммунизма, осуществляли то, что ранее считалось законным правом каждого партийца.

В результате «криминализации» деятельности всех оппозиционных течений партийное руководство и его политика впервые после Октябрьской революции оказались вне критики. И такое положение сохранялось вплоть до Перестройки. На протяжении следующих шести десятков лет открытая критика партийного курса и первых лиц партии в СССР стала невозможной. Это явилось одной из основополагающих черт советского социализма, чертой несомненно негативной. Дальнейшая практика показала, что «неприкасаемость» генеральной линии и вождей, «криминализация» любых выступлений против них очень легко оборачивается против марксистов.

Однако генеральная линия сталинского руководства при всем этом была именно коммунистической. Поворот конца 1920-х годов вовсе не был случайным «ультралевым зигзагом», как полагал поначалу Троцкий и многие его сторонники. Это было массированное наступление на советский капитализм, приведшее к созданию основ социалистического строя в СССР. Напомним, что под социализмом мы понимаем, согласно определению Ленина, государственно-капиталистическую монополию, обращенную на пользу всего народа и потому переставшую быть капиталистической.

Отличительной особенностью социалистического строительства в СССР было то, что диктатура пролетариата вытаскивала страну из глубокой отсталости, во многом делала то, что недоделал капитализм. Такова была уникальная ситуация, сложившаяся в России в начале XX века, – рывок на пути социального прогресса, который бы поставил бы ее в один ряд с наиболее развитыми капиталистическими странами, оказался невозможен к осуществлению капиталистическими методами. Социалистическая революция вынуждена была во многих вопросах выводить страну хотя бы на уровень, соответствующий «передовому капитализму». Этот момент хорошо выражен в известнейшем высказывании Сталина:

«Задержать темпы – это значит отстать. А отсталых бьют. Но мы не хотим оказаться битыми. Нет, не хотим! История старой России состояла, между прочим, в том, что ее непрерывно били за отсталость. Били монгольские ханы. Били турецкие беки. Били шведские феодалы. Били польско-литовские паны. Били англо-французские капиталисты. Били японские бароны. Били все – за отсталость. За отсталость военную, за отсталость культурную, за отсталость государственную, за отсталость промышленную, за отсталость сельскохозяйственную. Били потому, что это было доходно и сходило безнаказанно. Помните слова дореволюционного поэта: “Ты и убогая, ты и обильная, ты и могучая, ты и бессильная, матушка Русь”. Эти слова старого поэта хорошо заучили эти господа. Они били и приговаривали: “ты обильная” – стало быть, можно на твой счет поживиться. Они били и приговаривали: “ты убогая, бессильная” – стало быть, можно бить и грабить тебя безнаказанно. Таков уже закон эксплуататоров – бить отсталых и слабых. Волчий закон капитализма. Ты отстал, ты слаб – значит ты неправ, стало быть, тебя можно бить и порабощать. Ты могуч – значит, ты прав, стало быть, тебя надо остерегаться. Вот почему нельзя нам больше отставать»[268].

Далеко не случайно эти слова являются одним из любимых мест в сталинском собрании сочинений среди разного рода «патриотических сталинистов». Н. Капченко, принадлежа именно к таким сторонникам Сталина, комментирует сталинскую цитату:

«Такая постановка вопроса руководителем партии коммунистов, помимо всего прочего, выражала не только чисто классовые устремления и цели большевиков по строительству социалистического строя. Она носила гораздо более широкий, поистине универсальный характер, а потому под ней могли подписаться без всякого насилия над своими убеждениями даже противники советской власти. Именно в универсальности постановки вопроса о ликвидации отсталости страны состояла сила сталинской позиции. В конце концов вопрос о том, что большевики делали это, стремясь упрочить свой строй и свою власть, отодвигался на второй план по сравнению с общеисторической значимостью решения данной проблемы для государства в целом. Сталин сумел соединить классовые цели своей партии с общенациональными целями и устремлениями многонационального населения всего советского государства. Именно в этом заключался главный источник жизненной силы такого курса»[269].

