Трубадур: Начинающий артефактор

— Что ж, тогда пойдем.

За дверью был короткий коридор, с одной стороны у него было узкое окошко, напоминающее бойницу, а с другой дверь, через которую мы и вышли, в большой комнате, с огромной кучей дверей и диванами.

— Это — основная комната. Вон те дальние двери ведут вниз, в гостевой зал. Эта, — он указал на дверь, что была рядом с нами, — в мой кабинет. Дальше кабинеты моих подчиненных и комната для слуг.

Я кивнул. Тут царил максимальный минимализм и полумрак из-за того, что практически не было источников света. Ни ковров, ни картин, ни каких-либо других украшений. Просто голые бревенчатые стены и серые диванчики. Мрачновато.

— Идем.

Мы прошли через еще одни двери и оказались на чем-то типа балкона внутри дома. Тут уже было довольно светло, да и парочка цветов стояла. Вниз вели две широкие винтовые лестницы, по которым немедля и спустились.

Внизу стояли люди, и немало. Человек семь.

— Сейчас я тебя представлю прислуге и племянницам, с ними ты будешь больше всего пересекаться, — негромко сообщил Ларион, вмиг заволновавшемуся мне.

Знаете таких людей, которые запросто выступают и общаются перед сотнями зрителей, и замыкаются, смущаются в небольшой компании? Нет? Я из таких людей.

— Мир вам, мэтры! — произнес мужчина, коснувшись лба. Мне пришлось повторить его движение. — Рад представить вам моего почетного гостя — Вито Стефана.

Я от незнания, что делать, слегка поклонился, как это делают у меня.

— Он иностранец, как вы, наверное, догадались, — Ларион, похоже мой жест не понял, но одобрил.

— Здравствуйте, господа, — решил выпендриться я, однако подумал, что это слишком и прикусил язык, исподтишка глянув на бородатого. Тот едва заметно кивнул, не усмотрев ничего, нарушающего этикет.

— Рада познакомиться, Вито Стефан, — вышла вперед высокая женщина, нордической острой внешности. — Я Лукина Валентия, сестра мэтра Лариона Валентия и мать этих очаровательных девушек, — она взмахнула рукой. — Кинария, Миранда и Виктория.

Вышедшие девчонки, а они ими и были, поочередно сделали книксен. Одеты они были в пышные платья, полностью закрыты, с высоким воротом и длинными рукавами, даже перчатки были надеты. Да уж, тут мне там, все строго.

Я снова слегка поклонился, улыбнувшись.

— Скажите, — неожиданно произнесла Лукина. — Ваши родители не из Сильфианита?

— Нет, госпожа. Моя страна далеко отсюда, — да чего вы пристали с этим Сильфианитом? Чем так моя рожа похожа на них? Хотя, может они узкоглазые? Мой дед был якутом, поэтому у меня с матерю узкий разрез глаз, у нее еще скулы широкий были, но мне только глаза передались. В остальном у меня вполне обычная европейская внешность.

— Вот как, — задумчиво протянула женщина.

Так, я не понял, бородатый чего, не рассказал никому что ли? Надо бы с ним поговорить на эту тему потом.

Далее шла прислуга. Управляющий, высоченный мужик, даже выше меня, с суровой внешностью свирепого норманна-берсерка. Далее шли две достаточно немолодые служанки, лет по пятьдесят-шестьдесят, (а я уж губу раскатал).

Девушки мне почему-то казались смутно знакомыми, словно я где-то их видел. Хм, белые сарафаны… Точно! Это ж те, от которых я удирал! Вот тебе и лесные девы…

— Чему вы улыбаетесь, мэтр Вито? — пронзила меня взглядом Лукина. Чего это она?

— Рад познакомиться со столь приятными людьми, госпожа, — почтенно склонил голову я. — Не могу скрыть улыбку от предвкушения общения. Долгая дорога, отсутствие собеседников сказывается на моем состоянии, вот и радуюсь столь простому удовольствию, как общение, — выдал я, чуть ли не на одном дыхании.

Она явно слегка опешила от этого потока слов. Ну, любил читать, писать и выступать, вот навыки и остались. Люблю, точнее.

— Думаю, достаточно Луки, — неожиданно подал голос Ларион. — Стрессоустойчивость высокая, язык подвешен, голос поставлен.

— Ты прав, — неожиданно задорно улыбнулась женщина, вмиг растеряв всю суровость и строгость. — Вы весьма образованы, мэтр.

Ну, как тебе сказать, среднее образование у нас не считается чем-то выдающимся.

— Вы мне льстите, — склонил голову я. — Просто умею складно говорить, причем даже не на вашем языке, — я указал на устройство на голове.

— Это препятствие временное. Наш язык не так уж сложен, думаю вы быстро им овладеете.

— Возможно.

— Гертруда! — прервал беседу Ларион. — Проводи гостя в его комнату.