В этих словах есть доля правды – советский социализм по необходимости соединял в себе классовые и «общенациональные» устремления. В этом была как его сила, так и слабость. С одной стороны, идея преодоления отсталости способствовала консолидации всех граждан СССР, включая мелкобуржуазную их часть, не разделявшую по сути пролетарскую коммунистическую программу, однако понимавшую, что победа контрреволюции означала бы огромный откат назад, к дореволюционной дикости. Эта консолидация сыграла немалую роль в великих успехах СССР 1930–1940-х годов, однако она же и привела к компромиссам коммунистов с мелкобуржуазной идеологией, уступкам буржуазному мировоззрению, которое в условиях тех лет было тоже прогрессивным для массы советских людей, вышедших из феодального еще бытия[270].

Форсированное социалистическое строительство последовавших лет включало в себя немало зигзагов, наступлений и отступлений. Первый период сталинского «большого скачка» (1929–1932) сопровождался пропагандой, во многом напоминавшей времена военного коммунизма. Следствием встряски стало введение карточного распределения всех товаров: как продовольственных, так и промышленных. Известный автор троцкист Вадим Роговин приводит такой пример:

«Когда в начале первой пятилетки советское руководство пошло на введение карточек, это трактовалось сталинской пропагандой не как вынужденная временная мера, а как ступень к полной ликвидации рыночных отношений, прямому безденежному распределению продуктов. “Торговля и рынок, как связующее звено между десятками миллионов мелких земледельцев и крупной промышленностью, – утверждалось, например, в передовой журнала “Большевик”, – начинают преодолеваться, поскольку на базе растущей крупной промышленности начинает преодолеваться мелкое хозяйство в земледелии”»[271].

В эти, самые тяжелые годы вновь показало свою силу умение Сталина и его соратников лавировать, вовремя менять политику и выдвигать новые лозунги. «Ультралевизна» во многих вопросах сдерживалась, политика партии корректировалась в тех случаях, когда сопротивление мелкобуржуазных слоев становилось слишком упорным и могло привести к массовому восстанию. Самый известный пример – отступление партийного руководства в вопросе о коллективизации, нашедшее свое выражение в статье Сталина «Головокружение от успехов»[272] и постановлении ЦК ВКП(б) от 14 марта 1930 года «О борьбе с искривлениями партлинии в колхозном движении»[273]. Это было ответом на массовое сопротивление крестьянства начавшейся в конце 1929 года политике сплошной коллективизации – по данным Н. Верта, в 1930 году в СССР произошло 14 тысяч крестьянских выступлений против коллективизации, в которых участвовало около 3 миллионов человек, при этом на март пришлось 6500 выступлений и беспорядков[274]. Сталин, таким образом, очень вовремя скорректировал партийную политику, перейдя к более мягким методам коллективизации, отказавшись от грубого и немедленного принуждения к вступлению в колхозы, что и обеспечило успех коллективизации в течение последующих лет.

При этом ответственность за ошибки по определению падала на низовых исполнителей – как говорилось выше, сложившаяся система предполагала, что критиковать первых лиц могут только они сами, критика же со стороны автоматически считалась «фракционной деятельностью», «троцкизмом» и т. д. В отчетном докладе Сталина на XVI съезде партии летом 1930 года он прямо заявил:

«То, что свобода фракционной склоки интеллигентских групп не есть еще внутрипартийная демократия, что проводимая партией развернутая самокритика и колоссальная активность партийных масс являются проявлением действительной и подлинной внутрипартийной демократии, – этого троцкизму не дано понять»[275].

Таким образом, социалистическая демократия в СССР с конца 1920-х годов функционировала лишь на низовом уровне. Более того, в определенные периоды руководство специально поощряло использование демократических механизмов партийцами и вообще рядовыми гражданами в целях борьбы с нежелательными элементами в партии и стране. Таковы были кампания по самокритике конца 1920-х годов[276] или меры по пресечению культов местных партийных руководителей, принятые в периоды «Большого террора» 1937–1938 годов, о чем будет сказано ниже. Высшие же партийные эшелоны ВКП(б), в первую очередь члены Политбюро, осуществлявшие руководство пролетарской диктатурой в СССР, оказались в положении военных начальников, приказы которых не обсуждаются, а сами начальники открыто не критикуются, во всяком случае до тех пор, пока они не сняты с должности.