Служанка приложила руку к сердцу и произнеся: «Следуйте за мной мэтр», направилась куда-то влево, под балкон. Там был высокий проход, короткий коридор и широкая дверь, за которой бы не очень большая комната. Лишь немногим просторней прошлой. Зато тут был стол, окно и… о мой габл! Ванная комната! Шучу. Просто закуток с бочкой, ковшом и бадьей, утром ополоснуться. Печально.

— Туалет на улице за домом, — заметив мой взгляд пояснила служанка. — Помыться можно там же, — шикарно, ничего не скажешь. — Но только если там нет дам, — ну, эт понятно. — Поскольку место открытое, — да вы издеваетесь! — Одежда в шкафу, книги на столе. Если вам что-нибудь понадобится, дерните за эту ниточку, — она указала на короткий шнурок около двери. — Я могу идти?

— Да, конечно.

М-да… Либо я везучий, либо я нашел рояль в кустах. Хм, насколько я помню, попаданцы делятся на два типа: Превозмогатели и нагибатели. Первые обычно на первых днях своей жизни попадаются в разные передряги, выживают, закаляют характер, становятся сильными и т. д., и т. п. Ну, прям как в первый день. Второй тип находит убер учителя или убер хренотень, которая позволяет ему стать непобедимым. Обычно они эволюционируют из превозмогателей, либо сразу ими становятся. Я вот щас не могу понять, что мне делать. Радоваться или готовиться к превозмоганию? Наверное, чтоб ублажить читателя и подбавить напряжения с драмой, мой автор устроит нападение на этот дом, убьет всех, а я «чудом» выживу. Что ж, надо начинать готовиться, хотя… Зачем? Я ж гг.

— О чем задумался? — ворвался в фантазии голос Лариона.

— О квантовом бессмертии и возможностях физического тела взаимодействовать с внешним миром посредством метального контакта с духовной сущностью души.

— Э-э-э… — мужик завис. — Это тебе к магам надо, они подобным занимаются.

Он серьезно?

— …

— Ладно, я чего пришел-то, — он протянул мне книгу, которую до этого держал за спиной. — Ты, как я понял, буквы и звуки выучил. Так что пора переходить на новый этап обучения. Это детская книга, сыну покупал, теперь тебе дарю.

— Спасибо, — взяв книгу, я открыл ее, ну, что-то типа нашего учебника за первый класс. Куча картинок с подписями. Очень полезная штука. Вдруг я почувствовал себя странно, словно что-то важное потерял или забыл.

— מה? ולעזאזל, נראה שהחיוב נגמר.

Приплыли.

Глава 6. Дни тишины прервались… Салками!

Знаете эти прекрасные кадры из кино, когда кто-нибудь из героев сидит в лесочке, на природе и занимается своими делами? Меня всегда мучил вопрос: какого черта их не кусают всякие кровососущие насекомые? Вот серьезно? Почему режиссеры вводят людей в заблуждение красивой картинкой, идиллию которой не нарушают чертовы комары? К чему я это, к слову… Я сейчас сижу на небольшой полянке и мучаюсь от того, что ненавистные кровососы никак не могут оставить меня в покое. В очередной раз снизив их популяцию на одного хлопнув себя по руке, я грустно посмотрел на причину своего пребывания на этой достаточно очень красивой. Да и причина тоже была красивой, точнее красивыми.

Ларион заставил меня следить за его племяшками, правда взамен пообещав достать пару новых книг по языку. М-да… Никогда бы не подумал, что буду за пару сотен листов с умными словечками буду нянчиться с детьми. Ладно, не совсем детьми, но сути это не меняет. Да и не совсем нянчиться… В общем, меня вежливо заставили последить за девочками, чтоб они не убежали куда или не вляпались. А они могут, несмотря на то, что они уже во вполне сознательном возрасте, пятнадцать лет как-никак, разум у них еще как у маленьких девочек. Впрочем, скорее всего это от скуки, вот и лезут куда не попадя. Раньше за ними солдаты бегали, сейчас пришла моя очередь.

Сейчас они играли в подобие резиночек, увлеченно прыгая туда и сюда. Хе, некоторые девушки из моего мира в их возраста интересовались попрыгушками, но далеко не на резиночке.

Я поднял взгляд в небо. По небу плыли облака. Оставляя за собой лишь белый след в бесконечно голубом верху. Жара. Нет, серьезно, сейчас довольно жарко, несмотря на то, что здесь сейчас осень. Деревья все стояли желтые, золотом листьев блеща на солнце. Вспомнил Лермонтова:

— Листья в поле пожелтели, и кружатся и летят; Лишь в бору поникши ели зелень мрачную хранят.

— Красиво, — раздался позади меня голос. — Но больше практикуйся в нашем языке — у тебя еще слишком твердое произношение.

— Обязательно. Но мне нравиться мой акцент, — не оборачиваясь ответил я, вставая. Это была Лукина Валентия, похоже, пришла проверить как происходит наблюдение за ее чадом.

— Как знаешь, — она подошла ближе. — Что это было?

— Стихотворение, точнее отрывок. Про осень.

— Сам сочинил?

— Нет. Великий поэт моей страны. Оно посвящено осени.

— Великий? — несколько удивленно глянула на меня женщина. — Он свершил что-то?

— Он записал себя в историю, написал множество гениальных произведений, развив ими литературу и язык.

— И все?

Пришло время удивляться мне.

— А надо что-то еще?

— Ну, хотя бы там королю жизнь спасти… Или он писал оды в его честь? Тогда понятно, почему он остался в истории.

— Что? Нет! Причем тут король? Он то как раз и не очень любил Лермонтова…

— Кого?

— Поэта великого.

— А-а-а…

— Так вот. Как раз-таки наоборот, Лермонтов не был любимцем императора. Поскольку часто писал… ну, не особенно лестные высказывания. Первое стихотворение, которое его прославило, вообще было обвинительным.

—Ну, оно и понятно, — усмехнулась Лукина. — Небось его чуть не казнили?

— Нет. Он был дворянином и служил в армии…

— Правда? Дворянин и солдат писал стихи? Удивительно! Какая странная у вас страна, — она поцокала языком, аккуратно присаживаясь на траву.

— С этим не поспоришь, — грустно улыбнулся я, тоже садясь. — Очень странная. Ее либо люто любят, перегрызая глотки врагам и перекрывая грудью амбразуры, либо нещадно хают, мечтая уехать поскорее. Середины нет.

— Скучаешь? — несколько сочувственно спросила Лукина.

— По стране-то? Нет. Сейчас там такой бардак… А вот по родным и друзьям — да. Очень. — я вздохнул. — Если честно, впервые испытываю подобное чувство, и не сказать, что оно мне нравится.

— Я тебя понимаю, — Лукина села в непотребную для воспитанной дамы позу — обхватив колени. Задумалась, наблюдая за своими дочками, и как-то отстранено спросила: Как тебе тут?

— Почти привык.

Месяц. Забыл сказать, что провел здесь месяц. Выучил язык на среднем уровне, познакомился со всеми, кем можно, облазил окрестности. Теперь скучаю. Мда… Иные попаданцы уже миры спасают, королевствами правят, ну, или пытаются выжить, а я просто сижу, учу язык и брожу туда-сюда.

— К чему? — она повернула голову ко мне, с интересом взглянув.

— К размеренной жизни, — наткнулся на непонимающий взгляд, решил пояснить: Обычно я постоянно чем-то занимался там, куда-то шел, что-то делал. Редко приходилось сидеть на месте. И так жило абсолютное большинство чего-то хотевших людей моего мира.

— Хм. А ты чего хотел?

— Стать известным, — пожал я плечами. — Остаться в истории, быть всегда при деньгах. Чтобы люди знали, что я существую на свете.

— Зачем? — удивление свободно читалось в глазах Лукины.

— Тщеславен, наверное, — улыбнулся я. — Но, я всегда любил что-то делать и делиться этим со всеми. Нарисовал что-то, показал это друзьям. Написал — показал. Правда, некоторые стали называть меня хвастуном, но… скорее всего так и было. Потом я очутился на сцене. Стал выступать, играть в постановках, быть ведущим, петь. Мне это нравилось и нравилось безумно. Стоять после выступления и слушать овации, наблюдать за лицами людей, чувствовать, что ты поделился с ними эмоциями, — зажмурившись, вспомнил последнее свое концертное выступление. Аплодисменты, свет софитов, что слепит глаза и крики «браво!». Незабываемые эмоции.

Рядом послышался короткий смешок Лукины.

— Ты был уличным артистом? Чем же тебе нравилось петь и танцевать на забаву публике? Это же удел шутов, скоморохов и трубадуров.

Ее суждение меня несколько оскорбило, однако сделать я ничего не мог — на таком уровне тут театральное и музыкальное творчество. Наслушался уже, да и видел пару раз местных актеров с певцами. Тихий ужас просто. Эмоции показывают навыпят, настолько гротескно, что больше напоминает кривляние обезьян перед зеркалом. Сценарии постановок тоже незамысловаты, как и местные песни. Ни разу не встретил тут что-то, что выбивалось бы из сюжета про доярку Лолину или подвига какого-то рыцаря или короля. Я, конечно, утрирую, были тут и достойные произведения, но их было можно пересчитать по пальцам одной руки.

— Я понимаю твой скепсис. Но мой мир в этом плане шагнул куда дальше вашего, уж поверь.

В ответь я услышал лишь скептичный смешок. Который и был последней каплей, переполнившей чашу моего терпения.

— Ладно, раз уж ты не веришь, давай я тебе кое-что расскажу. На днях тут ради практики перевел со своего языка.

— Давай, — с улыбкой произнесла Лукина. — Хоть время убьем.

— Ну, ну, — я вскочил с земли, встав перед ней. — Михаил Юрьевич Лермонтов!

Я не унижусь пред тобою;

Ни твой привет, ни твой укор

Не властны над моей душою.

Знай: мы чужие с этих пор.

Ты позабыла: я свободы

Для заблужденья не отдам;

И так пожертвовал я годы

Твоей улыбке и глазам,

И так я слишком долго видел