Многие официальные партийные документы первой половины 1930-х годов отражали происходивший переходный этап, когда самые высшие руководители плохо представляли, каковы перспективы социалистического строительства в СССР, насколько быстро удастся разрешить основные задачи созидания нового общественного строя в условиях изолированной страны. Явное забегание вперед и завышенные ожидания содержали, например, «Директивы к составлению второго пятилетнего плана народного хозяйства СССР (1933–1937 гг.)», принятые XVII конференцией ВКП(б), состоявшейся в январе-феврале 1932 года:

«XVII конференция ВКП(б) считает, что огромные природные богатства страны, большевистские темпы социалистического строительства, растущая активность широких масс рабочих и колхозников и правильная линия партии полностью обеспечивают такое развертывание производительных сил социалистического хозяйства во втором пятилетии, на основе которого будут окончательно ликвидированы капиталистические элементы в СССР. Конференция считает, что основной политической задачей второй пятилетки является окончательная ликвидация капиталистических элементов и классов вообще, полное уничтожение причин, порождающих классовые различия и эксплоатацию, и преодоление пережитков капитализма в экономике и сознании людей, превращение всего трудящегося населения страны в сознательных и активных строителей бесклассового социалистического общества»[277].

Подобные заявления, естественно, являлись следствием «головокружения от успехов», пожалуй, в еще большей степени, чем левацкие загибы (порожденные во многом директивами высшего руководства) первого периода коллективизации. Никакое бесклассовое общество в столь короткие сроки построить было невозможно, и в СССР классы никогда не исчезали. Построенная к середине 1930-х годов общественно-экономическая система была величайшим достижением прогресса человечества. Впервые в одной из стран земного шара элементы коммунизма, в первую очередь в лице плановой экономики, начали преобладать над остатками капитализма, и такое положение сохранялось в СССР в течение нескольких десятилетий. Но социализм в СССР был классовым обществом, состоявшим из рабочего класса, класса колхозного крестьянства и социальной прослойки – интеллигенции. Между этими слоями сохранялись существенные различия, выражавшие различие между умственным трудом и физическим, между городом и деревней. Без устранения этих различий невозможно и отмирание деления общества на классы[278].

Сохранявшееся классовое разделение предполагало и сохранение товарно-денежных отношений, товарного обмена между городом и деревней, между принадлежащей рабочему государству промышленностью и сельскохозяйственным сектором, в котором господствовали коллективные хозяйства, то есть не государственная, а групповая собственность. Колхозы, при всей радикальности методов и темпов их создания в СССР, представляли собой промежуточную, компромиссную между капитализмом и социализмом форму организации сельского хозяйства.

Товарно-денежные отношения, порождаемая ими мелкобуржуазная психология предполагали и сохранение материального неравенства, значительной разницы в оплате труда различных категорий работников. Эта еще одна примета советского социализма приобрела большое значение, когда «военно-коммунистические» иллюзии первой пятилетки были разрушены.

Своего рода рубежом социалистического строительства стал XVII съезд ВКП(б), «съезд победителей». На нем ближайшие цели партии были скорректированы – в частности, Сталин обрушился на «левацкую болтовню» о скорой отмене денег, их якобы превращении в простые расчетные знаки и о «переходе к прямому продуктообмену»[279].

Также были осуждены стремления к немедленному установлению полного равенства. Сталин сформулировал понимание равенства при новом, социалистическом строе, которое при всей марксистской основательности отличалось и слабыми местами, которые проявляли затем себя весь период существования СССР. Сталин заявил по поводу иллюзий той части партийцев, которые считали возможным быстрое избавление от всех пережитков капитализма:

«А между тем, среди одной части членов партии имеется изрядная путаница по этому вопросу. Считают, что, объявив артель основной формой колхозного движения, партия отдалилась от социализма, отступила назад от коммуны, от высшей формы колхозного движения – к низшей. Почему, спрашивается? Потому, оказывается, что в артели нет равенства, так как там сохраняется разница в потребностях и в личном быту членов артели, тогда как в коммуне есть равенство, так как там уравнены и потребности, и личное бытовое положение ее членов. Но, во-первых, у нас нет больше таких коммун, где бы существовали поравнение, уравниловка в области потребностей и личного быта. Практика показала, что коммуны наверняка погибли бы, если бы они не отказались от уравниловки и не перешли на деле на положение артели. Стало быть, нечего ссылаться на то, чего нет уже в природе. Во-вторых, всякому ленинцу известно, если он только настоящий ленинец, что уравниловка в области потребностей и личного быта есть реакционная мелкобуржуазная нелепость, достойная какой-нибудь первобытной секты аскетов, но не социалистического общества, организованного по-марксистски, ибо нельзя требовать, чтобы у всех людей были одинаковые потребности и вкусы, чтобы все люди в своем личном быту жили по одному образцу. И наконец: разве среди рабочих не сохраняется разница как в потребностях, так и в их личном быту? Значит ли это, что рабочие стоят дальше от социализма, чем члены сельскохозяйственных коммун?

Эти люди, очевидно, думают, что социализм требует уравниловки, уравнения, нивелировки потребностей и личного быта членов общества. Нечего и говорить, что такое предположение не имеет ничего общего с марксизмом, ленинизмом. Под равенством марксизм понимает не уравниловку в области личных потребностей и быта, а уничтожение классов, т. е. а) равное освобождение всех трудящихся от эксплуатации после того, как капиталисты свергнуты и экспроприированы, б) равную отмену для всех частной собственности на средства производства после того, как они переданы в собственность всего общества, в) равную обязанность всех трудиться по своим способностям и равное право всех трудящихся получать за это по их труду (социалистическое общество), г) равную обязанность всех трудиться по своим способностям и равное право всех трудящихся получать за это по их потребностям (коммунистическое общество). При этом марксизм исходит из того, что вкусы и потребности людей не бывают и не могут быть одинаковыми и равными по качеству или по количеству ни в период социализма, ни в период коммунизма.

Вот вам марксистское понимание равенства»[280].

Данная формулировка, без сомнения, правильно оппонировала представлению о социализме и коммунизме как о грубой уравнительности «казарменного» типа. Вместе с тем она не учитывала, что и в рамках обобществленной экономики возможно значительное неравенство, ведущее к буржуазному перерождению определенных слоев социалистического общества. Сегодня мы, имея горький опыт поражения социализма, должны помнить об этом. Неравенство при социализме, даже умирающем, очень далеко отстоит от того неравенства, которое является нормой буржуазного общества. Однако и оно может превышать оптимальные для социализма пределы, препятствуя отмиранию классов и мелкобуржуазной идеологии в массах. В СССР это неравенство осуществлялось в следующих формах.

1. Установления различных окладов разным категориям работников. Часто это различие было весьма значительным, уровень жизни различных слоев советских людей при формальном классовом равенстве мог быть очень разным.

2. Различного качества централизованного снабжения – спецраспределители, спецпайки, спецбольницы и т. д. для руководства и передовиков производства.

Оба этих фактора затем продолжали существовать весь период жизни СССР, к концу, к Перестройке все более приобретая черты антагонистического разделения среди советских людей. Это разделение происходило в необычной форме, вместо «есть деньги – нет денег» основной точкой различия зачастую было «есть доступ к дефицитным товарам благодаря должностям и связям – нет такого доступа в результате отсутствия всего упомянутого».

«Сейчас несравненно более острое значение имеет та разница между “прослойками”, которая определяется их отношением не к средствам производства, а к предметам потребления. Область распределения является, конечно, только “надстройкой” по отношению к области производства. Однако, для повседневной жизни людей решающее значение имеет именно область распределения. Под углом зрения собственности на средства производства разница между маршалом и подметальщицей, между главой треста и чернорабочим, между сыном наркома и беспризорным является не “коренной”. Но одни из них занимают барские квартиры, пользуются несколькими дачами в разных местах страны, имеют в своем распоряжении лучшие автомобили, и давно забыли, как чистят собственные сапоги; другие живут нередко в деревянном бараке, без перегородок, ведут полуголодное существование и не чистят сапог только потому, что ходят босиком. Сановнику эта разница кажется лишь “некоторой”, т.-е. не заслуживающей внимания. Чернорабочему она не без основания кажется “коренной”», —

резонно отмечалось в одной из публикаций органа троцкистов «Бюллетень оппозиции» в середине 1930-х годов по поводу сложившейся в СССР системы расслоения[281].

Обуржуазившиеся партийные работники («номенклатура»), не имевшие частной собственности, но все более по образу жизни и психологии приближавшиеся к эксплуататорским классам капиталистических стран, сыграли, как известно, немалую роль в уничтожении социализма. Хотя, разумеется, таковыми были далеко не все представители номенклатуры – говорить о «превращении номенклатуры в буржуазию» нельзя, это был лишь один из источников формирования буржуазного класса. Причем перестроечная антикоммунистическая пропаганда смогла ловко воспользоваться фактами вопиющего социального расслоения среди жителей СССР для обоснования необходимости возвращения к капитализму, по сути своей предполагающего куда большее неравенство.

И надо признать, что старт значительному материальному расслоению в СССР, в условиях уже победившего социализма, ликвидации буржуазии, был дан именно сталинским руководством, отменившим в 1932 году партмаксимум – ограничение в доходах для партийцев, занимающих руководящие должности[282].

Естественно, советская «элита», особенно того времени, не была паразитической – эти люди руководили огромными всемирно-историческими свершениями, рискуя всем, в том числе своими жизнями, в плане неизбежной гибели в случае контрреволюционного переворота и репрессий со стороны высшего руководства за провалы в работе. Сталинская команда избрала в качество главного метода поощрения работников материальный, не имея в этом плане альтернативы, вопрос можно ставить лишь о пределах этого поощрения.

Это касалось не только руководства, но и рядовых граждан. Самый известный пример – стахановское движение. В ходе него работников, добившихся успехов в повышении производительности труда, целенаправленно и, как правило, заслуженно восхваляли все советские СМИ. Примером при этом были не только высокие трудовые навыки и чувство любви к социалистической Родине (у многих, естественно, искреннее), но и высокие заработки и прочие материальные блага, достававшиеся рекордсменам.

В годы второй пятилетки (1933–1937) ситуация в СССР постепенно стабилизировалась, период потрясений, связанный с перестройкой экономической системы, постепенно завершался, провалы, подобные крестьянским выступлениям 1930 года или массовому голоду 1933 года, больше не происходили. В 1934–1935 годах была отменена карточная система, повышался уровень доходов рабочих и колхозников, сталинская фраза «Жить стало лучше, жить стало веселее», относящаяся к этому периоду, в целом была справедлива[283]. Конечно, рост шел от крайне низкого уровня, но надо понимать, что этот уровень был унаследован СССР от царской России и «догнать и перегнать» передовые капиталистические страны по всем пунктам, включая уровень потребления, изолированная страна, выбиравшаяся из «средневековья», возможности не имела при всех достижениях нового общественного строя. Бараки, коммуналки, карточное снабжение, периодический голод – ужас для современного жителя развитой страны, но с точки зрения среднего гражданина СССР 1930-х годов все это было обыденностью, и относительное улучшение ситуации чувствовалось очень хорошо.

Успехи социалистического строительства были закреплены в новой Конституции СССР, принятой в 1936 году. В ходе разъяснения широким массам сути новой Конституции Сталин заявил о достижении в СССР социалистического строя «в основном». Формулировка, прозвучавшая 25 ноября 1936 года в докладе «О проекте Конституции Союза ССР» на Чрезвычайном VIII Всесоюзном съезде Советов, выглядела таким образом:

«Начать хотя бы с того, что наша промышленность выросла за этот период в гигантскую силу. Теперь уже нельзя назвать ее слабой и технически плохо оснащенной. Наоборот, она базируется теперь на новой, богатой современной технике с сильно развитой тяжелой индустрией и еще более развитым машиностроением. Самое же главное в том, что капитализм изгнан вовсе из сферы нашей промышленности, а социалистическая форма производства является теперь безраздельно господствующей системой в области нашей промышленности. Нельзя считать мелочью тот факт, что наша нынешняя социалистическая индустрия с точки зрения объема продукции превосходит индустрию довоенного времени более чем в семь раз.

В области сельского хозяйства вместо океана мелких единоличных крестьянских хозяйств с их слабой техникой и засилием кулака мы имеем теперь самое крупное в мире машинизированное, вооруженное новой техникой производство в виде всеобъемлющей системы колхозов и совхозов. Всем известно, что кулачество в сельском хозяйстве ликвидировано, а сектор мелких единоличных крестьянских хозяйств с его отсталой средневековой техникой занимает теперь незначительное место, причем удельный вес его в сельском хозяйстве в смысле размера посевных площадей составляет не более 2–3 процентов. Нельзя не отметить тот факт, что колхозы имеют сейчас в своем распоряжении 316 тысяч тракторов мощностью в 5 миллионов 700 тысяч лошадиных сил, а вместе с совхозами имеют свыше 400 тысяч тракторов мощностью в 7 миллионов 580 тысяч лошадиных сил.

Что касается товарооборота в стране, то купцы и спекулянты изгнаны вовсе из этой области. Весь товарооборот находится теперь в руках государства, кооперации и колхозов. Народилась и развилась новая, советская торговля, торговля без спекулянтов, торговля без капиталистов.

Таким образом, полная победа социалистической системы во всех сферах народного хозяйства является теперь фактом.

А что это значит?

Это значит, что эксплуатация человека человеком уничтожена, ликвидирована, а социалистическая собственность на орудия и средства производства утверждена как незыблемая основа нашего советского общества.

В результате всех этих изменений в области народного хозяйства СССР мы имеем теперь новую, социалистическую экономику, не знающую кризисов и безработицы, не знающую нищеты и разорения и дающую гражданам все возможности для зажиточной и культурной жизни…

Наше советское общество добилось того, что оно уже осуществило в основном социализм, создало социалистический строй, то есть осуществило то, что у марксистов называется иначе первой, или низшей, фазой коммунизма. Значит, у нас уже осуществлена в основном первая фаза коммунизма, социализм. Основным принципом этой фазы коммунизма является, как известно, формула: “от каждого – по его способностям, каждому – по его труду”. Должна ли наша Конституция отразить этот факт, факт завоевания социализма? Должна ли она базироваться на этом завоевании? Безусловно должна. Должна, так как социализм для СССР есть то, что уже добыто и завоевано»[284].

Весьма показательно, что в документах этого периода, как и в последующих, советский социализм уже не характеризуется в качестве бесклассового общества. На место амбициозных проектов отмирания классов и всех пережитков капитализма в течение одной пятилетки пришла более реалистическая формулировка, описывающая как социалистическое общество, сложившееся в СССР к 1936 году. Его суть выражалась в формуле «от каждого – по его способностям, каждому – по его труду», которая, в отличие от идущей от Маркса формулы полного коммунизма, являлась порождением именно идеологии сталинской ВКП(б). Естественно, эта формула социализма не всегда соответствовала реалиям СССР – и трудиться советским людям порой приходилось совсем не по способностям, а на пределе всех сил, и для распределения по труду не было четких критериев, которые позволили бы объективно оценить различие в ценности разных видов труда, например рабочего и управленца. Тем не менее в СССР реальностью стал новый общественный строй, который с полным основанием можно называть социалистическим, в отличие как от капиталистического, так и от коммунистического. Социализм сочетал в себе элементы того и другого, будучи переходным обществом.

Основы социалистического строя состояли в следующем.

1. Собственность социалистического государства на все промышленные предприятия и землю.

2. Коллективизированное сельское хозяйство, сведение частного сектора в нем к незначительной величине.

3. Экономика, развивающаяся по единому плану в масштабах всей страны, исключавшая безработицу.

4. Общественные фонды потребления (жилье, медицинское обслуживание, санаторно-курортное лечение и т. д.).

Все это стало возможным к середине 1930-х годов благодаря огромным успехам индустриализации, коллективизации и культурной революции в СССР. Это был уникальный опыт строительства нового общества, впоследствии не превзойденный ни в одном рабочем государстве (все они так или иначе копировали опыт СССР, а многие не дошли и до его уровня в плане строительства социализма).

Таким образом, советские люди во главе со Сталиным и его соратниками стали первопроходцами в деле прогресса человечества, выходящего за пределы формаций, основанных на эксплуатации человека человеком. Эти совершенно «неизведанные дали» не могли не порождать и ошибок, в том числе связанных с переоценкой успехов. Одной из таких серьезных ошибок, сделанных руководством ВКП(б) по итогам создания основ социализма, стало непонимание внутренних возможностей буржуазного перерождения и распада нового строя, содержащихся в самой сущности социализма. То, что видно нам в начале XXI века, когда мы вооружены послезнанием, сложно было сформулировать 80 лет назад.

Например, 12 февраля 1938 года в «Ответе Иванову, Ивану Филипповичу» Сталин писал:

«Но можно ли считать победу социализма в одной стране окончательной, если эта страна имеет вокруг себя капиталистическое окружение и если она не гарантирована полностью от опасности интервенции и реставрации? Ясно, что нельзя.

Так обстоит дело с вопросом о победе социализма в одной стране.

Выходит, что вопрос этот содержит две различные проблемы: а) проблему внутренних отношений нашей страны, то есть проблему преодоления своей буржуазии и построения полного социализма, и б) проблему внешних отношений нашей страны, то есть проблему полного обеспечения нашей страны от опасностей военной интервенции и реставрации. Первая проблема уже разрешена нами, так как наша буржуазия уже ликвидирована и социализм уже построен в основном. Это называется у нас победой социализма, или, точнее, победой социалистического строительства в одной стране. Мы могли бы сказать, что эта победа является окончательной, если бы наша страна находилась на острове и если бы вокруг нее не было множества других, капиталистических стран. Но так как мы живем не на острове, а “в системе государств”, значительная часть которых враждебно относится к стране социализма, создавая опасность интервенции и реставрации, то мы говорим открыто и честно, что победа социализма в нашей стране не является еще окончательной. Но из этого следует, что вторая проблема пока не разрешена и ее придется еще разрешить. Более того: вторую проблему невозможно разрешить в том же порядке, в каком разрешили первую проблему, то есть путем лишь собственных усилий нашей страны. Вторую проблему можно разрешить лишь в порядке соединения серьезных усилий международного пролетариата с еще более серьезными усилиями всего нашего советского народа. Нужно усилить и укрепить интернациональные пролетарские связи рабочего класса СССР с рабочим классом буржуазных стран; нужно организовать политическую помощь рабочего класса буржуазных стран рабочему классу нашей страны на случай военного нападения на нашу страну, равно как организовать всяческую помощь рабочего класса нашей страны рабочему классу буржуазных стран; нужно всемерно усилить и укрепить нашу Красную Армию, Красный Флот, Красную Авиацию, Осоавиахим. Нужно весь наш народ держать в состоянии мобилизационной готовности перед лицом опасности военного нападения, чтобы никакая случайность и никакие фокусы наших внешних врагов не могли застигнуть нас врасплох…»[285]

Здесь мы видим явно ошибочное представление Сталина об угрозах социализму в СССР. По его мнению, опасность реставрации капитализма сохранялась только в лице военного поражения СССР в войне против капиталистических стран. Сталин явно переоценивал достижения строительства социализма, недооценивал угрозы буржуазного перерождения, которое в конечном итоге и погубило СССР, военной интервенции же для этого капиталистическим странам не понадобилось. Именно сохранявшиеся товарно-денежные отношения, разделение труда, социальное расслоение несли угрозу социалистическому строю изнутри, оказавшуюся более разрушительной, нежели угроза извне, со стороны империализма. Конечно, конкретно-исторически Сталин был прав, в 1938 году СССР находился в смертельной опасности ввиду ожидавшейся войны против фашизма. Однако в перспективе неверная расстановка акцентов в данном вопросе имела роковые последствия для судьбы советского социализма.

Хрущевское утверждение о «полной и окончательной победе социализма», означавшее, по сути, полную беспечность по поводу внутренних угроз социализму, уверенность, что, кроме «кучки отщепенцев», никто в СССР буржуазные идеи поддерживать не может, было всего лишь следующим шагом на пути неверной оценки ситуации, данной еще сталинским руководством.